50 предложений: Зуко и Катара

26. Так или иначе, постоянно дышать злобой невозможно, никаких нервов не хватит, и у Катары вообще-то полным-полно других дел. Например, заботиться о своих друзьях, и… И о Зуко теперь тоже. Он член команды, и будет форменной глупостью лишать его еды, не стирать его одежду или не лечить его травмы. Катара всё ещё хмурится и глядит на него холодно, но Зуко замечает, что в еде появляются острые специи, хотя прежде их не было, его постель всегда аккуратно застелена, а одежда тщательно выстирана, и… И это ужасно неловко. Она касалась его одежды и белья?! Готовила ему еду? Они тут в полевых условиях, да, но всё равно это… Это не то, чем должны заниматься такие девушки, как Катара, это работа для слуг! Катара не должна его обслуживать, она же… Ну, она его… Его… Подруга? Нет, точно нет. Союзница? Товарищ по команде? Наверное, это ближе всего, хотя что-то внутри Зуко тихо, но настойчиво протестует. Но, так или иначе, она не служанка, в конце-то концов, и он не хочет её обременять. Наверняка ей не доставляет удовольствия его обслуживать. Не хватало ещё, чтобы она злилась на него и за это тоже. — Катара? Она чуть вздрагивает от звука его голоса, оборачивается. В руках мокрая миска. — Извини, что побеспокоил… Я подумал: может, тебе нужна помощь? — Её брови удивлённо поднимаются. — Ну, я, в смысле… Это… Я не хочу доставлять тебе неудобства, и… Я подумал, тебе, наверное, трудно за всем тут приглядывать, и… В общем, я могу помочь, если хочешь. Она молчит так долго, что Зуко уже готов сердито выпалить «прости, это глупая идея!» и уйти, но почти в то мгновение, когда он уже открывает рот, Катара отвечает: — Спасибо. Это было бы очень мило. Её голос звучит неожиданно мягко. 27. Катара действительно очень устала справляться со всем бытом в команде аватар одна, но так сложилось: Сокка привык, что всё делает его сестра, и подпускать его к готовке или стирке просто опасно; Тоф в этом плане абсолютно беспомощна (ради духов, Катара даже волосы ей заплетает!); Аанг охотно предлагает помощь, но его уже сама Катара мягко, но решительно отстраняет: бедный мальчик и так несёт на себе слишком много всего, пашет на тренировках целыми сутками, не хватало ему ещё думать о таких вещах. Иногда помогает Хару, но он — старший в компании детей, за ними нужно приглядывать. И в итоге получается, что весь быт свалился на плечи Катары. И разделить эту ношу с кем-то очень, очень приятно. «А он сильный», — удивлённо отмечает Катара, когда Зуко решительно отнимает у неё тяжёлую корзину с провиантом. Он и за водой предлагал ходить, но Катара рассмеялась и объяснила, что ей, покорительнице воды, это будет гораздо проще. «Он серьёзный», — невольно улыбается Катара, глядя, как Зуко неловко, но очень старательно нарезает овощи и уже даже почти не попадает по пальцам. «Он ответственный», — замечает однажды, понимая, что Зуко ни разу не провалил ни одного её поручения и на него действительно можно положиться, и это бесконечно приятное, тёплым коконом обволакивающее чувство. 28. Зуко никак не мог заснуть: преследовали мысли о дяде, вина и раскаяние перед ним, тревога о нём, съедающая изнутри, зудящая, как рой злобных осопчёл. Наконец, не выдержал и пошёл прогуляться. Уже стояла глубокая ночь, все наверняка спят… Или нет. Катара сидела на бортике фонтана в центре храма. Зуко настолько не ожидал её здесь увидеть, что едва успел затормозить и притаиться за ближайшей колонной: вряд ли она хочет, чтобы кто-то нарушил её уединение. Что она здесь делает? Тоже не может заснуть? Катара медленно поглаживала кончиками пальцев водную гладь, и она светилась нежно-голубым серебром под её рукой. Едва слышно журчали струи фонтана, луна заливала всё вокруг мягким сиянием… А у Зуко тихонько замирало сердце. Так красиво. Может, он всё-таки задремал и видит сон? В последнее время ему снились либо кошмары о дяде и Азуле, либо… Катара такая красивая. Он не замечал раньше толком, насколько она красивая. Огромные синие глаза, открытая улыбка, живое личико, тонкие, удивительно длинные, нежные пальцы, узкие ладони и запястья, изящные лодыжки. Она всё делала легко и грациозно, словно танцевала, даже самые обычные вещи. И так улыбалась, что вокруг становилось светлее, и всегда, ко всем была добра и внимательна. Ворчала, злилась, но ни разу никому не отказала в помощи и искренне переживала даже за самые глупые, мелкие травмы. Зуко порой хотелось нарочно обжечься, чтобы она до него дотронулась, чтобы на него тоже смотрела этим своим взглядом, в котором смешивалась и нежность, и забота, и ласка, и гнев, и тревога. И вся она… Зуко даже не знал, что бывают такие девушки. Хотя, может, Катара и не обычная земная девушка? Сейчас она такой вовсе не казалась. Вся в лунном свете, пушистые ресницы мягко опущены, голова чуть склонена, блики от воды нежно скользят по коже, зажигают прохладным сиянием пластину ожерелья на шее. Словно видение, младшая сестра духа Луны, хранительница какого-нибудь таинственного озера… Зуко бесшумно уходит, не желая нарушать её уединение. Он засыпает быстро и глубоко, и ему снятся безмятежные сны. 29. «Хватит на него пялиться!» Катара сердито кусает себя за нижнюю губу и быстро отводит взгляд от Зуко. Точнее, от торса Зуко. Крепкого, мускулистого торса Зуко. С широкими плечами, между прочим. С крепкими грудными мышцами. И пресс тоже красиво очерчен. И спина. И двигается он так отточенно, что это завораживает, как танец. Раньше Катаре было, мягко говоря, не до того, и атаки Зуко были совсем другими — он бросался на противников, как разъярённый зверь, а теперь двигается уверенно и чётко, показывая Аангу приём за приёмом. Мускулы упруго перекатываются под кожей, а сама кожа чуть ли не сияет на солнце. Они занимаются каждый день под палящей жарой, но Зуко оставался всё таким же бледным, и это очень необычно для Катары. Может, поэтому так хочется до него дотронуться? Провести по плечу… По спине… Может, взъерошить растрёпанные волосы, наверное, густые и тяжёлые, тёплые от солнца… «Так, всё, точно хватит. Иди займись делами, а не пялься на всяких там принцев огня! Надеюсь, он не заметил». 30. На следующий день после возвращения из Кипящей Скалы за завтраком Хакода травит байки, много ест (очень много, на нём даже тюремная униформа висит мешком) и много смеётся, Суюки жмётся под бок к Сокке, а Катара, заметив, что Зуко к ним присоединился, молча протягивает ему тарелку. С пирогом. С огненными вишнями. Как она догадалась, что он такой любит? Во дворце, конечно, огненные вишни были садовые, крупные и сладкие, здесь таких точно не найти, поэтому Катара, наверное, использовала дикие, но это тоже вкусно. — А… Эм. Что это? — У тебя глаз нет? Пирог. — Я вижу, что пирог! Зачем? — Зуко, я, может быть, мало знаю о людях огня, но предполагаю, что они тоже едят. В том числе и пироги. — Это… Катара выразительно закатывает глаза. — Да, это тебе. В благодарность за то, что спас моего папу. Просто закрой рот и ешь, пожалуйста. Зуко тянет нервно хихикнуть, но он послушно отправляет в рот кусочек и невольно прикрывает глаза от удовольствия. Как в детстве, только начинка, скорее, кислая, чем сладкая, но так даже вкуснее. — Нравится? — мягко спрашивает Катара, и Зуко кивает, не зная, как её благодарить и что в таких случаях вообще полагается говорить. — Только не делай скоропалительных выводов, понятно? Это не отменяет того, что ты мне по-прежнему не нравишься. Зуко покладисто кивает. Кто бы сомневался. Только, кажется, раньше она говорила, что его ненавидит. 31. У Катары и Сокки чудесные отношения с отцом. Это видно невооруженным взглядом, хотя бы по тому, как они не отходят от отца ни на шаг, как Сокка то и дело пытается чем-то перед ним похвастаться, как Катара готовит все его любимые блюда и решительно затыкает рот всем, кто попробует что-нибудь возразить (Тоф, например, не в восторге от вяленого мяса, да и сам Зуко предпочёл бы побольше специй и поменьше соли). Зуко наблюдает исподтишка, но тут же отводит глаза, когда ловит взгляд острых, стальных глаз Хакоды. Вождь вопросительно поднимает брови, и Зуко незаметно качает головой: всё хорошо. Это немного печально, конечно… Он и представить не смог бы, чтобы он или даже Азула вели себя так с отцом. Висли на нем, лезли на плечи, под бок, прося объятий, чтобы отец трепал их по волосам (как Сокку), или носил на руках (как Катару). Но кроме печали, горькой и мягкой, как облака в предвестии дождя, где-то под рёбрами сворачивается радостное тепло. Это здорово. Это правда очень, очень здорово, что у Катары (ну, и у Сокки тоже, хорошо) такой замечательный отец, любимый папа, защитник семьи, образец для подражания. Меньше всего ему бы хотелось, чтобы и у Катары тоже была больная на голову семейка, от которой её саму пришлось бы защищать. Хотя он бы защитил, конечно. 32. — Так… Я надеюсь, что у тебя серьёзные намерения насчёт моей дочери? — подозрительно щурится Хакода, подловив Зуко однажды вечером в одиночестве. Сердце на миг проваливается в желудок, и Зуко принимается торопливо, немного путанно объяснять, что нет, он всё не так понял, его чувства к Катаре исключительно товарищеские, и… Вождь повелительно вскидывает ладонь. — Так, парень. Катара у меня девочка невинная, она не замечает, но меня-то ты не води за нос. Я вижу, что ты в неё влюблён. Сердце проваливается ещё глубже, и первая мысль… Это что, так очевидно? И только следом: да не влюблён я в неё! Что вы все, как сговорились! То есть, она, конечно, очень милая… и добрая, и красивая, и смелая, и сильная, и… Да не влюблён он в неё! — Простите, вождь Хакода, — решительно говорит Зуко, — но вы правда всё не так поняли. Я не… То есть, я… В общем, я ничего не… Хакода слушает его с усмешкой, очень напоминающей Зуко о дяде. А потом обрывает его жестом и говорит (очень ласковым тоном) то, чего его дядя точно бы не сказал: — Хорошо, хорошо, я понял. Ты в неё «не влюблён». — Он ехидно обозначает пальцами кавычки. — Но всё равно запомни на всякий случай: обидишь её — вырву то, что делает тебя мужчиной, и засуну туда, куда солнце не светит. Я понятно изъясняюсь? Да куда уж понятнее… 33. Зуко понял её. Не Аанг, добрый и чуткий Аанг, который, казалось бы, знает её, как облупленную и как никто другой умеет вставать на чужое место, не Сокка, который тоже потерял мать, но ведёт себя так равнодушно, что Катаре порой хочется задушить его за это. Нет. Её понял Зуко. Зуко, для которого её мать ничего не значит, он не видел её, не знает её, она для него — чужая женщина, убитая по приказу его деда. И всё же именно Зуко, именно он вытащил этот отравленный шип, гниющий в её сердце вот уже девять лет, и Катара не знает, какими словами выразить огромную, безграничную, горячую благодарность, переполняющую её изнутри. 34. Обнимать Зуко оказалось приятнее, чем Катара могла себе вообразить. Он неожиданно высокий, у него широкие, крепкие плечи, и сам он весь крепкий и сильный, это ощущается даже сквозь одежду, и обнимать его, прижиматься к нему — совсем иначе, чем с Соккой или к Аангом. Аанг — тонкий и изящный, она может (с определенными усилиями, всё-таки её тренировки были в основном не силовыми) даже поднять его на руки, а обнимать Сокку — это что-то настолько естественное и привычное, что Катаре даже не приходило в голову испытывать по этому поводу какие-то эмоции. Пусть Суюки испытывает. А с Зуко… Катара поймала себя на том, что слабо улыбается, прижавшись щекой к его груди. Оказывается, это очень приятно — почувствовать себя меньше и слабее, чем кто-то другой. Почувствовать себя в кольце горячих рук, которые, наверное, способны защитить её от чего угодно. Катара, конечно, и сама может себя защитить, и, скорее, это от неё других надо защищать, но всё равно это очень приятно. Ощутить себя… Девушкой? Не сестрой, не подругой, не соратницей. Девушкой. Хрупкой, изящной, и — Зуко смотрел на неё мягким взглядом, в его глазах плавилось и сияло золотом закатное солнце — привлекательной. До дрожи приятное, волнующее ощущение. Катара ушла с пирса тихими шагами, опустив голову и скрывая задумчивое, чуточку смущённое лицо. Её плечи, её руки, всё её тело ещё долго помнили касание его ладоней, его близость, даже запах, память об ощущениях окутывала её, словно тёплый кокон, баюкала и дурманила. Девушка долго не могла заснуть в тот вечер: лежала в постели, смотрела в потолок и думала, думала, думала… Снова и снова восстанавливала в памяти тот момент, ощущение его тела, чувство защищённости и спокойствия, чувство, что вот так — правильно… Духи, как же это так получилось?.. Как она умудрилась? Почему она, почему он?! Как Катара умудрилась влюбиться в Зуко?.. 35. Угольный Остров любили в аристократических кругах Страны Огня по многим причинам: красивые виды, тёплое море, целебные источники, разнообразие ландшафтов (здесь были и пляжи, и леса, и даже горы), но одна из причин — климат. Тёплый, но не удушливый, жара здесь никогда не ощущалась сильно, а в сезоны дождей было даже холодно. Удушливо-жарко здесь никогда не было… Если, конечно, не пялиться постоянно на одну девушку из племени воды. Которая решила, что ей скучно, и она хочет заниматься сёрфингом. И плавать. И нырять за ракушками. И вообще — переодеться в одежду Страны Огня, а точнее, в шаровары и топик. С обнажённым животом. И браслетом на предплечье. И с распущенными волосами, чтобы совсем хорошо стало! В общем, Зуко потихоньку съезжал с катушек. Катара, точёные линии пресса, роскошная копна непокорных, густых волос, в которых, наверное, утонут его пальцы, её тонкие запястья, капельки воды, соскальзывающие прямо в ложбинку между… Агни, это невыносимо! Спасали долгие купания и долгие… очень, очень, очень долгие… долгие тренировки, чтобы не оставалось никаких сил на всевозможные глупости. А Катара ещё и сделалась к нему на удивление ласкова, будто надеялась загладить вину за недавние грубости… Нет, Зуко точно с ума сойдёт. 36. — Катара? Почему они постоянно натыкаются друг на друга? Катара пришла на побережье вечером, надеясь побыть в одиночестве и немного подумать. Ей было, о чём подумать… А очень важный предмет её размышлений теперь стоял прямо перед ней, очень удивлённый, будто она пришла на «его» место. Тоже мне, принц, думает, что весь мир ему принадлежит! Пффф. — А что ты тут делаешь? Вот! Вот, она же говорила! — Сижу, — пожала плечами Катара. — Здесь красиво. Надеюсь, ты не против. Зуко не заметил шпильку. — Нет, просто… Это вроде как «мое» место. Ну, я обычно сюда прихожу, когда хочется побыть одному. Мгновенно вспыхнув, Катара быстро поднялась на ноги и смущённо запустила пальцы в роскошную каштановую копну. Одно дело беззлобно ехидничать, немножко досадуя на нарушенное уединение (но она всё равно рада его видеть), а другое — действительно доставить ему неудобства. — Ой! Извини, пожалуйста, я не знала. Я могу уйти. — Нет-нет, все в порядке! — тут же заторопился Зуко. — Всё хорошо, останься, пожалуйста! Катара послушно опустилась обратно. Несколько минут сидели в неловкой тишине, Катара рассеянно сплетала и расплетала обратно густые волосы, Зуко швырял в вечернее море камушки, чтобы занять руки. — Катара… — Зуко… Остановились, покраснели, рассмеялись. Катара тепло улыбнулась и с любопытством наклонила голову набок: — Ты первый. — Нет, ты. Ты хотела что-то спросить? Катара хотела было ещё немножко поспорить (чтобы не задавался лишний раз, Его Высочество), но вообще-то… — Да. Я заметила кое-что странное. — Зуко тут же насторожился. Их что, нашли? Рассекретили? Катара заметила шпионаж?! — Нет-нет, не в этом смысле! — Юноша тут же с облегчением выдохнул. — В общем… Ты не слышал в доме никаких голосов? — Голосов? — Ну да… Обычно по ночам, я иногда слышу. Может, мне кажется, это обычно происходит, когда я уже засыпаю… — А что за голоса? Опиши их? — Ну… — Зуко казалось ужасно милым то, как она перебирает прядь волос в смущении и сосредоточенно покусывает губы. — Там есть два женских голоса… Они обычно спокойные и мягкие. Есть детские, они обычно веселятся. В основном мальчишеские, только один девичий. И несколько мужских. Один мне показался знакомым, но я не смогла понять, кто это. Они обычно весёлые, как будто приехали отдыхать, только два мужских голоса часто ссорятся. Я слышу только интонации и отдельные слова, но полностью понять не могу. Я сначала подумала, что здесь кто-то тайком живёт. Обыскала дом, но никого не нашла, а соседи слишком далеко, чтобы я их слышала. Как думаешь, кто это может быть? Несколько мужских, два женских, дети… Двое мужчин часто ссорятся… Зуко озадаченно нахмурился. Да нет, вряд ли, это было бы странно. В смысле… Катара ведь не Аанг, это Аанг мог бы видеть духов прошлого, которых определённо слишком много на этом острове! Может быть, ей и вправду… — Может, тебе просто мерещится? — мягко предположил Зуко. — Ты засыпаешь, и это тебе снится. Катара легко улыбнулась и пожала плечами. На самом деле, голоса ей даже нравились, они не казались злыми или коварными, жестокими… Она бы даже не отказалась познакомиться с ними поближе. 37. Порой Зуко задерживался у лавчонок с цветами и украшениями, находил, гуляя или купаясь, красивый яркий цветок или затейливую ракушку, и думал: может быть, подарить Катаре?.. Потом вспоминал, как равнодушно к подобным глупостям относилась Мэй… Нет уж, если и Катаре не понравится, то это будет гораздо болезненнее. Тем более, спокойствием Мэй она не отличается и явно не упустит возможности съязвить, а Зуко это сильно обидит. С другой стороны, ей вроде бы как раз такое нравилось… Нет, — тут же думал он решительно, — если дарить ей подарки, то такие, чтобы были её достойны. Может, приказать дворцовым садовникам вывести новый вид цветов в её честь? 38. То ли совпадение, то ли они подспудно, безотчётно тянутся друг к другу, но на Угольном острове Зуко и Катара почему-то много времени проводят вместе. То идут вдвоём на рынок и возвращаются долгой дорогой, то по случайности вместе идут к морю, то ещё что-нибудь — чисто случайно, не договариваясь. Поначалу это по большей части неловко, они много молчат, смущаются лишний раз посмотреть друг на друга. Потом постепенно оттаивают, начинают чаще и больше разговаривать, Зуко всегда решительно отбирает у Катары тяжести, а Катара совершенно очаровательно дурачится и много смеётся, и румянец ей очень к лицу. Зуко всё чаще ловит себя на мысли, что ему хочется взять её за руку. Или приобнять. Или уже пригласить куда-нибудь официально и по-настоящему, в конце концов, но… Но, — настойчиво напоминает мягкий шелест волн о побережье Угольного острова, — вспомни, с кем ты был здесь в последний раз, Зуко. С Мэй. Агни, как ему перед ней стыдно… Она ведь хорошая! Она правда очень хорошая, очень преданная, благородная, чудесная девушка, она собой пожертвовала ради него! Духи, а он чем ей отплатил?! О чём он вообще думает?! Ухаживать за одной девушкой, даже не порвав толком с другой — двойная подлость! С другой стороны, Мэй наверняка его ненавидит. И вряд ли считает своим парнем. И… «Ты точно подлец», — мрачно решает Зуко и в который раз отдёргивает руку за дюйм до касания к пальцам Катары. 39. В театр Катара шла вполне воодушевлённой. Зуко рассказывал ей о своей любимой пьесе, «Любовь драконов», показывал маски, говорил, что его мама любила театр, так что Катаре хотелось увидеть всё своими глазами. Тем более, Зуко сел с ней рядом, и это было очень мило. Но назад она возвращалась подавленной, почти не слушая разговоров друзей и старательно не глядя ни на Зуко… Ни на Аанга. Она же не хотела его обижать, никогда, никогда не хотела! Он очень хороший, добрый, открытый, храбрый, весёлый, замечательный парень! Она вообще не заслужила, чтобы в неё влюблялся такой замечательный парень, раз она с ним так обращается! Катара уже давно знала о влюблённости Аанга, но никак не могла собраться с силами для серьёзного разговора. Он ведь хороший… Ей так не хочется причинять ему боль… Но быть с ним она тоже не может. Аанг замечательный, добрый, весёлый, отважный, но она совсем, совсем не воспринимает его как парня. Он — аватар, надежда всего живого, он — друг, он — младший брат, нуждающийся в заботе, но не мужчина, с которым она хотела бы романтических отношений. А мужчина, с которым она бы правда их хотела, с поддержкой которого такой разговор дался бы ей гораздо легче, ведёт себя странно, и Катара не знает, как расценивать его поведение. То ли он вправду что-то к ней чувствует, но почему-то не желает говорить, то ли Катара выдаёт желаемое за действительное. Наверное, нужно сделать первый шаг самой, но как, если у неё прежде никогда ничего подобного не было? Ничего, кроме мимолётной симпатии к Джету, пары неловких поцелуев с Аангом и вот этого глубокого и горячего, сильного, сводящего с ума чувства к Зуко. И что же ей делать со всем этим?.. Как с ними обоими говорить? У кого спросить совета? Как себя вести? Пока ей не приходило на ум ничего другого, кроме как притвориться ветошью, потому что ни как признаваться в любви парням, ни как отшивать парней она не знала и лишь порой думала устало и бессильно: ну почему всё так запутано?.. 40. С Зуко очень хорошо сражаться вместе, действуя в паре, в слаженном тандеме. Почти синхронные движения, полная уверенность в том, что Зуко прикроет ей спину. Казалось, они могли предугадывать движения, даже намерения друг друга, и это было захватывающее, окрыляющее ощущение — как будто они смогут справиться со всем миром вместе. 41. Люди оборачиваются Катаре вслед: нечасто здесь встречают таких экзотичных девушек. Она не замечает, спокойно выбирает продукты, а Зуко настойчиво хочется устроить масштабную драку. Какого чёрта они пялятся на его… На Катару! Да! На Катару! Это оскорбительно, она что — вещь?! Спелый персик?! Если он хоть краем уха услышит, как кто-то отпускает оценивающие реплики по поводу её… персиков! — то Зуко за себя не отвечает! Грязные извращенцы! 42. — Так, значит, твоя мама любила театр? — мягко поинтересовалась Катара, осторожно присаживаясь рядом с Зуко на его месте. Или, может, вернее будет сказать «их»? хотя нет, это слишком нагло. Но теперь Катара знает, что, если Зуко нигде не видно — скорее всего, он здесь или на крыше. А если он не захочет её видеть, то всегда может прогнать. Пока не прогонял. Напротив, — вот как сейчас, — отодвигался, давая ей пространство, слабо улыбался, отвечал: — Да, очень. Она в нём хорошо разбиралась, часто мне рассказывала о нём… Я плохо помню, что именно… Что-то об истории театра. Как он зародился, как развивался. Раньше театр был более символическим, например. — Символическим? Как это? — Это когда каждая деталь что-то обозначает, даже цвет кимоно актрисы. Например, белый — цвет траура, красный — цвет страсти, оранжевый — цвет радости, розовый — цвет невинности. И часто какие-то мысли героев или целые сцены выражались через танец. Например, есть знаменитый танец любви двух драконов… Кхм! Ну, этот спектакль часто ставили, когда был жив Лорд Огня Азулон, это его любимая пьеса. «И его тоже?» — мысленно улыбнулась Катара. — А ещё есть танец смерти в бурю. Девушка в белом кимоно с зонтиком танцует и в танце изображает, как она постепенно умирает. Катара прикрыла глаза, пытаясь представить. Снег, белое кимоно, зонтик и девушка, танцующая в темноте, танцующая свою смерть. Красиво и, наверное, страшно. — Ты интересно рассказываешь. Тебе нравится театр? Зуко немного растерянно пожал плечами. — Не знаю… Не особенно. Но его любила мама, и театр напоминает мне о ней. — Катара медленно кивнула, задумчиво глядя куда-то в сторону моря. — Катара? Всё в порядке? Тебе грустно говорить о матерях? Девушка тут же встряхнулась, вскинула на него ласковый взгляд, губы тронула лёгкая улыбка. — Нет, не беспокойся. Наоборот… — Она неторопливо пропустила волосы сквозь пальцы, как всегда делала, когда думала. — Наверное, твоя мама была очень утончённой женщиной. Правда? — Ну, она же принцесса. Они все утончённые. — Да? Азула тоже? Зуко невольно рассмеялся. — Азула, наверное, нет. Мама… — Он ненадолго задумался; казалось, если очень внимательно всмотреться в его глаза, то можно увидеть, как в них отражается череда воспоминаний. — Я помню, что она была очень красивой. Такая… Высокая, нежная, со спокойным голосом. Она никогда не злилась, всегда была доброй и ласковой. С длинными-длинными волосами, почти как у тебя, но гладкими, а не кудрявыми. Она любила что-нибудь мне рассказывать, пока мы гуляем по саду или кормим уткочерепах. С ней рядом всегда было так… Спокойно. Она никогда не сердилась, если у меня что-то не получалось, а наоборот, поддерживала и говорила, что я справлюсь, что всё хорошо, даже если не получилось. А я злился, — грустно хмыкнул Зуко. — Думал, что это глупо, и нужно добиваться полноценного результата, а не вот так. Катара? Что ты так смотришь? — Ничего, ничего, прости… — Катара торопливо помотала головой. — Прости. Просто всё это очень похоже на мою маму. — Правда? — Да. С ней рядом тоже всегда было очень спокойно, и она тоже была очень ласковой и нежной. Только ещё и весёлой, — чуть просветлело её лицо. — Она любила играть с нами в снежки и валять нас в снегу. Мы иногда играли во взятие снежной крепости: я и мама против папы и Сокки, или наоборот. Она постоянно чем-нибудь занималась, а я сидела с ней рядом и училась. Во всём ей помогала. А в свободное время она любила вязать. Связала мне рукавички. Такие маленькие, красивые, с узором, я их долго-долго носила… Потом, после того, как… — Я понял. — …после того, как она умерла, — медленно, упрямо, с нажимом проговорила Катара — и выдохнула так резко, словно камень свалился с груди. — Мне было очень грустно, когда я поняла, что уже никак, совсем никак не могу носить эти рукавички: у меня рука выросла. Тогда я стала носить своё ожерелье... А потом его украл один огненный принц. — Я его не крал! — возмутился Зуко. — Но всё равно… Катара, прости меня. Я не знал, что это для тебя так важно, я думал, это просто какое-то украшение. Прости меня, пожалуйста. Он опустил голову в покаянии, но в ответ услышал только лёгкий, ласковый смех, и тонкая рука мягко толкнула его в плечо. — Всё в порядке, Зуко! — Хорошо, что в полутьме не видно, как она краснеет. — Это было даже забавно. А потом они заговорили о чём-то другом. И лишь после, уже бредя в сторону дома, полусонная, уставшая, но счастливая, Катара с удивлением поняла одну вещь: впервые за всю жизнь она говорила о маме без слёз, без разъедающей душу горечи, только с тихой и глубокой, сильной, но светлой печалью. Говорила о ней с Зуко. 43. Пока дядя спал, у Зуко было много времени для размышлений. Сначала он грыз себя заживо, припоминая и жестоко укоряя себя за все грубости, какие он когда-либо говорил дяде, но потом мысли постепенно начали блуждать — и вернулись к Катаре, как к сильному магниту. Как у этой девушки так получается? Ни у кого на его памяти вот так не выходило. Она не боялась подойти к нему, когда он был мрачен, зол или расстроен, и умудрялась находить нужные слова, нужные интонации и выражения даже в самых сложных случаях. Тоф тоже так умела, но её поддержка была грубоватой и чисто дружеской, а Катара… Она как будто отдавала ему кусочек своего тепла и света, окутывала его на мгновение нежностью — своего голоса, своего взгляда, своего сердца — и Зуко, обычно мрачному, пессимистичному, склонному копаться в себе Зуко хотелось верить, что всё будет хорошо. Прямо магия какая-то. 44. Катара не сомневалась ни мгновения, соглашаясь отправиться с Зуко в столицу, чтобы в последний раз сразиться с Азулой. Во-первых, ей давно хотелось как следует наподдать этой стерве. Во-вторых, ей очень понравилось, как посмотрел на неё Зуко — словно предлагая совместное приключение. В-третьих, она должна была вернуть долг за Ян Ро, в-четвертых, Зуко наверняка понадобится рядом лекарь, а самое главное… Она пошла бы за Зуко куда угодно. 45. Путь в столицу кажется бесконечным. Между ними глубокое молчание, все мысли сосредоточены на предстоящем сражении. На какое-то время Катара не выдерживает и — хоть внешне её ничего не выдаёт — проваливается в тихий ужас. Что, если Зуко… Нет, об этом даже думать слишком страшно, она не в силах это сформулировать… Что, если Азула окажется сильнее? Она сильна, жестока, коварна, она знает Зуко, знает его слабости, его манеру сражаться… Что, если он… Катара с силой, до боли закусывает губу. «Если так случится — я убью Азулу. А после — умру, потому что жить дальше будет невыносимо», — звучит в голове, как твёрдое решение, а в следующий миг Катара решительно, одним рывком, одним усилием воли, закупоривает эти мысли, как злого духа в заговоренную бутылку, и мягко кладёт ладонь на спину Зуко. Всё будет хорошо. Он сильный, он справится, он обязательно победит. А она будет в него очень сильно верить — и прикрывать ему спину. 46. Наблюдая огромными от тревоги и страха глазами за огненным штормом Агни Кая между Азулой и Зуко, Катара в какое-то мгновение — должно быть, чтобы отвлечься от всепоглощающего ужаса и не сойти с ума прямо сейчас — думает, что Зуко, оказывается, невероятно могущественный маг. Кажется, когда-то давно, так давно, что это кажется видением из прежнего, спокойного и безопасного мира, одна гадалка говорила ей, что её возлюбленный будет таким. 47. В то мгновение, когда Зуко замечает, что Азула метит в Катару, у него нет времени, чтобы думать, он весь — единый импульс, порыв, желание, яростный протест: «Нет! Что угодно, кто угодно — но не Катара!» 48. Позже Катара не сможет вспомнить, как ей удалось одолеть Азулу, какую хитрость тогда придумал её воспалённый, до предела обострённый разум. Наверное, так человек может действовать один-два раза за всю жизнь, в те минуты, когда решается его судьба, когда на кону стоит самое дорогое. Так или иначе, минуты схватки с Азулой почти полностью стёрлись из её памяти, оставляя только Зуко, Зуко, Зуко, Зуко… Смутно, но она помнила, как тряслись руки, как тряслось всё внутри, как гудело в голове от ужаса, от горя на грани физического страдания. Он не может умереть. Духи, пожалуйста, что угодно, но только не это, он не может, не может, не может, не может… Трясущиеся руки, сияющая вода, ожоги, и вся она — натянутая струна, исступлённая мольба, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, а потом… 49. У их первого поцелуя привкус гари и горячих слёз облегчения. Катару трясёт почти как в припадке, но Зуко держит так крепко, что дрожь постепенно унимается, растворяется в его неожиданном напоре, в его живом, таком живом жаре, и Катара прижимается к нему изо всех сил, растворяясь в порывистом и отчаянном поцелуе. Зуко целует как в первый раз и как в последний, целует так, будто от этого зависит его жизнь, будто этот поцелуй ему её возвращает, будто нет в мире ничего более важного. Катара не разбирает, где она, а где Зуко — настолько тесно они прижались друг к другу и, наверное, не разжали бы объятий, даже если бы весь мир содрогнулся и раскололся напополам. 50. Им предстоит ещё со многим разобраться. Извиниться за причинённую боль перед Аангом и Мэй. Катаре предстоит решиться радикально переломить собственную жизнь: расстаться с семьёй, переехать в абсолютно чужую страну, стать невестой, а после женой её правителя, полюбить эту страну, как уже любит своего мужа, и научиться ею править. Зуко предстоит твёрдо защищать свою жену — иностранку, простолюдинку в глазах огненного дворянства — от всех нападок, им вместе предстоит построить новую Страну Огня, мирную и прекрасную. Но всё это — потом. Пока что над Ба Синг Се полыхает нежный закат, и Катара робко протестует против объятий, ведь рана Зуко ещё не зажила до конца, а он в ответ молча сгребает её к себе так тесно, как только может, и ещё раз целует — долго и горячо.