Я знаю, что тебе поможет...

День не задался с утра. Сначала она проспала, не услышав звона будильника — как выяснилось позже, батарея телефона пала смертью храбрых в неравном бою с ТикТоком. Поспешно собираясь, она умудрилась больно удариться об угол стола, пролить на себя чай и едва не разбить любимую кружку. На исправление всего этого безобразия ушло еще несколько минут драгоценного времени, поэтому на остановку она уже не шла — бежала, чуть не сбив по пути несколько человек. Автобус отчалил в тот самый момент, когда Еве оставалось до него считанные метры. Водитель, обычно милостиво притормаживающий и подбирающий опоздавших, в этот раз почему-то так делать не стал. В результате девушка простояла на остановке ещё десять лишних минут, дожидаясь следующего автобуса. На первую пару она безбожно опоздала, зайдя в аудиторию через пятнадцать минут после начала. Попыталась было осторожно проскользнуть на свое место, но, поймав неодобрительный взгляд лектора — старушки с большими добрыми глазами, — извинилась за опоздание и села, отчаянно краснея и мысленно проклиная себя. Вишенкой на торте стал наоравший на неё клиент, которому не понравился принесенный ею заказ. И то, что молодая официантка последняя, кто может быть виноват в «отвратительном кофе», его ни капли не смущало. Вернувшись домой уставшей и морально выжатой, девушка поплелась на кухню, подбадривая себя мыслью о том, что хуже сегодня уже быть не может. Как оказалось, может. Очень даже может. Телефон на тумбочке завибрировал, оповещая хозяйку о новых сообщениях. Ева поставила чашку с ароматным чаем, с ногами забралась на кровать и разблокировала устройство. Она никогда не любила кофе, в отличие от сестры — та могла хлестать горький напиток литрами. Зеленый чай с мятой и лимоном, на её взгляд, бодрил и приносил сил намного лучше, чем эта чёрная горькая бурда. Единственное, что ей нравилось в кофе — это его запах, ведь он напоминал ей об Артуре. Кораблёв тоже любил кофе — и это, пожалуй, единственное, в чем он и Женя сходились во вкусах. Но если сестра не пила ничего кроме американо, то он просто обожал латте. А Ева, в свою очередь, любила этот тонкий, едва уловимый кофейный аромат, мягкий и нежный вкус напитка и едва заметную горчинку, сглаживаемую молоком, на его губах. Девушка улыбнулась, посмотрев на экран смартфона. Любимый. Она нетерпеливо нажимает на иконку мессенджера, так, словно от этого зависит её жизнь. Нам надо расстаться. Нам. Надо. Расстаться. Три слова, перевернувшие мир Остаховой с ног на голову. Осознание приходит не сразу, далеко не сразу. Несколько долгих мгновений она тупо пялиться на экран — буквы упрямо не хотят складываться в слова. Сознание включается будто по щелчку — и вот она уже судорожно перечитывает сообщение, раз за разом убеждаясь в его реальности. Но она не верит своим глазам. — Это что, какая-то штука? — начинает Ева сразу, как только по ту сторону раздается раздраженное «Алло». Динамик выдает тяжелый вздох. — Нет, Ева, не шутка. Мы расстаемся. Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с удвоенной скоростью. — Н-но почему?! — голос дрожит. Что она сделала такого, чтобы он усомнился в её любви? Или, может, она сказала что-то не то? — Мы слишком разные, Ева. Давай просто останемся друзьями и… — Но мы не можем, не можем остаться просто друзьями! — Перебивает его девушка. — Я люблю тебя, Артур! Люблю! — А я тебя нет. Вот он, контрольный, добивающий. Фраза, окончательно ставящая точку в их отношениях. Но даже сейчас, когда, казалось бы, все точки расставлены, сознание ее панически ищет выходы. Словно утопающий, готовый зацепиться за малейшую ниточку или соломинку. Не верит, не хочет верить. А Артур, не дожидаясь ответа, кладет трубку, оставляя её наедине со своими мыслями. Слезы предательски потекли по щекам. Почему, почему он так с ней? Всё ведь… Всё ведь было так хорошо… Она ведь… Она ведь любит… Его… А он её нет. Эта мысль становится последней каплей. Где-то там, глубоко внутри, рвется невидимая нить, останавливая ритм сердца. Ева плачет тихо и практически бесшумно, уткнувшись лицом в подушку. Ткань услужливо впитывает в себя соленую влагу, давая девушке выпустить все свои эмоции. Она никогда не любила алкоголь и всегда не понимала такую нездоровую тягу к нему у своих сверстников. Бокал шампанского или вина обычно был её потолком, поэтому на всех тусовках, устраиваемых ее одногруппниками, она, как правило, всегда была самая трезвая. И именно поэтому часто оказывалась свидетельницей тех пьяных дебошей, которые они устраивали, будучи в невменяемом состоянии. Да что тут говорить, однажды ей даже пришлось отвозить домой пьяных в стельку сестру и её друга: те вдруг решили отправиться в зоопарк, смотреть на пингвинов. И в этом не было бы ничего удивительного, если бы на часах не было три часа ночи, а сами герои не были под градусом нескольких бутылок абсента… Пожалуй, самой ненавистной чертой алкоголя для нее было то, что он превращал людей в животных, заставлял забывать все моральные устои, принципы, правила и законы. И Еве, которая всегда считала себя порядочной и благовоспитанной девушкой, это определенно не нравилось. Но сейчас… Сейчас она как никогда желала напиться. Напиться вдребезги, до беспамятства, до зеленых слоников — да всё что угодно, лишь бы не чувствовать, как сердце разрывается на куски. И, ведомая этим желанием, она отправляется в гостиную: там, скрытые от посторонних глаз книгами, в шкафу стоят несколько бутылок коньяка. Она знает — лично видела, как сестра пополняла запасы две недели назад. Поэтому и негодование её как никогда велико, когда заветных бутылок на месте не оказывается. Измученная за день душа не выдерживает. Ева одним резким движением сбрасывает книги на пол, давая волю эмоциям. Она плачет навзрыд, кричит, словно желая порвать голосовые связки, и продолжает громить комнату. Вслед за книгами на пол летят настольные часы, какая-то ваза и несколько маленьких статуэток. Дальше в ход идет мебель — пара легких кресел и журнальный столик. Опустошенная, она устало опускается на пол, осматривая учиненный ею бедлам. Внутри черепной коробки, словно пчелы в улье, рояться сотни мыслей, смешивающиеся в один протяжный гул. Но одна из этих мыслей то и дело всплывает в сознании, не давая ему окончательно отключиться. «Сигареты помогают мне более спокойно относится ко всему тому дерьму, что происходит вокруг» — кажется, именно так ответила Женя на вопрос о курении. Сигареты?.. Что ж, хуже уже точно не будет… Ева заходит в комнату сестры, выискивая взглядом ту самую коробку. Спустя некоторое время она обнаруживает её: неприметная серая коробка из-под обуви стоит под кроватью. Приходится лезть под кровать — иначе её, задвинутую в самый дальний («И пыльный…» — добавляет про себя Остахова,) угол просто не достать. «На случай пиздеца» — гласит надпись, написанная поверх краски черным перманентным маркером. Девушка усмехается, подцепляя ногтями крышку. Да, Рихтер всегда отличалась своеобразным чувством юмора. Она молча берет из коробки пачку «LD» — не выбирая, просто схватив первую попавшуюся, — и отправляется к себе в комнату. Открыть ее удается далеко не сразу — все тело бьёт крупной дрожью, отчего чертова пачка несколько раз падает на пол. Нервно чиркая колесиком зажигалки, которую нашла в той же коробке, девушка всё-таки поджигает первую сигарету и, поднеся ее к губам, резко вдыхает. Пожалуй, даже резче необходимого. Дым проникает в легкие, но долго там не задерживается — с непривычки Ева начинает кашлять, давиться им. От горького табачного вкуса с примесью ментола кружится голова, тошнота подкатывает к горлу, заставляя как можно скорее освободить легкие от сизого мучителя. Первое облако вырывается наружу вместе с кашлем, наполняя пространство вокруг ароматом табака. На языке всё ещё остается отвратительно резкий вкус ментола, отчего Еве хочется буквально пройтись по нему наждачкой, лишь бы только избавится от этого ужасного ощущения. Но Остахова не останавливается, продолжает с завидной упорностью делать затяжку за затяжкой до тех пор, пока сигарета полностью не истлевает в её руке. Легче действительно становится — совсем чуть-чуть, капельку, и лишь для того, чтобы Ева вновь щелкнула зажигалкой. Следующая сигарета уже не кажется такой же противной, как первая — либо же у девушки просто притупляются ощущения. Так или иначе, истлевает она еще быстрее первой, а за ней следует третья, четвертая, пятая… Останавливается она только тогда, когда в комнате становится невозможно дышать — и это несмотря на открытую форточку. Слёз уже не остаётся, все они уступают место чудовищной апатии, накрывающей девушку с головой. Она просто лежит и смотрит в одну точку, свернувшись калачиком на постели. Дурацкий день. Дурацкий день дурацкого месяца дурацкого года. Ева не знает, сколько лежит вот так, устремив невидящий взгляд в стену, но из коматозного состояния ее вырывает резкий хлопок входной двери — это Женя вернулась с работы. Несколько секунд из коридора доносятся звуки какой-то возни, а затем… — Какого… Дверь бесцеремонно распахивают, даже не задумываясь о том, что хозяйка комнаты может спать. — Остахова, какого хера ты трогала мои сигареты?! В комнату влетает Рихтер. От нее буквально исходят лучи раздражения, готовые испепелять всё живое на своем пути, а горящие жаждой убивать льдисто-голубые глаза не сулят Остаховой ничего хорошего. Ева криво усмехается, продолжая смотреть в одну точку, даже не удостоив сестру взглядом. Серьезно?! У тебя квартира похожа на место боевых действий, а единственное, что тебя интересует — треклятая пачка сигарет?! Какая же ты все-таки Рихтер, Рихтер. Евгения окидывает её оценивающим взглядом, а затем меняет тему также внезапно, как и появляется в комнате: — Это из-за Пирожкова? Ева дергается при упоминании ЕГО — пусть и шуточной, — фамилии, всё-таки переведя взгляд на сестру. Сколько раз Остахова просила не называть его так… Рихтер стоит рядом с кроватью, сложив руки на груди. Два голубых глаза рассматривают, изучают, подмечают каждую деталь на лице, каждый жест, каждое изменение в мимике. Но ни сочувствия, ни жалости, ни хоть малейшего сопереживания в этих глазах Ева не видит — только какой-то сдержанный, холодный интерес. — С чего ты взяла, что… Девушка осекается, не в силах продолжить. Его имя оставляет горький привкус на языке. — Ничего я не взяла, — говорит Женя раздраженно, хватая со стола пачку. — я просто предположила и, видимо, оказалась права. Впрочем, как всегда. С уст её слетает тихое «Блядь…», когда она обнаруживает в упаковке одну единственную сигарету. — Значит, он тебя всё-таки бросил. Что ж, это было ожидаемо. — Сухим, равнодушным голосом. Так, словно действительно знала всё наперед. Так, словно… Ева отворачивается. — Уходи. Только не она. Кто угодно, но только не она. Пусть это будут нежданно нагрянувшие родители, пусть это будет тетя, пусть это будет кто угодно, но не она. Хмыканье. Вот. Сейчас Женя опустит что-нибудь колкое и обидное, ткнув её носом в её же дерьмо. Или посмеётся над ней. Или просто уйдет, ведь ей нет дела до глупых Евеных проблем и переживаний. Никогда не было. Матрас рядом тихо скрипнул и прогнулся, вырывав тем самым девушку из собственных мыслей. Вздох. — Какая же ты всё-таки дура… — устало говорит Рихтер, вытаскивая из пачки последнюю сигарету. Ева осторожно поворачивает голову и поднимает взгляд на сестру. Что? Она… осталась? Не ушла, не засмеялась, а просто села рядом? Как-то несвойственно Рихтер. Это же… Это же Рихтер. Да она не может… или может? Женя трактует её действие по-своему. — А что ты хотела от меня услышать? Что он, собака такая, не знает, что потерял, бросив тебя? Или то, что ты напрасно льешь слёзы из-за этого мудака? Так, вот, дорогая моя, не дождешься. Она закуривает и в блаженстве прикрывает глаза, а Ева непроизвольно морщится: как эту гадость вообще можно любить? — Во всёй этой хуйне, — Рихтер взмахивает рукой с сигаретой, отчего пепел падает на плед, — виновата ты и только ты. Но виновата не в том, что он тебя бросил, а в том, что ты вообще стала встречаться с этим ушлепком. Вот признайся, знала же, что он еще тот хуй. Льдистые омуты встречаются с изумрудами, и Ева не выдерживает, отводит взгляд. Знала. Знала, что поклонниц у него было много и до неё, да и после того, как они стали встречаться, их количество ничуть не убавилось. Знала, что ему льстило такое внимание. Видела, как он охотно флиртовал с другими девушками, совершенно не стесняясь её присутствия. И это… задевало. В такие моменты какой-то тихий голос из глубин сознания начинал говорить ей, что это неправильно, что так не должно быть… Но стоило только его мягким губам коснуться её шеи, стоило ей только почувствовать его горячее дыхание, услышать будоражащий сознание шепот у самого ушка — Ева таяла, растворялась в нем, тут же забывая все обиды и заталкивая голосок обратно в глубины создания. Многие говорили Еве, что он ей не пара, говорили, что он бросит её, как и других до этого — она не слышала. Указывали на недостатки — не видела. Качали головами или, подобно Рихтер, отпускали колкие комментарии — не обращала внимания. Ведь главное было то, что она любила его, а он — её. С ним она смотрела на мир сквозь розовые очки. И вот случилось именно то, о чем ей говорили и что она так старательно не хотела слышать. Розовые очки в дребезги разбились о серую реальность, разлетаясь на тысячи мельчайших осколков, и каждый из этих осколков больно впивался в самое сердце, принося невыносимые страдания. Знала… И поэтому молчала, судорожно закусив губу. Ответ Жене не требуется. — По глазам вижу, что знала. Дура. Не упрек, сухая констатация факта. Словно судья, приносящий приговор подсудимому. Таким же сухим, беспристрастным голосом, не терпящим возражений. Главное только, чтобы приговор этот не оказался смертным… Кто говорил, что на правду не обижаются? Что ж, может, этот человек и прав. А может и нет. Еве вот стало до одури обидно. Жутко захотелось послать Рихтер со всеми её фактами, а самой накрыться одеялом с головой и больше никогда из-под него не вылезать. Под одеялом ведь так тепло, хорошо, никто не обидит… Она уже открывает рот для гневной тирады, но встречается взглядом с уставшими голубыми глазами. И арктический лед этих глаз не просто остужает — вымораживает весь пыл на корню. Рихтер права. Но и покорно выслушивать её токсичные комментарии Ева не собирается. — Снова оскорбления. — одна единственная фраза, показывающая её недовольство, слетает с губ. — Снова правда, которую ты никогда не умела слушать. — И вновь факт, с которым даже не поспоришь — смысла нет. Ева вздыхает и обнимает собственные колени, кладя на них подбородок. — Шрамы у меня от твоей правды. Рихтер резко начинает кашлять, чем сильно пугает Еву. Когда же Остахова пытается помочь, Женя жестом останавливает её. — Ба-а, какие мы нежные! — Наконец восклицает девушка, после того как перестает судорожно хватать ртом воздух. — Шрамы у неё, видеть ли! С дерьмом связываться не надо было, тогда бы и шрамов не было. Ева дергается, словно от удара, удивленно округлив глаза. Резкая смена настроения сестры выбивает её из колеи. — Прекрати, — тихо, практически шепотом, просит Ева. — Не надо, пожалуйста, прекрати. — Прекратить? А что, я что-то не так сказала? — Ироничная усмешка на губах режет сердце, подобно тупому ножу. Слёзы предательски собираются в уголках глаз, готовые пролиться от любого неосторожно сказанного слова. Вот, теперь она больше похожа на ту Женю, которую она знает. Добить морально, втоптать в грязь, унизить — все это Рихтер делает мастерски. Можно даже сказать, что у нее к этому талант. Глупо было думать, что Еву будут жалеть — если это можно было так назвать, — слишком долго. Почему же ты так и норовишь всё испортить своим чертовым характером, Рихтер?! Почему, чёрт возьми?! К счастью для неё, Женя успокаивается также внезапно, как и вспыхивает, поэтому следующие слова она произносит совершенно нейтральным — ну, может, чуть ироничным, — голосом: — Я к тому, что надо любить себя и быть разумнее. Свои нервные клетки важнее, и тратить их на каких-то мудаков было бы нецелесообразно. Слова заставляют разозлиться. У Остаховой появляется жгучее желание сказать ей что-нибудь такое же острое, колкое, обидное — всё что угодно, лишь бы стереть с её лица эту тошнотворную ироничную усмешку, сорвать маску напускного спокойствия. Вывести, черт возьми, на настоящие эмоции. И она говорит. Говорит будничным, но злым тоном, сведя брови на переносице: — Тебе легко говорить, ты никогда… — Ева осекается, вовремя остановив себя, но окончания фразы так и остается висеть в густом от дыма пространстве комнаты. Ты никогда не… Рихтер, кажется, вовсе не замечает её заминки, оставаясь такой же спокойной. Только вот взгляд её меняется: из спокойного и ироничного он на несколько мгновений становится каким-то… грустным? Никогда не… Нет, должно быть, Еве показалось. Так или иначе, проверить она уже не может — момент безвозвратно упущен. Евгения всё так же, не отрывая взгляда, продолжает смотреть на неё, затягивая в свои голубые омуты. И в них, в этих голубых омутах, Ева отчетливо видит немой вопрос. Не любила. Ведь это ты хотела сказать, верно? Остахова не выдерживает столь сильного психологического давления, отворачивается, но все равно продолжает ощущать на себе этот тяжелый взгляд. А уверена ли ты в этом, Ева? Почему ты так уверена в том, чего не знаешь? Что тебе известно обо мне, кроме того, что ты сама придумала? Давай же, говори. Будет интересно послушать. — Ага, мне вот этого геморроя только и не хватало. — Рихтер, наконец, прекращает свою психологическую пытку и тушит окурок об угол тумбочки, оставляя на ней неэстетичный черный след. — Ты мне лучше скажи, на хрена ты мои сигареты брала? Ева отрывается от рассматривания собственных носков и переводит взгляд на сестру. Вот интересно, её сейчас действительно это интересует, или она просто стебётся? Голубые глаза смотрят необычайно пристально, и Ева с удивлением понимает, что вопрос Рихтер задала на полном серьезе. — Не знаю. — наконец отвечает она, делая небольшой глоток давно остывшего чая. — Наверное, просто хотелось забыться. Скептическое хмыканье. — В следующий раз, когда решишь забыться, зови меня, а не лазь по моим заначкам. — Женя встает и потягивается, хрустя позвоночником. — Тем более, курение убивает. Это я тебе как будущий патологоанатом говорю. От услышанного Ева давится чаем и заходится в приступе кашля. Так продолжается несколько минут подряд, повторяясь каждый раз, когда Еве поднимает свой взор на довольный лик сестры. И это очень веселит Женю. Очень. — Кто-о-о??? — наконец вопрошает она, смотря на довольную произведенным эффектом Евгению. — Патологоанатом. А что, тебя что-то смущает? — Брови девушки приподнимаются в притворном удивлении. Покойся с миром, Рихтер. Мать тебя убьет. — Н-но… ты же… хирургом… — всё ещё ошарашенно мямлит Ева, пытаясь отогнать столь услужливо сгенерированные воображением картины. Мрачное серое помещение, освещаемое лишь тусклыми мигающими лампами. Холодильники во всю стену в двух сторон от входа. Каталка, накрытая белой простыней и выглядывающая из-под этой простыни нога. Бирка на большом пальце этой самой ноги. И посреди всего этого безобразия — Рихтер в белом халате и маске с принтом. Хотя, нет. В забрызганном кровью халате и скальпелем в руках. — И что? — пожимает плечами та. — Перейти назад никогда не поздно. Ладно, можешь считать, что я шучу. И усмехается довольно, паразитка. А Еве, между тем, ни черта не понятно, серьезно она, либо же действительно шутит. В глазах Рихтер загораются огоньки азарта. — Одевайся. Я, кажется, знаю, что тебе поможет…

***

— А-а-а!.. Будь Ева в нормальном состоянии, она бы ни за что в жизни не дала бы себя усадить на адскую машину, гордо именуемую Женей «мотоциклом». Но в нормальном состоянии она не была, чем и не преминула воспользоваться «дорогая» родственница. — Да не ори ты так, оглохнем. Остахова и рада бы не орать, только вот не получается! Стрелка спидометра показывает сотню, даже не думая останавливаться. Мотоцикл летит по практически пустой дороге, изредка обгоняя встречающиеся автомобили. — А-а-а!!! Дура, ты нас убьешь!!! Ева готова поклясться, что слышала ироничное хмыканье, как и в том, что за тонированным стеклом шлема скрывается усмешка. И ей ничего не остаётся, кроме как судорожно вцепиться в куртку сестры и молиться, прося всех известных ей богов лишь об одном: остаться живой после этой поездки. Вскоре голосовые связки устают кричать, и Ева замолкает, лишь сильнее прижавшись к затянутой в черную кожу спине. Езда на мотоцикле захватывает ее куда сильнее, чем на машине — это её первый опыт, можно сказать. Скорость, плавные повороты, обтекаемость и то, как Рихтер обращается с ним. Она опять увеличивает скорость, явно превышая допустимую, но Ева ничего не говорит по этому поводу: ей — к её ужасу — нравится. Ночные улицы завораживают взор, прохладный воздух треплет волосы и освежает уставшую голову. Нет, это совсем не как на машине. Спустя некоторое время мотоцикл плавно тормозит во дворе какого-то дома, подъехав практически вплотную к детской площадке. Спрыгнув с «железного коня», Евгения плюхается на лавочку, одновременно с этим доставая из кармана пачку «Мальборо». — Ну, как тебе? Скажи, что круто, — довольная Женя приземляется на лавочку и достает сигарету. Хитрая улыбка на её губах говорит сама за себя. И тут Остахову прорывает. Выхватив сигарету, она со злостью комкает её и кидает прямо в лицо слегка опешившей сестры. — Дура!!! Ненормальная!!! Ты вообще головой думаешь, прежде чем что-то делать??! А если бы мы разбились?! А если бы ты не справилась с управлением? А если… — Значит, понравилось, — перебивают её самым наглым образом. Сейчас Женя больше всего напоминает довольную лису, добившуюся своего — только рыжего хвоста и не хватает. — Ну что, — глаза хитро поблескивают в свете фонаря, — погнали дальше кататься? Ева скрещивает руки на груди и недовольно сопит. Ей бы отказаться, послать Женю к черту, да вот загвоздка — она совершенно не знает, где находится, а также понимает, что метаться по ночному городу в поисках дома — не самая лучшая идея. Рихтер тоже это прекрасно понимает, и поэтому улыбается еще шире и нахальнее, всем своим видом давая понять, что у Евы просто нет выбора. — Вот ведь искусительница! — сдавшись, восклицает Остахова, чем вызывает смех у сестры. Не ироничное хмыканье, не очередную колкую насмешку, что так часто слетали с губ Рихтер, а смех. Добрый, настоящий, живой смех. И от звука этого смеха неожиданно становится тепло на душе, все тревоги и волнения уходят, а на смену им приходит осознание. Осознание того, что Ева не одна. Что её любят, оберегают и никогда не бросят. И от этого осознания хочется улыбаться, радоваться, смеяться таким же добрым, настоящим, ЖИВЫМ смехом. Возможно, Ева ошибается, и это всего лишь очередная маска. Возможно, эта поддержка — лишь иллюзия. Возможно, все, что сейчас делает Рихтер является не более, чем игрой — Еве всё равно. Ведь главное, что она — есть. А большего Еве сейчас и не нужно. — Да, так меня точно еще не называли, — отсмеявшись, говорит Рихтер, а затем хлопает по сидению мотоцикла. Садись, мол. И Ева поддаётся, ловко запрыгивает на сиденье позади Жени и бросает лихое «Трогай!». Дважды повторять не приходится. Мотоцикл с ревом срывается с места, оставляя за собой только упоминание в виде удаляющегося шума. «А все-таки не таким уж и поганым выдался день…»