Мелодии чувств

Холодная комната. Холодная постель. Ледяная душа. Или её отсутствие, как считают некоторые, со стороны наблюдающие за главой Цзян. Шепчут о нём какие-то несусветные речи, пронзают любопытными взорами каждый жест и подсыпают свои додумки к истине. На собраниях Цзян Чэн не чувствовал себя свободным. Его крылья находились в оковах и дальше, на протяжении долгих дней, пока ровный диск солнца не закатится за тонкую линию горизонта. При первых звёздах покоя нет. Лишь сойдёт сдержанность, упадут тяжёлые цепи и пропадёт в комнате уставший вздох — тоска грузным валуном облокачивается на напряжённые плечи, давит их к земле, пропитанной сыростью и запахом могил. Цзян Чэн падает на постель, не согретую ласковыми улыбками. Ему холодно, но больше внутри, чем на коже, покрытой мурашками, чем на щеках, по которым давно не бегают слёзы, уже забытые, все проплаканные в прежние года. Свинцом веки закрывают антрацитовые глаза, пока дрожащие в сумерках ладони, огрубевшие от поединков, разыскивают одеяло. Оно не укроет от боли, воспоминаний, градом падающих откуда-то свыше. Но иллюзию безопасности создаст. — Шиди, чем ты занят? — бормочет Вэй Ин задорным голосом, разместив острый подбородок на плече. Цзян Чэн хочет уклониться от прикосновений друга, змеёй вьется в чужих руках, обернутых вокруг его талии, но сдаётся почти сразу, на самом деле не желая никуда уходить, не собираясь прогонять назойливого парня позади. Тот ластится, прижимаясь к спине, щекочет губами бледную шею, а Цзян Чэн всё сильнее напрягается и текст в голове не ложится, а ведь строчку он перечитывает уже четвертый раз. — Учу правила. И тебе бы не помешало! Не надоело ещё нагоняй получать от Наставника Лань день за днём? Позорище ты, ясно? Что люди скажут о нашем ордене, подумал хотя бы? — Цзян Чэн носом утыкается ближе к книге и теперь не может припомнить какое правило по счёту это было. Шёл круг не первой сотни, а однотипные строчки встречались слишком часто, чтобы сложиться в единую кашу. Возмущенный Цзян Чэн слышит за своей спиной чистый, как течение лесного ручья, смех и более крепкие объятия. Злится лишь сильнее, отпихивая от себя Вэй Ина всеми способами,— Усянь! Отцепись от меня наконец-то! Чтоб тебя демоны пожрали! А если зайдет кто, а? Да хватит! Прекрати! Пре-! Вэй Ину смелости и наглости не занимать. И он как никто другой знает, что за большую часть шалостей он не получит наказания. И вместо благоразумных ответов виноватым тоном, вместо того, чтобы рядышком сесть с собратом и зубрить тексты сухих правил, он опрокидывает Цзян Чэна на тонкую циновку, наваливаясь сверху, подняться не давая. — Шиди, ну шиди. Хватит ворчать, ты ничем не хуже старика Цижэня. Тебе бы ещё бородку, вот такую длиннющую, вообще один в один получится,— Вэй Ин хохочет, удерживая рвущиеся на свободу запястья, рассматривая злость и обиду в глазах напротив, таких красивых. С любовью вслушивается в ругательства, столь разнообразные, до невозможного все знакомые. Так часто их приходится слышать, что самым интересным становятся лишь губы, такие манящие, интересно дрожащие от нетерпения, пока мысли складывают новое, более оригинальное оскорбление. Но не успевают высказать его, Вэй Ин оказывается быстрее, прижимаясь своими губами к уху Цзян Чэна. — Ты молодец, шиди,— шепчет он, а Цзян Ваньин замирает, прислушиваясь к исчезнувшим звукам. Возмущение волной смывает, оставляя морские раковины непонимания и немного, совсем капельку смущения. А Вэй Усянь продолжает. — Ты такой старательный. Я никогда не стану даже капельку похожим на тебя. Ты гордость клана. Люди, видя тебя, твои труды, стремление к вершинам, не скажут ничего дурного о нашем клане. Ты тот наследник, о котором можно мечтать. Ты тот, кто может захватить все мечты,— Вэй Ин всё бормочет и бормочет, а его губы слишком близко к алому уху, они целуют нежную кожу и чувствуют бег мурашек по телу друга. Усянь так мягок в своих речах, в голосе. Нежность внезапная, и давящая всю грудь, освобождается лишь через поцелуи, которые парень сыплет так часто, начиная клевать губами всё, что только попадалось ему. А Цзян Чэн неистово краснел, задыхался от смущения, сраженный похвалой, резкой лаской. Он не был готов, не успел выстроить вокруг себя барьер с копьями, и теперь медленно умирал, растекаясь в объятиях, как комочек нежного пирожного под палящим солнцем. Языки света ласкают, греют, губы Вэй Ина действовали также. Глава Цзян сжал ледяными руками простынь. Раздался жалобный треск, поползли тропинки расходящегося по сторонам шёлка, а тяжёлое дыхание мужчины врезалось в отдалённые стены, перекрывая любые лишние шорохи. Он мычал сквозь гущу тернистого сна, сжимал до побеления обветренные губы. Одинокая капля холодного пота сбежала по виску, очерчивая видневшиеся вены, набухшие, словно готовясь к извержению вулкана. Мрак комнаты сужается вокруг одной лишь фигуры, страдающей на постели в бездне кошмаров, сладостно убивающих все попытки забыть, отречься от прошлого. — Мой шиди самый красивый,— Вэй Ин первое слово произносит с особым значением и целует друга в кончик носа. Заглядывает в глаза и радуется, встречая в них такую же нежность и любовь. Это радует. Он продолжает. — У моего шиди самые сильные руки. Ими он так умело держит меч, лучше всех стреляет из лука, но больше всего эти руки нравятся мне на моём теле,— Вэй Ин говорит так искренне, пока за каждым законченным словом следует лёгкий поцелуй на костяшки пальцев, на дрожащие запястья. Цзян Чэн хочет зажать себе уши и убежать куда подальше, но не может, лежит покорно и ловит каждую сказанную фразу. Навеки запирает её в своем сердце, чтобы вечерами прокручивать в памяти, верить всему, что было произнесено. — Ты хорошо справляешься со всеми поручениями,— Вэй Ин заключает вместо поцелуя лёгкий укус на кадыке и мурлычет под нос какие-то ласковые слова о Цзян Чэне. Тот больше слушать не может, он весь сгорел изнутри, придушенный стыдом, оживленный любовью. Вэй Ин, думающий, что одолел друга в этой схватке, бдительность свою усыпил, не думал более ни о чём, кроме как о царящем покое. А Цзян Чэн перевернул его, оказавшись сверху. Лохматый, красный и злой из-за смущения, возбуждённый из-за сильнейших чувств. Он не так осторожен и медлителен, он целует быстро, кусает рвано, а пальцы сжимают побольнее, пока Вэй Ин нарочно громче охает, смеясь, продолжая болтать без умолку. Комментирует каждое действие Цзян Чэна, хвалит любой его поцелуй, превозносит его, как сочинитель поэмы, расписывая военные подвиги. Цзян Чэн дышит полной грудью, жмурится, утопая в блаженстве. Крик разносится вдоль серых стен, покрытых редкими пурпурными узорами. Цзян Чэн распахивает глаза, рывком поднимается в постели. На дрожащей от холода и ужаса коже не чувствуются недавние поцелуи, подаренные горячими, чуть влажными губами. Щёки не розовеют из-за нежных речей, а шумный смех не отдавался эхом по коридорам резиденции. Цзян Чэн падает обратно на подушки, закрывая ладонью глаза, будто желая скрыть от разума те иллюзии прошлого, подкинутые так подло спустя многие года. — Я же просил тебя отцепиться. Какого чёрта ты продолжаешь портить мне жизнь?! Просто уйди. Оставь меня наконец-то, прошу,— надрывным голосом кричит Глава Цзян в пустоту и хрипит, теряя воздух, утопая по самое дно в своём тоскливом омуте, где посреди воды, охраняемый самыми грозными воспоминаниями, как император чёрствого сердца, хранится полумертвый силуэт. Никогда Цзян Чэн не прогонит Вэй Ина всерьез. Оставит в своём сердце его улыбку, его предсмертный взгляд.