Театр одного актёра

      Город пылал. Отблески пламени плясали в окнах магазинов и небоскрёбов, огненные языки лизали краску с машин, опаляли газоны; где-то ревела серена. Посреди хаоса, меж обломков того, что некогда являлось центром Токио, огромный мужчина с безумным оскалом прижимал к стене хрупкую девушку в изорванной синей униформе. В его красных глазах плескалась злоба, обнажённые клыки, казалось, готовы были в любой момент впиться в беззащитную жертву, под сиреневой кожей пульсировали вены, гнавшие по телу чистый адреналин. Девушка всхлипнула, поймав в глазах монстра собственное отражение; она не надеялась на милость от того, кому не знакомы человеческие чувства. Она отсчитывала последние секунды своей жизни: вот искажённое яростью лицо чудовища приблизилось настолько, что его синие волосы почти касаются её лица, вот клыкастая пасть шепчет ей проклятия, вот рука с острыми звериными когтями касается её шеи…       «Снято!» — кричит Гуано, и Гонард тут же отпускает шею Лили, а та, только отлипнув от бутафорской стены, сразу начинает поправлять костюм, следя за тем, чтобы каждая проделанная в нём дырка располагалась на положенном месте. Мицуки и Майки, следившие за съёмками со своих стульев, чуть ли не хлопают: сцена получилась замечательная.       — Я не слишком сильно тебя сжал? — в голосе Гонарда звучат нотки извинения, но Лили на него даже не смотрит — она поглощена своим костюмом. Такой расклад Гонарда устраивает — если бы у Лили были к нему претензии, она бы их озвучила. Молчание — это, можно сказать, знак одобрения с её стороны. А вот знак одобрения со стороны Майки — хлопок по плечу, горящие глаза и восторженный тон, с которым он обращается к другу.       — Вот скажи, как у тебя это получается?! — спросил Майки, когда оба актёра отошли подальше от съёмочной площадки, где сейчас отыгрывали свои совместные цены Лили и Мицуки. Парень чуть ли не пританцовывал от возбуждения; съёмочный кураж у него ещё не выветрился.       — Да сам не знаю, — честно признался Гонард. — Что именно получается?       — Ну, в жизни ты такой хороший парень, а на экране — форменная сволочь, — пояснил Майки, неопределённо поведя в воздухе рукой. — Как тебе удаётся так перевоплощаться? Даже мне иногда страшно становится на тебя смотреть!       — А, это… — Гонард пожал плечами и улыбнулся. — Как-то само выходит. Я не стараюсь даже.       — Не ври, стараешься, ещё как! — Майки всё не унимался, на него, видимо, напало спонтанное желание хвалить друга. — Я бы, например, не смог! Я, конечно, актёр многогранный, но злодея так убедительно не сыграю — максимум, плохого парня, но ты сам видел, к чему это однажды привело.       Гонард скромно отвёл взгляд, после чего они вместе посмеялись над забавным моментом из прошлого, когда Майки, попробовав новое амплуа, едва не угробил свою карьеру, с Токио в придачу. В этом плане Майки отличный друг — сменишь тему, и он не вспомнит, о чём был разговор до этого. Не нужно лукавить, не нужно скрывать, просто дождись, пока его вечно скачущее внимание переключится на что-то другое.       Гонард прекрасно знал, в чём его секрет, как актёра. Он носил его в себе с самого детства, и лишь съёмки помогали держать его в узде — то животное, что жило под его кожей. Оно проявляло себя странными снами и навязчивыми мыслями, диким голодом и спонтанным желанием бежать, не важно, куда, кинуться с разбега в озеро, заглотить что-то живьём. Гонард привык к своему зверю, дал ему имя, своё собственное, и лицо — оно смотрело на него из зеркала гримёрки, с плакатов и афиш, с распечатанных скриншотов, которые он столько раз подписывал. Это был их маленький компромисс: он позволял своему зверю жить на экране, а тот всё остальное время был ручным, как котёнок, не представлял ни для кого опасности, давал Гонарду дышать. Этого хватало обоим.