Театр одного актёра

      Получать букеты — привычное дело для успешного актёра, с этим никто не поспорит, и Гонард тем более. Сам он букетов повидал великое множество — их пихали ему восторженные фанатки, особо не заботясь о том, что столько цветов он просто физически в руках не унесёт; их бросали на сцену после живых вступлений перед публикой, когда актёры выходили кланяться; иногда их проносили в гримёрку или отправляли почтой прямо в его апартаменты. Гонард уже не раз и не два до крови кололся об острые шипы роз, чихал от резкого запаха фиалок, марал одежду в пыльце и не знал, куда девать потом обёрточную бумагу; можно с уверенностью сказать, что букеты он не особо любил, предпочитая, чтобы фанаты дарили ему сладости.       Такого, однако, он не ожидал. С самого утра в его гримёрке, прямо под зеркалом, обнаружился крайне необычный букетный экземпляр — в маленькой коричневой вазе красовалась затейливая комбинация из сплетённых друг с другом в застывшем осеннем танце засушенных цветов и веток. Цветы, очевидно, сушились не в книге — они не были плоскими и, как и их живые собратья, словно бы тянули головки вверх, вот только лепестки их были ломкими и выцветшими, будто подёрнутыми сепией, а стоять прямо им помогали ветки, вокруг которых были обвиты их стебельки. Яркими пятнами в композиции служила пара горстей оранжево-красных ягод — каких именно, Гонард не знал, он вообще не был силён в ботанике, но ему стоило большого труда не отправить их тут же в рот. Этот сухой букет даже для не особо чуткого к таким вещам Гонарда был произведением искусства — а ягоды, возможно, ядовитыми.       Просто так в гримёрки не пробраться — букет наверняка оставил кто-то со студии. Первым делом Гонард подумал на Мицуки — это она любила искусство икэбана — но с чего девушке, влюблённой в его лучшего друга, оставлять букет ему? Гримёркой Мицуки ошибиться не могла — не первый год вместе работают. Кандидатуру Лили Гонард тут же отмёл — она, если бы захотела сделать коллеге приятное (что для неё уже странно), купила бы дорогущий надушенный «веник» в розовой обёртке. У Майки, в свою очередь, не хватило бы усидчивости сделать что-то подобное своими руками — значит, и не он. Гуано? Да он до столика не достанет, лапы коротковаты — разве что подрядил кого-то себе помочь.       Так Гонард и стоял, застыв в раздумьях, и параллельно изучал букет — было в нём что-то эстетически-приятное, почти что расслабляющее взгляд. Кто-то знал, что Гонард любит осень, и собрал в маленькой вазе все осенние краски — даже маленький кленовый листик, жёлтый, как лимончик, не забыл. На сердце вдруг стало тепло и уютно — редко кто-то столь искренне о нём заботился, оставаясь при этом полностью анонимным. Если это был фанат, то, наверное, самый скромный и чуткий из всех фанатов, что у Гонарда когда-либо были.       Выйдя из гримёрки, уже полностью одетый и готовый к съёмкам, Гонард всё ещё продолжал улыбаться, словно именинник — его радовало абсолютно всё, и хмурые с утра коллеги, и злившийся на чей-то косяк Гуано, и неожиданно заскочившая на студию Лидия. Девушка не стала, в отличии от Лили, язвить на тему улыбки Гонарда и спрашивать, чего и где он успел с утра нажраться, чтобы стать таким счастливым — она просто разделила его улыбку своей, немного смущённой, но искренней. Забежала она, как оказалось, всего на минутку — ей ещё нужно было по делам куда-то съездить. Поболтав немного с Гонардом, девушка уже попрощалась и была на полпути к двери, как вдруг развернулась и помахала ему рукой. Человек с менее острым зрением бы и не заметил ничего, а от Гонарда не ускользнули кусочки сухих цветов, прилипшие к её пальцам — видимо, своё творение девушка собирала там же, в гримёрке, что объясняло то, как ей удалось принести на студию такую хрупкую штуку, не сломав.       — Вот оно как… — произнёс Гонард тихонько, пока махал девушке в ответ. Лидия как-то обмолвилась, что с мёртвой природой, «натюрмортом», ей было как-то уютнее, чем с живой — вот, видимо, и решила порадовать друга мёртвыми цветами. Цветы мёртвые — а чувства живые. Вот что важно.