Театр одного актёра

      Он выплывал из тумана, как здоровенная рыбина с искрящейся чешуёй, от белой до насыщенно-оранжевой — ни дать ни взять, карп кои. Такого хорошо бы пустить на суси — чешую придётся ободрать, зато жирная маслянистая плоть не пропадёт зазря. Живым этот город-рыба Гонарду уже успел приесться, со всей своей суетой, оголтелыми папарацци и нечеловеческим ритмом работы — а вот от хорошей порции суси размером со столицу Японии он бы в жизни не отказался, и умял бы всё в одну пасть, такой он был человек.       На улице уже было холодно (а что вы думали, октябрь на дворе), и Гонард поглубже закутался в свой серый плащ, который сегодня надел впервые. У него на спиной, где-то за стеклянными дверьми, кутила очередная вечеринка для вип-персон от мира японского шоубиза, а на балконе лицо приятно обдувал ветер — он игриво ерошил парню волосы, будто старый друг, и от прикосновений этих прохладных невесомых пальцев становилось почти что уютно, как в детстве. Огни большого города приветливо мигали из разлившейся внизу вязкой дымки — они напоминали шарики из карамели и ванили, плавающие в молоке, и вызывали смутное желание вернуться внутрь и добить фуршетный стол, пока там всё без него не съели.       «Ещё пару минут постою, и ладно».       Ему нечасто удавалось выбить себе минуты созерцания, когда ничего не хотелось и ничто не отвлекало, а мысли текли спокойно и ненавязчиво — он и сам потом не вспомнит, о чём думал на балконе, настолько в голове было пусто. Он любил эту пустоту меж висков, как любил и осень — она напоминала ему процесс смены декораций перед новыми съёмками. Старое вон, открываем сезон. Последние серии они обычно снимали под Рождество, и в октябре сюжет как раз подступался к финальной арке — сценарии наконец-то становилось интересно читать, а фанаты спорили на форумах пуще прежнего, выкидывая в цифровую бездну всё новые и новые теории. Весело, наверное, быть настолько чем-то увлечённым, что не лень писать абзац за абзацем, зная, что прочтёт до конца от силы человек пять. Гонард хотел бы быть таким человеком, но в этой жизни его увлекали вещи исключительно простые — еда, друзья, съёмки. Он, конечно, написал несколько книг по контракту, но их содержание варьировалось от потока сознания до парафраза Википедии, и продажи были соответствующими. Зато Мицуки они, вроде, понравились.       Если так подумать, именно это и было его главным увлечением, если не считать готовки и съёмок — нравиться друзьям. Быть для них улыбчивым, безвредным и мягким, прощать обидные ремарки и участвовать в общем веселье, даже если не понимаешь толком, что к чему, а реальность с каждым новым витком сюжета становится всё более путанной. Иногда ему хотелось взять тайм-аут, поставить свою жизнь на паузу и хорошенько всё обдумать — а что, собственно, происходит? Кто все эти люди? Чего они от него хотят? Вот только, стоило выдаться тихому вечеру на балконе, и желание думать сразу пропадало. Хотелось вдыхать полной грудью осень и стоять у края Токио, словно бы не решаясь нырнуть с головой в мягкий туман, в котором тонули тёплые призывные огни. Огни, они ведь совсем как он — горят ровным светом, не стремясь прыгнуть выше головы, подавить собой других, спрятаться от мира или вытащить окружающих на своём горбу. Они успокоились и решили для себя, что не будут никогда меняться — навсегда останутся светлым пятном на чужой сетчатке. Для этого вовсе не обязательно быть умным, достаточно просто любить и радоваться мелочам. Отгонять, как ночник, чужие страхи, тогда как твой собственный страх — один, но зато какой — никто отогнать не сможет. Страх того, что однажды проснёшься, а твоих любимых огней вокруг больше не будет.       Он крепко зажмурился, тяжело сглотнул, а, решившись открыть глаза, вновь увидел перед собой мутную панораму Токио, его огни в одеяле из тумана, и от сердца отлегло.       Бог с тобой, золотая рыбка, на суси мы тебя пускать пока не будем. Живи уж.