Сгусток событий

Ролик снимался тяжело. Марк капризничал, Оля нервничала, Дашка вставляла колкие комментарии. Лёша пытался не вспоминать о том, как вчера к нему вновь подвалил Альберт, хватал за руки и… И бог весть, чем бы это закончилось, не появись Дарья. Впрочем, вид раскрасневшейся, всей на взводе, Ольги буквально не давал Лёхе думать о чём-то, кроме неё самой. В перерыве, набравшись храбрости и отложив телефон, он подошёл к ней, впервые так близко. — Ольга… Максимовна… — Можно просто Ольга, — рассеянно отозвалась красавица-политтехнолог, поднимая глаза. У Лёхи зашлось сердце. Он судорожно вздохнул. — Ольга, — со вкусом повторил он, внутренне ликуя, что голос не дрожит, — Я хотел… Кхм… Что Вы делаете сегодня вечером? Оля настороженно окинула Лёшино лицо беглым нечитаемым взглядом. Стрельников-младший замер. — Скорее всего, съёмки ролика затянутся, — медленно заявила Ольга, — Думаю, после их окончания все разъедутся по домам… Отдыхать… — Может быть… ну… Вы тогда разрешите мне… Вас проводить? — Лёша решил уцепиться за последнюю надежду, хотя голос его подводил — скатился почти до шёпота. Боже, как же он, наверное, сейчас жалко выглядел… — Я думаю, это лишнее, — негромко, но твёрдо произнесла Оля, стараясь больше не смотреть на Лёшу, — Вы… ты… Вы можете понадобиться отцу, и… — Я скажу, он поймёт! Это, на Лёхин взгляд, прозвучало совсем уж отвратительно — плаксиво, надрывно, по-детски. — Нет, — отрезала Ольга, — Не стоит. И рванула прочь, лишь бы не передумать. Её слегка трясло. У Лёши внутри поднималась буря. Он не привык ни сдаваться, ни бегать за девчонками, но сейчас… Хотелось одновременно и руки опустить, и броситься вслед за Ольгой… Лёша сдержался, необыкновенным усилием воли… Ещё не вечер… — Киногеничный, зараза. — Даша! — Чего? Что я сказала? Я похвалила. Марк действительно на отснятых кадрах выглядел ну очень хорошо. Оператор оказался мастером своего дела — не зря столько пробегал по лесам и полям с ведущим передачи «Сдохни или умри». Сейчас программа находилась в отпуске, ведущий — в больнице с сотрясением, которое умудрился заработать прямо в отпуске, а оператор с удовольствием — за хороший гонорар — согласился отснять предвыборный ролик для кандидата, которого и сам не прочь был на выборах поддержать. — Завтра смонтируется- пообещал оператор, грузя мотки плёнки в коробки, коробки — в сумку, сумку — на плечо, себя в бежевый «Жигуль». Вопреки прогнозу Ольги, съёмки не затянулись — сумерки только-только начали сгущаться, и политтехнолог теперь судорожно соображала, как бы сбежать — побыстрей и желательно незаметно для Лёши. — Если мне не понравится — будем переснимать! — категорично брякнул Марк. — Марк Владимирович, не бухти, нормально получится, лучше, чем было, — купировать истерики Марка у Гриши получалось похуже, чем у Ирины, по которой он уже отчаянно соскучился. — Прикрой меня, — шепнула Оля Даше на ухо. Та понимающе кивнула и шагнула к Стрельниковым, стоявшим плечом к плечу. — Григорий Константинович, на минуточку… Воспользовавшись тем, что Дашина неширокая спина на миг позволила ей пропасть из поля зрения и Гриши, и Лёши, и заодно Марка, Оля бросилась к не успевшему уехать оператору. — Подвезите, пожалуйста. Глаза оператора заблестели, он угодливо распахнул дверь пассажирского сидения. Оля юркнула в «Жигули», и спустя миг их и след простыл. Лёха расстроенно отошёл от щебечущих отца и пиарщицы, глядя вслед автомобилю. Настя закатила глаза. — Шопенгауэра четырнадцать, квартира сто три, — буркнула она. Лёша вздрогнул. — Адрес Олькин, — невинно пояснила Анастасия, хлопая ресничками, — Вдруг тебе интересно… Пока, Лёх. Она, кстати, белые розы любит… Лёша тормозил ещё секунд пять, потом рванул к отцу, уточнил, нагло перебив Дашку, не нужен ли он больше, и, получив добро, бросился к близлежащему цветочному магазину.

***

Соня проснулась, когда день уже клонился к вечеру, от того, что живот свело до рези. Продрав глаза, она вспомнила, что со вчерашнего дня ничего не ела. Совершенно обнаглев, она быстро сбегала в душ, а после порылась в чужом холодильнике. Несмотря на то, что таксист явно вёл холостяцкий образ жизни, он оказался аккуратным, хозяйственным и запасливым. Тем не менее, Соне не хватило нахальства разворошить кастрюли, поэтому она торопливо, словно воруя, отрезала кусок колбасы, шмякнула его на ломоть хлеба и быстро-быстро умяла получившееся недоразумение, запив глотком вишнёвого компота. Тщательно сполоснув за собой чашку и вытерев покрытый клеёнкой стол, Соня вышла на балкон. Дворик, вид на который открывался с пятого этажа, был чистеньким, ухоженным, но откровенно провинциальным. Обилие деревьев, радующих глаз буйной зеленью, соседствовало с огромными поржавевшими мусорными контейнерами, на верёвках сохло застиранное разномастное бельё — от необъятных пододеяльников до детских ползунков, лавки у подъездов прочно оккупировали бабульки, несмотря на тёплую погоду предусмотрительно одетые в вязаные кофты, и шумная молодёжь в ярких олимпийках, распивающая пиво. Соня вздохнула. От такой нормальной жизни она уже отвыкла. Полтора года как на гранате, а теперь вовсе непонятно, что с ней дальше будет. В том, что Роман уже ищет её, Соня не сомневалась. Оставаться в Катамарановске ей нельзя, нужно уехать, куда угодно, туда, где никто не знает её, куда не дотянутся руки Малиновского… А уж там, на месте, решить, как и на что жить… Всё упиралось в одну-единственную проблему — на билет из города, даже самый дешёвый, денег у Софьи не было. Можно, конечно, было попросить в долг у доброго таксиста Феди, но Соне казалось, что это очень некрасиво с её стороны. К тому же она не была уверена, что сможет в скором времени долг вернуть. Впрочем, горевала по этому поводу Соня недолго. В её ушах всё ещё были серёжки, по забывчивости не оставленные в доме Романа. Крошечные бриллианты можно было продать. Вырученных денег, по подсчётам Софьи, должно было хватить на билет и хотя бы крохотную комнату в каком-нибудь бараке. А после можно устроиться на работу, мыть полы или посуду, мести улицы, что угодно… Потом поступить в какой-нибудь техникум, получить место в общежитии, найти хорошую работу… Радужные мечты приободрили Соню. Оставалась дилемма — уйти, что называется, по-английски, не злоупотреблять больше гостеприимством хозяина или всё-таки поблагодарить Федю лично, когда он вернётся, и не срываться из уютного дома на ночь глядя? Из раздумий Соню вырвал звонок в дверь. Первой безумной мыслью было — Роман нашёл её! Сейчас его головорезы за волосы стащат её вниз по лестнице, запихнут в багажник, отвезут в лес, где Малиновский уже лично выпустит в горе-жену несколько пуль, а потом хладнокровно прикажет зарыть её где-нибудь под ёлкой… И хорошо, что Фёдора нет сейчас дома… Хотя его могут дождаться, и тогда… В панике, близкой к истерике, Соня приблизилась на цыпочках к двери и посмотрела в глазок. От сердца отлегло. На лестничной площадке стоял певец Старозубов. — Добрый вечер, — солнечно прогудел он, когда Соня распахнула дверь, — Вот, решил заехать, проведать Вас… А Фе… Фёдора ещё нет? — Здравствуйте, Всеволод… Андреевич, проходите, — Соня посторонилась, пропуская артиста в квартиру, — Нет, Фёдор ещё на смене… — Ради бога, не называйте меня Всеволодом Андреевичем, — певец умоляюще прижал руку к груди, — Просто Всеволод, хорошо? А ещё лучше — Сева. И на ты. Соня слишком вымоталась, чтобы спорить. — Хорошо. Тогда взаимно. Немного поболтав на отвлечённые темы (Старозубов оказался чудесным собеседником — внимательным, обаятельным, лёгким), певец уговорил Соню похозяйничать на кухне, уверяя, что Федя ни в коем случае не разозлится, если они в его отсутствие погоняют чаи. Соня сдалась — Всеволод неимоверно располагал к себе. За чаем Сева и приступил к разговору, тема которого его тревожила. — Сонечка… Я могу Вас… тебя попросить всё-таки рассказать, что с тобой случилось? Мне кажется, я бы мог предложить тебе помощь, — торопливо добавил он, видя, как изменилась в лице его собеседница, — У меня есть связи… возможности… Соня, — певец нежно взял её за руку, — Ты можешь мне доверять… — Сева… — Соня вздохнула, ей никак не удавалось сосредоточиться, очень отвлекала рука Всеволода, мягко сжимавшая её пальцы — изящная, аристократичная, удивительно нежная — не чета здоровенной лапище Романа, со стальными пальцами и кулаком размером едва ли не с Сонькину голову. — Расскажи, не бойся, — журчал певец, пододвигаясь поближе, второй рукой приобнимая Соню за плечи. Та судорожно вздохнула. — Мой муж, — пробормотала она, — Мой муж… он… Он страшный человек… Он… Нет, он очень хороший! Он столько для меня сделал! Он добрый, щедрый, но… Он думает, что я… что я обокрала его… А я ничего не брала! Это не я! Он мне не поверит… Он убьёт меня… Соня не выдержала и разрыдалась, прямо на плече слегка ошарашенного Севы. Всё, что копилось эти два дня, выплеснулось вместе со слезами и уродливой истерикой прямо на знаменитого певца. — Ну-ну… Сонечка, ради бога, успокойся… Ну я тебя очень прошу… Не плачь… Соня… Сонечка, почему бы тебе просто не поговорить с мужем? Если он такой хороший, как ты говоришь, если он любит тебя… — Он меня не любит, — Соня оторвала заплаканное лицо от плеча Севы, — Он не станет меня слушать… — Но ты ведь даже не пробовала, — мягко возразил певец, поглаживая Соню по спине, — Объяснишь ему, он поймёт, я уверен… — Он убьёт меня, — упрямо повторила Соня, — Он… он… Он занимается… ну… Он бандит! — выпалила она и испугалась. Сева тоже испугался, Соня поняла это по его расширившимся глазам, хотя отстраняться от девушки певец не собирался. — Убьёт — это не в переносном смысле, — торопливо продолжила Соня, отсаживаясь от собеседника, — Он, может, и не решает так проблемы… По крайней мере, сейчас… Давно… Наверное… У него бизнес и… Но я знаю, как он начинал… Он меня не простит. И слушать не станет… Боже… Он чуть дом не разнёс, он в потолок стрелял, перепугал всех, домработницу, охрану… Я ни за что, никогда не хочу с ним встречаться! — Ну тише, тише, — Всеволод вновь привлёк Соню к себе, — Никто тебя не заставляет, я просто предложил… — Я за вас боюсь, — снова дёрнулась Соня, заглядывая Севе в глаза, — За тебя, за Фёдора… Если он узнает, что я здесь, что вы мне помогли, он… Он вас… вам… Я должна уйти! Сейчас! — Ну куда, куда ты пойдёшь? — Сева едва успел удержать Соню, которая и впрямь порывалась вскочить и понестись куда-то на ночь глядя, — Никто не знает, что ты здесь. Никто не видел… Только я, но я обещаю тебе, я никому не скажу… Давай… В замке заскрежетал ключ, и через несколько секунд в кухне появился Фёдор. Увидев пасторальную картину на кухне, изображающую сидящих в обнимку Соню и Всеволода, он слегка изменился в лице, но, продолжая, словно через силу, улыбаться, произнёс: — Доброго вечерочка, как гриться… Не помешал? Соня густо покраснела и попыталась вывернуться из рук певца. Сева, напротив, нисколько не смутившись, вскочил и застрекотал: — Феденька, ну что Вы… Что ты! Я, вот, заскочил… Думал, ты уже вернулся… Извини, мы тут похозяйничали немного… Ты чайку выпьешь? — Да нет… Не нужно, — преувеличенно весело произнёс таксист со странным выражением лица, — Не буду вам мешать… Вы разговаривайте… Соня готова была сквозь землю провалиться со стыда, хотя не до конца понимала, на что обиделся Фёдор. Она было вскочила, чтобы бежать за скрывшимся в комнате таксистом, но Сева её опередил. — Сонечка, посиди, я сам, — он властно заставил Соню вновь опуститься на стул, а сам проследовал за Федей, предусмотрительно прикрыв за собой дверь.

***

Весёлый таксист довёз Лёшу до нужного дома на Шопенгауэра очень быстро. Лёша даже испугался, что Оля не успела добраться до дома. Но, судя по горящему свету в вычисленном Лёшей окне, девушка была у себя. Продышавшись, с белоснежным букетом наперевес, он поднялся на нужный этаж, надавил кнопку звонка и мысленно скрестил пальцы. Распахнувшая дверь Ольга, видимо, только вошла в квартиру, судя по тому, что платье переменить она не успела. Увидев на пороге Алексея, Оля застыла, как жена Лота и, очевидно, потеряла дар речи. Правда, только на пару секунд. — Как ты узнал?.. Лёша не понял — она про цветы или про адрес. — Секрет фирмы, — он несмело улыбнулся, — Можно войти? Ольга поколебалась, но воспитание пересилило — она посторонилась, пропуская парня в квартиру. — Это Вам… Оля молча приняла белоснежный веник. Лёха застыл посреди маленькой прихожей. Неловкое молчание затягивалось. — Я… поговорить хотел… — Я слушаю, — бесцветным голосом обронила Оля, направившись куда-то вглубь квартиры, оставив Лёшу мяться в одиночестве. Наплевав на хороший тон, он сбросил туфли и последовал за хозяйкой. В крохотной гостиной, дисгармонировавшей с элегантной хозяйкой провинциальной обстановкой и обилием ковров, Оля нервно запихивала букет в керамическую вазу. — Я слушаю… Вас, — отрывисто повторила она, заметив топтавшегося на пороге Лёху. — Оль, — тихо произнёс он, следя за каждым её движением исподлобья, — Ты… Ты меня избегаешь?.. — С чего Вы… ты взял?.. У тебя всё? Ольга наконец справилась с вазой, отставила её от греха подальше — и рассеянно сделала шаг вперёд, одновременно с Алексеем, которому почудилось, что его будут сейчас гнать. Они столкнулись, почти упали друг другу в объятия — и шарахнулись в стороны, как ошпаренные. Ольга лишилась дара речи, а вот Лёха — наоборот, его словно молнией стукнуло, слова посыпались, как горох из прохудившегося мешка. — Оля… Оленька, послушай меня, пожалуйста… Я ни о чём, кроме тебя не могу думать, с тех пор, как тебя увидел… Посмотри на меня… Я с ума схожу… Каждый день, на собраниях этих, в горсовете, в «Канарейке», только на тебя смотрю, не слышу никого… Ночью глаза закрою — тебя вижу, Оль… Оля, не прогоняй меня, пожалуйста… Где-то на краю Лёшиного сознания созрела острая, как цыганский нож, мысль, что он сейчас ведёт себя с Ольгой один в один так же, как… Как себя вёл с ним Алик. Лёше стало дурно. Если Ольга чувствует сейчас то же омерзение, ту же ненависть, что внушает Лёхе Альберт, то… То как ему, Лёше, с этим жить?.. Обхватив голову руками, он отшатнулся от перепуганной Ольги, глухо застонал, врезался спиной в стену, сполз по ней вниз, зажмурившись, мотая головой, чтобы стряхнуть отвращение к себе… Тщетно… — Лёша… Лёша… Оля сидела перед ним на корточках, трясла его за плечи, ерошила волосы — укладка давно распалась, остатки геля оседали на Ольгиных ладонях прозрачными каплями. От случайного прикосновения её пальцев к его лицу Лёша вздрогнул и резко поднял на Олю глаза — красные, заслезившиеся, мутные. Увидел страх, написанный на её лице — сам испугался. Это он… Это из-за него… Почему она не ударит его, не выгонит?.. — Прости… Прости… Я уйду… Сейчас… С большим трудом и с Олиной помощью Лёша принял вертикальное положение — и снова замер, чувствуя её руку, забытую на его плече. Он ждал — она это понимала. Ждал её слов, вердикта. Приговора. — Лёш, — с трудом начала она, отводя глаза и снова возвращая взгляд на его лицо, — Лёш, это неправильно… Так нельзя… Он непонимающе нахмурился. Ольга вздохнула — ну как же он не понимает! — Я вообще не поощряю… когда служебные отношения выходят за рамки… — слова давались Оле с превеликим трудом, но руку с Лёшиного плеча она так и не сняла, — Лёш… Ты совсем молодой мальчик… За тобой девушки будут толпами бегать… Уже бегают… А я… А мне тридцать пять лет! Зачем тебе это?.. — В смысле — зачем? — Лёха искренне не понимал, в чём проблема. Он прекрасно знал, сколько лет девушкам из команды Багдасарова, и что Ольга — самая старшая из них, тоже знал. И тут до него начало доходить. — Ты хочешь сказать, — медленно начал он, — Что я… — он замолчал, мучительно подбирая слова, — Что я не дорос ещё? Что я… — Нет! — вскрикнула Оля, зачем-то стискивая пальцы на его плече, сминая пиджак, — Не ты! Это я! Я для тебя слишком старая, как ты не понимаешь! Зачем я тебе нужна?! Лёша шумно втянул воздух через нос. В комнате пахло свежими розами. — Дело не во мне? — уточнил он, с наслаждением ощущая, как светлеет, свежеет в голове, — Дело в… нашем возрасте? Это же просто… цифры… Ольга молчала и только беспомощно сминала его пиджак уже двумя руками. Воспользовавшись паузой, Лёша осмелел и осторожно, почти невесомо положил ладони на её талию. Ольга вздрогнула, но упорно молчала. — Я тебе совсем не нравлюсь? — тихо и очень серьёзно спросил Лёша. От её ответа зависело очень многое, если не всё… — Нравишься… — шёпот Ольги звучал тоскливо и особенно искренне, — Как же ты мне нравишься… Это была правда. Увидев Лёшу на пороге своей квартиры, да ещё и с букетом её любимых белых роз, первой мыслью было немедленно выставить его вон. Чтобы не искушать себя. Ольга никогда не чувствовала себя более слабой. Позволить ему войти, позволив зайти так далеко — и в квартиру, и в разговоре — было большой ошибкой. Когда он смотрел на неё… Боже, какие у него были глаза… Какие губы… Какие плечи! Не прикоснуться — читай, вцепиться намертво — было выше её сил. Позволить обнять за талию, спустить на тормозах, неся какую-то чушь про возраст, думая лишь о том, как хочется прижаться посильнее, почувствовать вкус его губ, вдохнуть его запах… Нельзя, нельзя! «Можно!» — заговорщически шепнул внутренний голос. «Нужно!» — голосом Лёши поддакнул кто-то, не иначе, бес с левого плеча. У Оли подкосились ноги. На вдохе она прижалась к его губам, отчётливо слыша, как в голове взрываются фейерверки. Руки на талии сразу, вмиг стали крепче, увереннее, совсем решительно он притянул Олю ближе, углубляя поцелуй, мигом переросший во что-то заполошное, хаотичное. Не помня себя, совершенно опьяневшая от происходящего девушка судорожно стащила с Лёхи вконец измятый пиджак. Дальше они сдёргивали друг с друга одежду словно в припадке, истерично, прерываясь только на жадные короткие поцелуи и горячечный шёпот: — Это неправильно… Мы не должны… Так нельзя… — твердила Ольга, зацеловывая Лёшину шею, утягивая его на укрытый пушистым пледом диван, блуждая нервными пальцами по его покрытой частыми родинками спине. — Оленька… Всё хорошо… Всё хорошо… Оленька… Обещаю… Родная… Это безумие длилось довольно долго. За окнами стемнело. В комнате свежо пахло розами.

***

— Направо… Налево теперь… Ага, и во двор… Кажется, тут… Спасибо! Сколько с меня? Сунув весёлому таксисту рубль — пятнадцать копеек на чай — Настя выбралась из белой копейки. Вроде, двор был тот самый, и дом тоже. Правда, в прошлый раз Настя со своим кавалером добирались сюда в изрядном подпитии, поэтому номер квартиры Анастасия запамятовала. Впрочем, выход она нашла молниеносно, углядев на лавочке около одного из подъездов знакомую парочку. Длинноволосый блондин в чёрной футболке и таких же трениках — солист рок-группы, Настя сразу его узнала — трогательно обжимался с давешней девчонкой с концерта. Парочка была настолько увлечена друг другом, что приближения Насти они просто не заметили. — Привет. Парень вздрогнул и рассеянно обернулся. Его девушка тоже зыркнула на Настю, но откровенно сердито. — Я на вашем выступлении была, позавчера, — не обращая внимания на девчонку, защебетала Анастасия, обращаясь непосредственно к парню. Выглядел тот растерянно, — Вы круто играли, мне понравилось. Меня Настя зовут. — А… Ну круто, блин, слушай, — отмер наконец парень, не выпуская из объятий заметно напрягшуюся деваху, — Я тебя не помню, малыха, извиняй… Чё, автограф, блин, хочешь? Девица убрала свои длиннющие ноги с колен рокера и, свирепо глядя на Настю налившимися кровью глазами, слегка отодвинулась. — Не, спасибо, конечно, я не за этим, — хихикнула Настя, — Тебя, вроде, Роза зовут? (в этот момент девица музыканта выглядела уже так, словно из её ушей сейчас повалит дым, а она сама выпрямится во весь свой гренадёрский рост, сгребёт Настеньку за шкирку и зашвырнёт в огромный ржавый мусорный бак) Мне Яша сказал. Мы с ним пообщались после концерта. Он не говорил? — Шершень-то? — солист ощутимо расслабился, — Да он, нахрен, кисель прокисший, блин! Забыл, может, нахрен, или, типа, сглазить побоялся. Чё, ты к нему? — Ну типа того, — Настя заулыбалась, — Мы как-то скомканно попрощались… Не договорились, где встретимся в следующий раз, вот я и припёрлась. Он дома? Можно, я поднимусь? — Где ему, нахрен, быть! — отозвался Роза, снова подгребая свою уже не пышущую злобой девицу поближе, — Лежит, окисляется, блин, в потолок устремил свои, блин, глазёнки и голоса внутренние свои, нахрен, слушает. Типа, вдохновение ловит. Поднимись, растормоши его там, мы с Риткой вам мешать не будем, если чё, найдём, куда, нахрен, податься, да, малыш? Девчонка Ритка, с неприязнью глядя на Настю, молча кивнула. — Я номер квартиры забыла, — застенчиво призналась та. — Восемьдесят седьмая, нахрен, — весело подсказал Роза, и Настя устремилась. — Вот же наглая баба! — не выдержала Рита, — Явилась, а он её даже не звал. Липучка! — Да ладно, чего ты, Ритусь? Нормальная малыха, раз пришла, значит, ей Шершняга, нахрен, понравился. Вкус, конечно, у неё специфический, блин, не то, что у тебя… И у меня… — Не подлизывайся. Видела я, как ты на неё пялился… — Ты чего? — изумился Роза, сгребая Риту в охапку и практически усаживая её себе на колени, — Ты ж слышала, блин — это Шершнягина малыха! У них там после концерта, нахрен, уже, по ходу, были… шуры-муры, нахрен, все дела… Раз она сама за ним явилась — понравилось, ю ноу? Чё мне на кого-то смотреть, когда, блин, у меня малышка — самая охренительная во всём городе? — Умеешь ты, конечно, на уши присесть, — мурлыкнула довольная Ритка, игриво потираясь носом о щёку Розы, — У меня лапша скоро пачками с них сваливаться будет… Давай, расскажи ещё, какая я у тебя классная… Роза предпочёл не тратить слова, а отловить губами подведённые коралловой помадой губы Ритки. Неслышно приблизившегося к лавке человека они снова, конечно, не заметили. Человек остановился в паре метров от парочки. Он стоял, скрестив руки на груди, слегка наклонив голову и внимательно наблюдал за Розой и Риткой, как в театре. Первым мужчину краем глаза заметил Роза. — Чего тебе, дядя? — вежливо и настороженно спросил он. Ответа не последовало. Рита, с сожалением оторвавшаяся от его шеи, нехотя повернула голову и… И как ошпаренная скатилась с Розиных колен. Шлёпнулась на доски лавки и, разинув рот, вытаращив глаза, обалдело уставилась на незнакомца. Роза подобрался — мужик выглядел устрашающе, а Ритка — напуганно, он даже не сразу обратил внимание, кого пришелец ему напоминает. А когда понял, поперхнулся фразой, уже готовой вылететь из его рта. Во-первых, мужик был — один в один товарищ полковник, Риткин дядька. Во-вторых, ещё больше, чем на мента, мужик был похож на саму Ритку. Роза перевёл ошалелый взгляд с мужика на Ритку и обратно — и окончательно убедился — перед ним его потенциальный тесть.