Глава 9
3 октября 2025 г., 17:54
***
Семестр набирал обороты, закручивая всех в водовороте лекций, семинаров и бесконечных тренировок. Воздух в университете стал густым от предстоящих межвузовских соревнований — того самого события, ради которого все спортивные клубы выжимали из себя все соки последние несколько месяцев. Волейбольная команда была на пике формы. Ойкава, как всегда, был ее сердцем и мозгом. Его подачи стали еще хлестче, а взгляд — острее. Но Сугавара, наблюдавший за ним со скамейки запасных, видел то, что скрывалось от посторонних глаз. Он замечал, как после резкого разворота тень боли на мгновение искажала лицо сеттера, как он почти незаметно хромал, сделав несколько шагов. — Колено беспокоит? — осторожно поинтересовался Сугавара после одной из тренировок. — Пустяки, — отмахивался Ойкава, натягивая свою королевскую улыбку. — Просто не размялся как следует. Но в его глазах читалось напряжение. Он знал. Он всегда знал о своей слабости лучше кого бы то ни было. Он изнурял себя на тренировках, стремясь быть безупречным, и эта гонка за совершенством медленно, но верно приближала его к краю. Настал день матча против главного соперника — Университета Васэда. Зал был забит до отказа, гул трибун напоминал раскаты грома. Сугавара сидел с командой, сжимая в руках бутылку с водой. Его взгляд был прикован к Ойкаве. Первый сет команда взяла на характере и точных подачах Ойкавы. Но во втором сете игра Васэды стала грубее. Их диагональный, двухметровый гигант, стал бить в основном по зоне, где в защите часто оказывался Ойкава. Каждый прием давался ему все тяжелее, и Сугавара видел, как после каждого удачного сейва он чуть дольше задерживается на полу, прежде чем встать. В середине третьего сета, при равном счете, случился затяжной, изматывающий розыгрыш. Мяч летал с одной стороны площадки на другую, игроки падали, вставали, выкладывались на все сто. Казалось, этот розыгрыш длится вечность. Ойкава метался по площадке, его дыхание стало прерывистым, майка темнела от пота. Он за весь матч себя реально изнурил — и не только сегодня, но и бесчисленными тренировками до этого. И сейчас, в этот решающий момент, было видно — он готов был сделать что угодно ради победы. В его глазах горел огонь, смешанный с отчаянием и яростью, который говорил яснее любых слов: «Я не сдамся». И вот, предугадав обманное движение связующего соперника, он понял, что мяч уходит в самую дальнюю, почти безнадежную зону. Это была та самая кульминационная точка, момент истины. Его тело, повинуясь воле, а не разуму, рвануло в сторону мяча, собрав всю оставшуюся силу, он совершил быстрый, отчаянный выпад. Время словно замедлилось, звуки трибун отступили, превратившись в глухой гул. Ойкава летел в сантиметрах над площадкой, вытянув руку до предела. Мяч был прямо перед ним, совсем рядом, Ойкава уже почти чувствовал на кончиках пальцев его шершавую поверхность. «Дотянусь! Еще чуть-чуть, ну же!» — стучало в его висках. «НУ ЖЕ!» И вдруг, как удар кинжала, ногу пронзила неистовая, жгучая боль, словно молния, расползаясь по всему телу, парализуя волю. Касания не было. Пальцы, уже готовые коснуться кожи мяча, схватили пустоту. Мяч, не встретив препятствия, ушел в аут. Ойкава не просто упал. Он рухнул, как подкошенный. Он не встал. Он остался лежать на полу, склонив голову к прохладному паркету. Его рука сжала левое колено так, что костяшки пальцев побелели. По площадке разнесся глухой, сдавленный стон, который был страшнее любого крика. Тишина, на мгновение воцарившаяся в зале, была оглушительной. Сугавара застыл на месте, сердце его ушло в пятки. Он увидел, как лицо Ойкавы исказила гримаса невыносимой боли и ярости, прежде чем он сумел снова натянуть на себя маску. > Miumi: Врач команды и несколько игроков помогли ему подняться. Ойкава попытался опереться на поврежденную ногу, но она подкосилась, не слушаясь. Его увели с площадки, почти неся на руках. Он не смотрел на трибуны, его взгляд был устремлен в пол, полкий бессильного гнева и отчаяния.***
После матча, проигранного вчистую, в раздевалке царила гнетущая атмосфера. Сугавара рванул в медицинский кабинет. Дверь была приоткрыта. Врач команды, пожилой мужчина с усталым лицом, о чем-то тихо разговаривал с тренером. Ойкава сидел на кушетке, откинувшись головой на стену. Его глаза были закрыты. — Повторная серьезная травма мениска, — голос врача был спокоен, но безжалостен. — Связки. Любая нагрузка на колено исключена как минимум на полгода. Речь идет о том, чтобы сохранить ногу для нормальной жизни. О профессиональном спорте, боюсь, придется забыть. Сугавара, стоявший в дверях, почувствовал, как пол уходит из-под ног. Ойкава не открыл глаз. Он молча кивнул, и в этом кивке была смерть всех его надежд. Дорога назад в общежитие была самой долгой и молчаливой в их жизни. Ойкава шел, опираясь на Сугавару, но взгляд его был пустым и отсутствующим, устремленным в какую-то бездну. В квартире их встретили Фуруя и Нэо с испуганными и растерянными лицами. Один взгляд на Ойкаву, на его бледное, осунувшееся лицо и костыли, заставил их отступить, поняв, что никакие слова сейчас не помогут. Сугавара уложил его на кровать. Ойкава позволил сделать с собой все что угодно — разуть, переодеть, укрыть. Он был пассивен, как манекен. Его молчание было страшнее любых криков и истерик. — Оставь меня, — его голос был хриплым и безжизненным, словно доносящимся из-под земли. Сугавара хотел что-то сказать, найти слова поддержки, но они показались такими плоскими и ненужными. Они застряли в горле комом. Он просто вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив Ойкаву наедине с его крушением.***
Следующие несколько дней пролетели в тумане. Обследование в больнице подтвердило худшие опасения. Ойкава вернулся с гипсом и строгим предписанием полного покоя. Он почти не разговаривал. Он целыми днями лежал на кровати, уставившись в потолок, или сидел у окна, глядя на студентов, спешащих на пары и тренировки, в мир, который больше не принадлежал ему. Сугавара пытался его растормошить. Готовил ему еду, пытался заговаривать о чем-то отвлеченном — об учебе, о новых фильмах, о планах на выходные. Ойкава односложно отвечал «угу» или «нормально», или просто делал вид, что не слышит, продолжая смотреть в одну точку. Однажды вечером, когда Фуруя и Нэо ушли, в квартире воцарилась звенящая тишина. Сугавара зашел в комнату к Ойкаве. Тот сидел на кровати, его спина была напряжена, словно струна. Перед ним на столе лежали его старые, потертые щитки для коленей — верные спутники всех его побед и поражений. — Знаешь, что самое ироничное? — тихо произнес Ойкава, не поворачиваясь. Его голос был плоским, лишенным всяких эмоций. — Я всегда боялся, что меня окажется недостаточно. Боялся, что моего таланта, моих стараний не хватит, чтобы дотянуться до гениев. А в итоге меня победило не превосходство соперника, а мое же собственное тело. Смешно, да? Сугавара молча подошел ближе и сел на край его кровати. — Это не конец, Ойкава. — Не конец? — Ойкава резко повернулся к нему. В его потухших глазах вспыхнул огонь отчаяния и горькой насмешки. — А что это, по-твоему? Я ВСЮ свою жизнь, с самого детства, отдал волейболу! ВСЮ! Я жил им, дышал им, все мои мысли были только о нем! И ради чего? Чтобы в двадцать лет стать инвалидом, которому запрещают не то что прыгать, а даже быстро ходить? Чтобы смотреть, как моя мечта уходит в аут, как тот самый мяч, до которого я не смог дотянуться? Он схватил со стола щиток и с дикой силой швырнул его в стену. Пластик с глухим, финальным стуком отскочил и упал на пол, подкатившись к ногам Сугавары. — Я НИЧЕГО без этого не умею! Я НИКТО без этого! Я — просто пустое место! > Miumi: Он снова отвернулся, его плечи затряслись от беззвучных, судорожных рыданий. Он не плакал. Слез, казалось, не осталось. Была лишь сокрушительная, всепоглощающая пустота, разрывающая его изнутри. Сугавара смотрел на него, и ком в горле сдавливал все сильнее, мешая дышать. Он видел самого сильного, самого целеустремленного человека, которого знал, сломленным и униженным собственной немощью. Он видел, как тот пытается склеить себя обратно, и не может, потому что основа, на которой держалась вся его жизнь, рухнула. Он медленно поднялся, подошел и, не говоря ни слова, просто обнял его. Обнял так крепко, так сильно, как только мог, чувствуя, как тощее, напряженное тело Ойкавы сначала окаменело, а затем обмякло, безвольно повиснув в его объятиях. Ойкава не оттолкнул его. Он просто сидел, застыв, его дыхание было неровным, прерывистым. Потом он медленно, почти неуверенно, поднял руку и вцепился пальцами в спину Сугавары, в материал его футболки. Так крепко, так отчаянно, будто боялся, что его оторвут и унесет в темное течение безысходности. Сугавара чувствовал, как по его собственной спине пробегают мурашки, а в глазах предательски застилает пелена. Он зажмурился, изо всех сил пытаясь сдержаться, сглотнуть подступающий ком, но горячая, соленая капля скатилась по его щеке и упала на плечо Ойкавы, оставив темное пятно на светлой майке. Ойкава вздрогнул, почувствовав это крошечное, влажное прикосновение. Он отстранился, всего на сантиметр, и его темные, потухшие глаза уставились на мокрое пятно на своей майке, а затем поднялись на лицо Сугавары. Он увидел сведенные от боли брови, сжатые в тонкую ниточку губы и новые слезы, которые, проклятые, текли сами по себе, не спрашивая его разрешения. — Идиот… — прошептал Ойкава, и его собственный голос дрогнул, сорвался. В нем не было ни злости, ни привычной насмешки. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и что-то неуловимое, теплое и хрупкое, чего Сугавара раньше в нем не видел. — Это же… моя нога. Моя жизнь, которую поездом переехало. А ты чего ревешь, Бодрячок-кун? Он потянулся и большим пальцем, грубо, неумехо, но на удивление бережно, смахнул слезу с щеки Сугавары. Прикосновение было шершавым от мозолей, но в нем была такая нежность, от которой у Сугавары перехватило дыхание. Сугавара не нашел, что ответить. Никакие слова не казались уместными. Он просто сглотнул ком в горле и снова потянулся к нему, на этот раз осторожнее, мягче, давая тому возможность отстраниться, оттолкнуть его. Но Ойкава не стал. Он не оттолкнул. Он просто тяжело вздохнул, словно сдаваясь, и опустил голову ему на плечо, полностью доверив ему свою тяжесть. И в комнате снова воцарилась тишина, но теперь совсем другая — не разъединяющая, а общая. Глубокая, живая тишина, в которой не нужно было слов, чтобы понять простую истину: они оба сейчас сломлены, но, возможно, им будет чуть легче, чуть теплее, если оставаться рядом. Если держаться друг за друга.
