Whatta reason?

Ночь оказалось тяжелой. Вязкой, душной и выматывающей. Леша уже несколько часов лежал в кровати и не мог сомкнуть глаз, бездумно рассматривая потолок. Было паршиво. В голове стоял рой каких-то мрачных мыслей, мозг невольно прокручивал последний диалог с Сашей и подкидывал варианты дальнейшего развития событий, и ни одно из них не было хоть сколько-нибудь позитивным. Все сводилось к тому, что Леша окончательно и бесповоротно Головина терял. Причем в том, что это происходило именно по его собственной дурости, Миранчук не сомневался. В тот вечер они больше не обмолвились ни словом. Саша растворился в квартире и не показывался на глаза до тех пор, пока Леша не скрылся в спальне, специально громко защелкнув за собой дверь, чтобы обозначить свою капитуляцию. Поговорить хотелось, но было страшно — не хотелось ни бередить свои раны, ни тревожить чужое душевное равновесие. Тиканье практически бесшумных часов, показывающих без четверти три, выматывало. Где-то за окном лаяла собака и местные алкаши, которых не смущал никакой мороз, громко выясняли отношения. Но в квартире стояла звенящая тишина. В какой-то момент у Леши промелькнула мысль, что Саша вообще уже уехал. Паника захлестнула быстрее, чем мозг начал анализировать, что такого быть просто не может — ночных рейсов до Новокузнецка (или куда ему там нужно лететь, чтобы приехать в свой Калтан) попросту не бывает, да и звук закрывающейся тяжелой входной двери в этой тишине он бы наверняка услышал… Но нужно было удостовериться. Увидеть. И желательно остаться с Сашкой, чтобы точно никуда его не отпустить. Стараясь двигаться максимально бесшумно, Леша вылез из жаркой кровати и, осторожно приоткрыв дверь, выскользнул из комнаты. Вся квартира была погружена во мрак, но из гостиной неожиданно доносился мигающий цветной, словно от включенного телевизора, свет. При этом вокруг все еще царила обволакивающая тишина. Заглядывать в комнату было боязно. Он понимал, что увидит там Головина, скорее всего спящего, но подсознательно боялся снова наткнуться на свирепый взгляд и отталкивающий напускной холод. Леше все еще казалось, что причиной всему было то, что Сашка просто все понял или узнал и теперь презирал Миранчука с его голубыми далями. И это было, наверное, вполне оправдано и закономерно. Криво усмехнувшись самому себе, парень заглянул в гостиную. Телевизор действительно работал и показывал что-то похожее на Муз-ТВ, но звук был выключен. Перед экраном на разложенном диване сидел, обхватив согнутые ноги, Саша и пустым взглядом смотрел на сменяющие друг друга цветные картинки. Яркий свет от экрана отражался на нем, делая и без того уставшее и нахмуренное лицо каким-то совершенно поблекшим и болезненным. И вообще вся фигура Саши выглядела какой-то хрупкой, неловкой и потерянной. Подходить было страшно, но казалось жизненно необходимым. Леша тихо приблизился и, чуть помявшись, залез на диван, усаживаясь рядом и полностью копируя позу парня. Он чувствовал тепло Сашиного тела слева от себя, но не касался его. Расстояние между ними было пару сантиметров, но сейчас оно казалось непреодолимой пропастью. Тишина больше не угнетала, а будто даже немного исцеляла, создавая вокруг иллюзию спокойствия. Словно ничего не происходило. Словно им снова может быть уютно друг с другом. На экране какой-то современный певец с грустными глазами страдал от неразделенной любви в окружении роскоши и красоток, но Леша даже не пытался вникнуть в суть происходящего. Резкий свет раздражал, но не так, как удушающая темнота комнаты и бьющаяся набатом где-то внутри тоска. Сколько они так просидели, было сложно сказать, но Леша подсознательно отметил, что прошло не меньше десятка клипов, прежде чем Сашка заговорил. — Прости за кружку, — голос его звучал ломко и хрипло, словно он до этого несколько часов непрерывно кричал на морозе. — Она была милой и единственной не из сервиза. Важная? — Подарок Сони, — безэмоционально пояснил Леша. — Единственное искреннее, что было в наших отношениях. Хранил как символ того, что важно сохранить хоть что-то настоящее за напускными образами. — Прости, — Саша вздрогнул и словно сжался еще больше. — Ничего. Зато теперь как будто меня здесь больше ничего не держит, — горько усмехнулся Леша, качая головой. Он по-прежнему не смотрел на Головина, а тот так и не повернулся в его сторону. Так говорить, словно не рядом, словно все еще по телефону, было намного проще. Снова повисла тишина. — Когда у тебя самолет? — спустя еще пару клипов, пересилив страх очередной бури, осмелился поинтересоваться Леша. Но Головин только сильнее притянул к себе колени и глухо отозвался: — В десять утра. — Скоро, — растерянно выдохнул Миранчук, невольно бросив взгляд на угол экрана, где маленькими цифрами было выведено «3:52». — Скоро, — эхом отозвался Сашка. — Все успел, что хотел? — оставаться в тишине больше не хотелось. Какой бы она ни казалось, тишина означала безысходность и скорое расставание, а так можно было с натяжкой, но представить, что все еще нормально. Или может быть нормально в дальнейшем. — Нет, — губы Головина искривились в горькой усмешке. — Но значит, не судьба. — Почему тогда так? — Потому что так будет лучше, — отвечает Саша, и Миранчук четко слышит, что он в это не верит сам. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — устав бороться с собой, обреченно выдохнул Леша и закрыл глаза, закидывая голову назад на спинку дивана. Рядом раздается шебуршение, словно Саша поворачивается, и горько-насмешливое: — Whatta reason, man? — интонации в точности копируют кривой Лешин английский, и он вздрагивает, открывая глаза и натыкаясь на грустный Сашин взгляд. Тот улыбается, но улыбается странно, тоскливо. — Я не очень вписываюсь в твою жизнь. Все к лучшему. — Почему ты так решил? — недоуменно вскинулся Леша. Вопрос прозвучал слишком громко и резко для их спокойной беседы, заставив Сашу поморщиться, так что пришлось продолжать уже тише: — Ты обиделся, что меня не было? — Я не обиделся, — покачал головой Саня, глядя на него так тепло, что у Леши перехватило дыхание. — Я просто не ожидал, что так среагирую. — Я тебя не понимаю, — честно отозвался Миранчук, отворачиваясь и вновь устремляя взгляд перед собой. Так было намного проще, чем смотреть на Сашу и теряться под его взглядом. К тому же, говорить то, что было у него в голове, в воздух было намного проще, чем кому-то. — Иногда мне кажется, что я знаю и читаю тебя, как себя, но иногда я совершенно не могу понять, что в твоей голове. — Может и не надо, — хмыкнул Саша, также отвернувшись и уставившись в яркий экран. — Я сам не всегда могу понять, что в ней. Обычно. — А сейчас? — Леша не выдерживает и разворачивается, оказываясь прямо перед Головиным и хватая его за плечи. Голос срывается до свистящего шепота, а горящий взгляд прожигает и примагничивает, не давая и шанса отвернуться. — Что в ней сейчас? Саша первые пару секунд ошарашенно моргает, а потом резко вспыхивает, придвигаясь ближе и притягивая Лешу за затылок к себе, соприкасаясь лбами. — Блядский Миранчук, — он рычит, голос срывается, а Леша дрожит, чувствуя обжигающее дыхание парня. — Почему ты просто не можешь вовремя заткнуться? Почему нужно меня доводить? Хочешь знать, что в голове у меня? В ней ты, — рычание переходит в свистящий шепот, но с каждым новым словом голос вновь начинает набирать силу. — Ты, ты и только, сука, ты уже незнамо сколько времени. Знал бы ты, как меня заебало это все. Как меня заебали твои ебучие сообщения, звонки, твои ублюдочные фотографии везде, где только можно представить. Меня адски бесит твое присутствие рядом со мной, но еще больше меня бесит, когда тебя нет ни рядом, ни в зоне хоть какой-либо досягаемости. Эти шутки, намеки, от которых меня шарашит так, словно в меня разряд тока пустили. Каждую ебучую ночь ты, каждый день твои сообщения, и меня разрывает от того, что я в них вижу, потому что это то, чего быть никогда не может. Ни при каких, сука, условиях. Я приехал сюда в надежде, что хоть как-то либо себя успокою, либо просто побуду с тобой и окончательно все для себя пойму, но… Я не вывожу больше, Леш, — он замолчал, прикрыв на секунду глаза и сделав дрожащий вдох, дальше продолжил уже хриплым, вызывающим мурашки шепотом: — Я себя с тобой в голове не вывожу. И без тебя представить себя не могу уже. Въебался в это во все, как школьник, и не понимаю, что делать. Саша замолкает, а Леша не может поверить в услышанное. Внутри происходит какой-то взрыв, уши закладывает, а тело начинает бить крупная дрожь. Такого ведь не бывает. Это просто не может быть правдой. Осознание приходит резко, ровно в тот момент, как Саша, до этого пристально вглядывающийся ему в глаза, словно выискивая что-то, вдруг как-то меняется и, словно вдруг обессилев, отстраняется, начиная неловко бормотать: — Прости, я не должен был на тебя выливать это все. Я погорячился опять. Въеби мне, и это пройдет. — Я точно въебу тебе, если ты сейчас не заткнешься, — теперь уже Леша недовольно сверкает глазами и толкает отстранившегося Головина еще дальше, вжимая в стенку дивана и нависая над ним. Расстояние между лицами ничтожное, Миранчук чувствует дрожащее дыхание и видит прямо перед собой бегающие в панике глаза. Внутри разливается счастье, затопив все переживания, а в голове стучит буквально физически необходимая потребность поцеловать его прямо сейчас, но Леша мысленно считает до трех, подавляя ее. Сначала слова. Намолчались уже, хватит. — Я был уверен, что ты все узнал и теперь презираешь меня, — говорить с закрытыми глазами проще, но Леша все-таки открывает их и смотрит на Сашу, вкладывая и во взгляд, и в каждое слово абсолютно все свои чувства. — Лежал там и думал, где прокололся, ведь я, наоборот, старался отдалиться от тебя, чтобы нигде не спалиться. Потому что ты же Саня Головин. Ты просто не можешь отнестись к такому нормально. Это я ненормальный, — он усмехнулся, вспоминая свои мысли. Саша попытался что-то сказать, но Миранчук только коснулся пальцем его губ, призывая к тишине. — И если бы я только мог представить, что ты… Я бы сам закрылся с тобой в этой квартире и выключил бы нахрен все телефоны. — Леш, — прошептал Саша, и Леша почувствовал волну мурашек, потому что губы парня прошлись по так и не убранному пальцу. — Мне страшно это произносить, — тоже переходя на шепот проговорил Миранчук, чувствуя, как пальцы Головина зарываются ему в кудри, а сам он наклоняется все ниже. — Но я тоже уже не вывожу это. Потому что слишком сильно. Кто кого целует первым — остается загадкой. Просто в какой-то момент расстояние само собой сокращается, а губы чувствуют мягкое прикосновение чужих губ. Внутри не взрываются фейерверки, никто не теряет сознание от переизбытка чувств, просто в голове четко отпечатывается, что вот сейчас — правильно. Что эти губы, — мужские! — которые он сейчас неспешно целует — это самое важное и необходимое в его, Лешиной, жизни. На данный момент уж точно. А притягивающие к себе все ближе, теснее руки, одна из которых зарылась в волосы, периодически чуть их потягивая, а вторая осторожно гладила теплую кожу на спине под сбившейся майкой, были на своем месте. Стало жарче. Головин уже сполз на спину, а Леша лежал сверху, накрывая Сашку собой, словно все еще боясь, что он сбежит, уедет. Руки бродили по крепкому телу, оглаживая щеки, плечи, бока, поджарый живот, заполошные поцелуи касались подбородка, шеи, ключиц и снова возвращались к губам. Дыхания не хватало, а в голове словно отключили что-то, что отвечало за тормоза. Впрочем, не ему одному. В какой-то момент они все же смогли оторваться от поцелуев, вскидывая друг на друга шалые взгляды. Леша смотрел на Сашу и не мог насмотреться. Глаза безумные с расширенными зрачками, волосы растрепанные, а губы опухшие и соблазнительно поблескивающие. Сейчас Головин действительно был красивым — порочным, до боли возбуждающим и невероятно эстетичным. На краю сознания возникла мысль его сфоткать, но Леша быстро отмел ее. Не сейчас. Не время. Но когда-нибудь точно нужно. — Чувствую себя странно, — вдруг заговорил Саша, невесомо поглаживая Лешу по щеке. Тот едва ли не заурчал и прижался ближе, потершись о ладонь. — Потому что только что целовался с парнем? — голос Миранчука звучал насмешливо, но взгляд был внимательным и немного взволнованным. Саня, словно заметив это, успокаивающе коснулся его губ своими и, отстранившись, насмешливо поправил: — Потому что только что просто охуительно целовался с парнем. — Наверное, это и правда странно, — не сдержав довольную улыбку, согласился Леша. — Но меня все абсолютно устраивает. — Меня не устраивает только одно, — вдруг нахмурился Саша, и у Леши внутри все оборвалось. Судорожно начав мысленно перебирать, что же еще могло пойти не так, Миранчук потерял концентрацию и ойкнуть не успел, как его перевернули на спину, а Головин удобно устроился сверху. — А вот теперь точно все прекрасно. — Кому-то не нравится быть снизу? — не скрывая вздох облегчения, Леша рассмеялся, мягко взъерошив лохматую макушку довольного парня. — Я открыт к предложениям в будущем, — улыбнулся Саша и вдруг посерьезнел, придвинувшись ближе и заглянув растерянному парню в глаза. — Леш. Хватит дергаться, как будто я тебя сейчас нахер пошлю. Я если пошлю, то разве что в прямом смысле, — он усмехнулся, дергаясь от несильного шлепка по заднице, но так же твердо и уверенно продолжил: — Я не собираюсь от тебя отказываться больше. Не собираюсь никуда убегать. И если бы мы с тобой не были бы такими идиотами, сомневающимися в том, что вообще-то очевидно, то мы бы не просрали столько времени. — То есть билет на десять утра отменяется? — лукаво поинтересовался Леша, забираясь руками под растянутую футболку и крепче прижимая парня к себе, демонстрируя, что отпускать он никого никуда не планирует. — И твои поездки по всем московским знакомым тоже, — сурово сдвинул брови Саша. — По крайней мере на ближайшие несколько дней. — Тоша расстроится, — огорченно вздохнул Миранчук, за что получил болезненный укус в шею. — Ай, вампирюга! Но я серьезно. — Договоримся, — чуть подумав, решает Головин. — А пока, предлагаю не терять времени даром, — и снова целует, на этот раз глубже и напористей, сразу заявляя свои права на верховодство. И Леша поддается, плывет и тает под горячими губами, уверенными касаниями и приятной тяжестью чужого тела. Ему хорошо, внутри ни одной мысли, кроме одной, неокрепшей еще, немного неуверенной, но такой пронзительно сильной, что от нее дыхание сбивается так же, как и от влажных поцелуев переключившегося на шею Сашки. И он обязательно с ним этой мыслью поделится, но не сейчас, а может быть чуть позже, когда пройдет время. А оно у них точно есть. И пусть дальше будет расстояние, тренировки и разные режимы. Пусть дальше будет необходимость скрываться, как-то объясняться со знакомыми и достаточно непростые отношения. Сейчас он снова целует Сашу Головина, а в голове набатом бьется та самая яркая мысль: «Люблю».