Свой среди чужих

      Кацуки сидел в кабинете директора, на него было направлено несколько немигающих взглядов. Они зажимали будущего героя в ловушку, заставляли скалить зубы и умолять себя для того, чтобы не начать ругаться.       Его принимали за очередного злодея под прикрытием, но в глазах Бакуго это было чистым бредом. Потому что он всегда желал славы, как у Всемогущего, и ненавидел злодеев.       — Как ты связан с Лигой злодеев?       — Никак. Разве раньше я не говорил то же самое?       — Мы хотим знать правду.       — Ублюдки. Хотите знать правду — получайте. Я никак не связан с Лигой злодеев.       — В нашем отчете указано, что ты несколько раз уходил из общежития на выходные, но в своем доме за все прошедшее время не появлялся.       — Я ночевал у своей девушки. Теперь захлопнитесь или мне в трусы для проверки полезете?       Кацуки вспоминал время, проведенное с Наоки.       Ее потеплевшие белые глаза, которые дрожали каждый раз, когда он обнимал ее. Тонкие руки с длинным пальцами, всегда холодные и твердо держащие иглы с отравой. Длинный шрам, проходящий через левый глаз, ставший ему таким привычным, по которому ему нравилось проводить пальцем.       Он вспоминал пробирающиеся в комнату солнце, лучи которого всегда раздражающе отражались именно на лице Бакуго из-за дыр в окне. Небольшой холодильник, практически полностью заполненный разного цвета банками с самодельными этикетками. Даже вонь в квартире, которая не уходила сквозь открытые окна.       Все казалось ему таким родным и привычным.       И все оборвалось в один момент.

***

      Кацуки закашлялся и, открыв глаза, увидел перед собой руку Киришимы и ватку, которая пахла нашатырным спиртом. Рядом с ним сидела Эри, ее глаза потерянно бегали по незнакомой комнате, а по всему телу выступали вены.       — Что произошло? — Эйджиро потряс друга за плечо, приводя в чувства. Его глаза были сосредоточены на глазах самого Кацуки, который все еще не мог полноценно двигаться из-за отравления. — Кто это был?       Бакуго промычал что-то непонятное про себя. Что-то про фигуру, которая разбила окно и отключила будущего героя так быстро, что он даже не успел отреагировать. Сознание возвращалось слишком медленно, смутными картинками и наслаивающимися друг на друга голосами.       Кацуки зашипел от режущей боли в ноге, когда попытался встать. Киришима подставил ему свое плечо, и будущий герой повернул ногу в сторону. Бакуго оскалился, когда увидел все еще находящуюся в теле иглу, на месте введения которой взбухли и пульсировали вены. Он захотел оглядеть комнату, чтобы узнать количество находящихся в ней людей, но заплывшие пеленой глаза запретили ему это сделать.       Он еле успел повернуть голову, чтобы не испачкать друга, так как к горлу слишком быстро подкатил ком. Горло Кацуки прожгло. Он машинально раскрыл рот и позволил организму опустошить свой желудок.       Кацуки еле поднял дрожащую руку и вытер слюни, сопротивляясь еще одному рвотному позыву.       — Киришима, Иида, отведите его в медпункт. Не вынимайте иглы, это может быть опасно, — сквозь звон в голове Бакуго разобрал слова Аизавы. Разбуженный учитель прямо сейчас стоял перед ним и осматривал комнату. — Осторожно, не наступите на осколки.       Пока две пары рук несли потерявшего силы светловолосого героя к нему постепенно возвращалась ясность ума и четкость зрения. К середине дороги он уже плелся самостоятельно под ругательства Ииды о том, что Бакуго сейчас ослаблен и так напрягаться не стоит.       Абэ отравила его, оставила Эри и сбежала.       Кацуки переводил взгляд с дороги на Киришиму, который смотрел на него с долей сожаления и искрой в глазах. Как будто он радовался тому, что был прав. Как будто, не будь сейчас с ними старосты, начал бы галдеть о том, что связываться с отравительницей изначально было не лучшей идеей.       Кацуки подумал, что ответил бы ему фразой про Хотару.       О его связи со злодейкой из Лиги знал только красноволосый друг и его блондинистая подруга, и Бакуго уже не был уверен, что в решающий момент они оба будут держать рот на замке. Он видел, как Киришима стиснул зубы и почувствовал тяжесть в его взгляде, но что-то все равно оставалось другим.       Более темным и гадким.       Что-то похожее на предательство.       Он вспомнил один из вечеров, проведенных на кухне Наоки, когда в ее белых глазах отражалось закатное солнце, делая их ярко-оранжевыми. Как пламя, что разгорелось между ними, быстро вбирающее из пространства кислород лишь для того, чтобы сжечь его и оставить после себя тлеющие угли.       Она округлила глаза, приподняла брови и в целом выглядела растерянной и удивленной, когда Кацуки как бы невзначай бросил удочку, сказав, что Наоки вполне могла бы выполнять какие-то скрытые миссии и быть полезной для общества. Потому что он уже знал, что она была довольно исполнительной и умела смешиваться с толпой.       Наоки тогда улыбнулась, а после развела руками, как будто извинялась перед ним. Ее глаза потухли, когда девушка повернулась к нему всем корпусом. Она протянула к нему руки и спросила, знает ли о том, сколько жизней забраны ей. Абэ все еще выглядела живой в его руках, купаясь в свете заходящего солнца, но ее сердце замедлило свой ритм.       Она сказала ему, что умеет только отравлять.

***

      Когда Наоки вернулась домой, ее внутренности скручивались, образуя тугой узел, готовый вот-вот разорваться и распространить гниение по всему телу. Тонкие руки Абэ непривычно дрожали, колба выскользнула из них, и зеленая жидкость со сладким запахом растеклась по покрытию пола, разъедая его меньше, чем за секунду. Она потянулась к лицу, горячему от волнения и испачканного в ее собственной крови.       Ноги перестали держать Наоки, и легкое тело осело на пол, соскользнув по стене. В ее висках отдавался бешенный ритм сердца, а легкие горели от недостатка кислорода. Напряженные руки потянулись к неприкрытым одеждой местам — шее и лицу — расчесывая и пуская кровь.       Она не обрабатывала новые раны, потому что знала, что в ее сердце уже было занесено заражение.       Оно было таким же, как жидкость в колбе, разлившаяся минуту назад — обманчиво сладким и теплым. Но сладость была не собственной, она была обманчивой, приторной лишь для того, чтобы приманить к себе как можно больше пчел, как мед. И тепло ее было не собственным, а кисло украденным у кого-то другого, кто действительно его заслуживал, как солнечные лучи, падающие на подоконник.       Оно разъедало так же быстро, оставляя после себя лишь открытую рану, шипение и горечь, стремительно расходящуюся по всей площади и заражающее ее.       Наоки практически услышала хруст, исходящий откуда-то изнутри. Как будто только что нечто раздробило ее кости и проткнуло загнивающее сердце. Ее тело залилось чем-то вязким и обманчиво сладким, но Абэ все еще чувствовала горечь на кончике языка. Желудок Наоки прилип к внутренним стенкам и протяжно заурчал, как будто она была голодной.       Ты не пустое место для меня.       Вопль Наоки пронзил тишину улицы и разорвал рамки между реальностью и ее бушующим воображением, как назло именно сейчас подкидывающим воспоминания. Она схватилась руками за голову и сжала ее в попытках проломить череп, потому что голос молодого человека не могли выдержать ее ушные перепонки.       Наоки была слишком громкой для того, чтобы услышать шуршание рядом с собой, а ее белые глаза слишком плотно затянула пелена для того, чтобы увидеть проникающий в квартиру свет от мигающей лампочки в коридоре. Она стиснула зубы, а потом прикусила губу так сильно, что могла разорвать ее.       Ты никогда меня не разочаровываешь.       — Хватит, хватит! Я тебя разочаровала!       Ее руки вновь потянулись к щекам, расчесывая несуществующие гнойники и разрывая тонкую светлую кожу. К горлу Наоки подкатил ком, слишком быстрый и мерзкий на вкус, но чья-то рука легла на ее шею сзади и надавила, заставляя повернуться в сторону и не запачкать рвотой одежду.       Я доволен тобой.       — Нет, нет, нет. Ты не доволен мной!       Вытекающая из ее глаз кровь прожгла лицо и заставила зажмуриться, а после биться из стороны в сторону. Глаза Наоки пульсировали, боль отдавалась в каждой клетке ее тела, как будто подсказывая и пытаясь показать ей правильность и неправильность принятых решений.       Она напомнила каждую совершенную ошибку и нисколько не отрезвляла, показывая цветные пятна со светлыми колючими волосами, узенькими карими глазами и длинными холодными пальцами, которые медленно перебирали ее волосы, а после толкались в рот. Сердце Наоки ударилось о грудную клетку, выбивая воздух из легких и практически ломая ребра.       — Прекрати! — Абэ вцепилась в покрытие пола, раздирая его и ломая ногти. — Замолчи! Хватит, хватит!       Твои глаза — самое красивое, что я когда-либо видел.       Вой Абэ наполнил квартиру, оглушительно громкий и отскакивающий от стен и предметов в комнате. Ее слезы смешивались с кровью, идущей из обеих глаз, они разбавляли красную жидкость, но не охлаждали ее. Наоки думалось о том, что в этом мире все было несправедливо. Герои, злодеи, будущее и прошлое. Голову Абэ пронзила мысль о том, что было бы неплохо прямо сейчас убить кого-то, лишь бы очистить мысли.       Почему все случилось именно так?       Колени Наоки задрожали, когда она попыталась встать. Она точно помнила, что не так давно изготовила особый яд, который стоило разбавить несколько раз, прежде чем тестировать на себе и добавлять в иглы. Он получился слишком концентрированным и слишком пахучим.       Слишком опасным.       На затворках ее сознания прояснились картинки с лицами некогда живой семьи. Ее старший брат улыбался, смотря видео с интервью Всемогущего, глаза парня сверкали, когда он говорил, что хочет быть таким же, как он. В памяти все было смутным и покрытым пеленой, но в голове Наоки все равно звучал чей-то голос, пока откуда-то сверху надавливали, запрещая ей встать.       — Я здесь, Наоки. Все хорошо.       Но если тот герой тоже хочет защищать близких — кто тогда прав?       Теперь Наоки точно знала ответ на этот вопрос.       Никто.       Никто и никогда не был и не будет прав, потому что каждый будет защищать то, что дорого его сердцу. Потому что каждый будет бороться и отстаивать свои идеалы. Этот мир не узнает счастья, пока распад и гниение не доберутся до всего живого.       — Они забрали Эри.       Она сжимала ворот темного плаща, оставляя мокрые пятна из своей слюны, смешанной со рвотой, потому что девушка даже не думала о том, чтобы вытереть лицо. Пачкала кровью и заливала слезами плечо, которое ей давным-давно подставили, и крепко сжимала запястье руки, которую ей когда-то протянули.       Я обещала защитить тебя, даже если для этого мне придется попрощаться с собственной жизнью.       Наоки осенило.       Она попрощалась с жизнью не в тот момент, когда ее губы встретили губы будущего героя. Не в тот момент, когда она встретила в загаженном районе девочку, отбивающуюся от стражей порядка. Даже не в тот момент, когда впервые убила.       Она перестала жить свою жизнь, когда герои не смогли защитить самого дорого ей человека.       Ты просто глупая девчонка, которая не понимает, чего хочет.       Нет, Кацуки, Наоки всегда понимала, чего хочет. Она не хочет быть героем, спасать загубленные судьбы или даже существовать, будучи гражданской, посещая обычную школу и бегая домой после уроков, чтобы помочь матери с ужином.       Наоки хочет одобрения, хочет знать, что человек рядом с ней поддерживает ее идеалы, хочет быть податливой и чтобы ее гладили по голове. Она хочет похвалы, хочет, чтобы кто-то держал ее в своих руках и отдавал указы. Наоки не существует для себя. Ни пару месяцев, ни год и ни семь лет.       Наоки просто девочка, которая хочет быть куклой, которую кто-то будет вести за собой.       Но моя семья — ты!       Воздух в легких спирает, гниет и издает отвратительный запах, не дает сделать полноценный вдох, но Наоки давит из себя усмешку. Оскал забирается на ее лицо, и девушка обнажает зубы, когда слишком широкая улыбка делит ее лицо на две части.       — Она говорила что-то про семью, — Абэ бормочет в ткань испачканного плаща и облизывает губы. Ее взгляд проясняется, и глаза наконец замечают отсутствующую ручку двери и кучку пыли на полу. — А у самой ее никогда не было. Она не понимает, каково терять, как и не понимает радость от приобретения чего-то стоящего. Почему она говорит так уверенно о том, чего никогда не касалась?       Девушка меняет положение, обеими руками обхватывая шею молодого человека. Она не дрожит, потому что знает, что ждет ее в будущем. Ей обязательно все простят, позволят остаться рядом и даже будут садить к себе на колени, потому что каждому приятно иметь хвостик, слепо идущий по следам.       Холодные и большие ладони обхватывают ее крепче, чем когда-либо, и Наоки практически слышит, как рядом с ее ухом образуется ухмылка.       — У нее никогда ничего не было, — истерика в голосе Наоки затухает, и девушка снова слышит привычную сталь в нем. — Она всегда все получала от кого-то просто так. Она получила от меня дом и семью, а благодаря тебе расположение героев и место под солнцем. Забавно, не так ли? Как приятно видеть благодарную улыбку, а потом слышать о том, что она тонет в собственных слезах, бросив меня и ожидая, когда я одумаюсь.       Он обхватывает лицо Абэ двумя руками, перемещая его так, чтобы оно оказалось напротив его собственного. Его ладони все еще голые, несущие за собой распад и смерть, но Наоки сама подставляет голову под прикосновения, кажется, совсем не боясь превратиться в пыль.       — Они так хотят помочь там, где не надо, — Шигараки заглядывает девушке в глаза, радужки которых по-прежнему остались холодными и белыми, с пеленой, в которой было тяжело разглядеть такие же белые и спокойные сейчас зрачки. — Тебя уже поздно спасать, не так ли, Наоки Абэ?       Слова больше не застревают в горле Наоки. Она чувствует себя грязной и гнилой, болеющей и преданной, но почему-то сейчас в ее душе распускается такая легкость, которой девушка не чувствовала с момента смерти ее брата. Наоки понимает, что свободно дышит, что на ее шее и руках больше нет цепей, а на сердце груза, грозящегося разорвать его.       Лишь потому что оно уже давно было раздавленным и лишь иногда подающем признаки жизни.       — Поцелуй меня, Томура. Позволь мне остаться рядом с тобой. Я покажу, насколько могу быть полезной и преданной.       Наоки знает, что ему не нужно предлагать дважды. Знает, что сейчас может зарыться пальцами в сальные голубые волосы и царапать кожу головы. Знает, что должна быть ведомой и с радостью примет эту роль. Знает, что может позволить себе касаться свежих ран на шее и открыть рот, чтобы впустить чужой язык и разделить вкус желчи, больше не вызывающий тошноту.       Она примет все, что Шигараки ей даст, и будет не против, если он в ответ возьмет больше положенного.       Наоки примет любое наказание и стойко выдержит его, потому что после полученных травм молодой человек сядет рядом с ней и погладит по голове даже когда она будет хрипеть от недостатка кислорода и сдерживать рвоту.       Теперь Наоки понимает, что у нее есть доля своей власти над ним. Он может издеваться, толкать в нее пальцы или целовать шею, зная, что она этого не хочет, но после все равно предоставит место рядом с собой, потому что человека преданнее, чем Наоки, Томура никогда не найдет.       Потому что место рядом с ним всегда было и будет принадлежать ей.

***

      Кацуки чувствовал себя так, будто его лихорадило, будто его тело и разум отторгали все происходящее, вызывая головные боли и скрип в области сердца. Он писал, но ни одно из его сообщений не доходило до адресата. Он пытался позвонить, но номер больше не был зарегистрирован в сети.       Кацуки чувствовал себя так, будто он взаправду был болен.       Он сбежал из общежития в ту же минуту, как ему позволили это, ссылаясь на помощь родителям с перестановкой в квартире. Его не волновал осуждающий взгляд Киришимы и рука Ииды, старающаяся удержать в помещении хотя бы одну минуту. Бакуго поклялся, что, продержи его одноклассник еще хотя бы секунду, он бы к чертям сломал ему кости.       Он был потерян и был в ярости, когда добирался до маленькой квартиры с обшарпанными стенами, в которой проводил выходные последние несколько недель. Бакуго все еще был осторожным, он натягивал капюшон так низко, как только мог, и старался бродить по переулкам, огибая зону видеонаблюдения.       Кацуки тяжело дышал и обещал взорвать это небольшое здание, наплевав, живет здесь кто-то помимо Абэ или нет. Потому что он четыре дня был выведен из строя, не мог нормально двигаться и видеть из-за яда, происхождение которого не смогла объяснить эскпертиза, а после еще и не мог связаться, потому что Наоки успела сменить номер телефона.       Потому что она отравила его и оставила в комнате ребенка, который говорил, что почти ничего не помнит. Потому что Наоки ничего не объяснила, вместо этого отдавая предпочтение отточенному плану действий: отравить и сбежать.       Кацуки хотел постучать, но увидел, что дверь была приоткрытой. Он хотел потянуть за ручку, но она отсутствовала.       Его сердце, подвешенное над обрывом, опасно качнулось из-за появившегося ветра, а появившийся жар грозился разорвать веревку, обрекая его мучиться в самом пекле. Кацуки нахмурился, сглотнул накопившуюся слюну и вошел.       Глаза будущего героя были внимательными, а плечи оставались напряженными, когда он переступил порог квартиры. Она не залилась искусственным желтым светом от висящей в коридоре лампочки, потому что та оказалась перегоревшей.       Его сердце дрогнуло, потому что он ничего не услышал и не увидел.       Кацуки прошел внутрь, преодолевая расстояние до кухни двумя широкими шагами. Его легкие перестали выполнять свою работу, а биение сердца отдалось в висках, потому что все содержимое квартиры было обращено в пыль.       Она оказалась совершенно пустой и холодной, как и глаза девушки, которая когда-то жила здесь.       Не было колб, которые Наоки отмывала в ванной комнате, не было небольшой лаборатории, которая ранее стояла на кухне, ее одежды, личных вещей вроде расчески. В пыль была обращена даже кухонная тумба, к которой Бакуго когда-то прижимал Наоки и крепко целовал, забираясь руками под футболку. Единственным доказательством того, что здесь совсем недавно жила отравительница, была так и не успевшая выветриться из квартиры вонь.       Его тело сковало, как если бы каждая мышца оказалась обернута колючей проволокой и он рисковал разорваться при малейшей попытки двинуться. Вокруг его горла обернулась рука, заглушая все возможные звуки и не дающая издать малейший крик, выругаться или зарычать. Кровь понемногу начала сворачиваться, оставляя бегающий по телу холодок.       Кацуки подумал, что она снова сделала то, что умеет лучше всего.       Она несла за собой лишь смерть, мучительную, с пеной изо рта или дрожащими конечностями. Приходящую резко, как удар в голову или очередное попадание в болевую точку. Кацуки почувствовал, как его тело стало тяжелеть, а ноги подогнулись сами собой, как если бы его отравил стоящий в помещении запах, но Бакуго успел к нему привыкнуть.       Их отношения изначально были свободным падением.       Потому что он чувствовал легкость, за которым обязательно должен был быть удар об землю. Он бы разрушил все его конечности, разорвал мышцы и превратил мозг в кашу. Но это был не обычный полет или очередное отравление от рук Наоки. Она сделала нечто хуже.       Отравила его сердце.       Заставила чувствовать прорастающее изнутри гниение. Оно цвело, заполняло каждую вену и не позволяло себе кровоточить, держа весь процесс незаметным для других глаз. Оно все время было там, за каким-то мягким, плюшевым и теплым чувством, которому Кацуки позволял развиваться внутри и потакал, как и сама Наоки.       Оно просто готовилось. Собирало силы и взращивало новые ростки. Ждало момента, когда на задний план отойдет волнение или вскроются все карты. Когда кому-то из них придется выбрать, кто действительно был своим и к кому можно было приходить по ночам, зализывая раны.       А кто был чужим. С кем нельзя было контактировать, поддерживать общение, слушать, пытаясь проникнуться и забраться под кожу. Чьим идеалам нельзя было следовать и за кем запрещено было идти.       Кацуки услышал треск.       Кацуки почувствовал, как трос, держащий его сердце над пропастью, оборвался.       Он сделал глубокий вдох и заставил себя встать, запрокидывая голову, чтобы сдержать слезы, и сжимая руки в кулаки, чтобы контролировать внезапно подступающую злобу.       Его сердце ухнуло, далеко и глубоко, а потом тело Бакуго содрогнулось, как от разряда, потому что сердце наконец достигло дна и разбилось, оставляя после себя кровоподтеки и месиво. Кацуки внезапно подумал о том, было ли это согревающее и мягкое чувство последним, что он испытает в жизни?       Из глубины наконец вырвался всхлип.       Кацуки стиснул зубы и задушил в себе это чувство, потому что плакать из-за девчонки было для него унизительным.       Но он все еще оглядывал комнату и слишком тяжело дышал. Ему виделась Наоки в мягком свете закатного солнца, которая жалась к нему в ответ. Виделись белые и пустые глаза, в которых он смог отыскать дрожащую и обиженную душу. Он вспомнил первую стычку в академии, тот неловкий поцелуй на полигоне, как она рвалась в бой раз за разом и вставала с грязного асфальта несмотря на то, что кожа на ее коленях была стертой в кровь. Он вспомнил, как она ответила ему взаимностью еще до того, как признала это на словах.       Спасибо.       Но у нее был Шигараки Томура. Злодей, который заменил ей семью и научил жизни. В руках которого она не тряслась, хотя должна была бояться распада. Он подхватывал ее ослабевшее тело, вкрадчиво говорил с самим Кацуки и даже замел следы преступления.       Мы тоже были детьми.       Правильно, но Наоки все еще оставалась ребенком. Она была обиженной, забытой героями и брошенной на произвол судьбы родителями. Она стискивала Кацуки в своих объятиях и тянулась к нему в ответ несмотря на то, кем являлась. Она позволила ему приходить в ней домой, спать в одной постели и рассказала, каким было ее детство.       Правильно, Кацуки думал, все должно было так произойти. Наоки одумается, поймет, что с Шигараки ее не ждет ничего хорошего, и сама придет к героям. Потому что Наоки отличалась от других злодеев. Она умела прощать, заботиться и подставлять себя под удар во благо других, более слабых.       Он повторил про себя это еще раз, потому что разум твердил ему, что промелькнувшая мысль была бредом.       Потому что Наоки сама сказала, что умеет только отравлять.