Театр одного актёра

      Дорога, по идее, должна была вести выше в гору — на деле же она вертелась практически у подножья, словно не решаясь взобраться выше. Гонард не сказать чтобы выдохся — ходить подолгу он привык и даже любил — но устал от однотипного пейзажа, а волнительный зуд в груди становился с каждым километром лишь хуже, словно напоминая, что он оттягивает неизбежное, хоть и не по своей вине. Ему нужно было вглубь горы — туда, куда не водят туристов. Официально — потому что заботятся о «сохранении культуры аборигенов», на самом деле — потому что научены горьким опытом.       Последний населённый пункт — населённый нормальными людьми пункт — Гонард оставил за спиной уже где-то часа с два назад. Там его встретили хмурые лица, закрытые лавки и неразговорчивый мужик у границы — это была не одна из тех деревушек, в которых гуляли фестивали и торговали сувенирами, кичась своей близостью к «горным демонам». Здесь «демонов» видели раз в два-три месяца так точно, и предпочитали лишний раз не поминать. Когда Гонард выдал мужику-пограничнику, куда ему надо, тот не сказать, чтобы удивился, но как-то весь передёрнулся, будто Гонард его чем-то обидел или что-то непристойное предложил.       — Вы, юноша, осторожнее там. Путь неблизкий, горы опасные, а народ у них в деревне, сами знаете… Вы чего один-то туда прётесь? По работе что-то, или личное?       — Эм… Личное, наверное, — Гонард пожал плечами, от чего рюкзак вновь начал заваливаться на левый бок, и чуть откинул назад капюшон куртки — так, чтобы стали на секунду видны уши. Пограничник скользнул по ним взглядом, потом оглядел Гонарда в целом — и всё, похоже, понял.       — Удачи вам тогда, путник. Буду к вечеру вас ждать, не задерживайтесь вы там, не стоит оно того.       — Спасибо, — парень улыбнулся так дружелюбно и открыто, как давно не улыбался — прятать клыки уже не было смысла.       До захода солнца ещё было время, и Гонард не спешил — подниматься в гору оказалось не так тяжело, как он думал. Майки рассказывал ему, помнится, о своём восхождении на гору Фудзи — и, похоже, очень многое в этом рассказе приукрасил. Сейчас, после трёх дней пересадок с поезда на автобус, а с автобуса на нехоженые дикие тропы, разговоры с коллегами казались Гонарду воспоминанием далёкого прошлого — нестерпимо захотелось кому-нибудь из них позвонить, но телефон давно уже перестал ловить сеть. Ничего, он уже почти дошёл — осталось немного, и можно будет, наконец-то, успокоиться и отправиться назад в деревню. Там он найдёт, где переночевать, а утром обязательно успеет на автобус — и скоро, совсем скоро будет в Токио, где жизнь вновь пойдёт своим чередом. Он уже, честно говоря, начал жалеть о том, что затеял своё маленькое путешествие — но что-то внутри гнало его вперёд, заставляло продираться по едва заметной каменистой тропе.       Небо уже окрасилось первыми тонами оранжевого, когда Гонард наконец нашёл то, что искал — он помнил, что с тропы нужно свернуть, но немного не угадал с последующим направлением. «Боже, она совсем не изменилась» — хотел сказать он, но первое впечатление оказалось обманчивым — подойдя чуть ближе, Гонард ясно разглядел, что небольшая, словно из исторического романа выпавшая деревня стала с годами лишь ещё запущеннее. От домиков поднимался дым, где-то стучали о наковальню, а на улицах не было практически ни души — и всё равно Гонард спрятался в тени горного выступа, стоя чуть на возвышении и оглядывая деревню издалека, в надежде, что его не заметят. У него, как и у жителей деревни, было достаточно острое зрение, чтобы разглядеть при желании друг друга даже в сумерках — Гонард прекрасно видел ветхие одежды, мощные рогатые фигуры деревенских, их вздыбленные волосы, острые уши и клыкастые оскалы. Этого Гонарду хватило — он развернулся и спокойным шагом двинулся прочь. Его ничто больше не связывало с этой деревней — но почему-то от того, что та ещё стоит, на душе стало немного легче.