Whatta reason?

Если бы Лешу спросили, что он испытывает последние пару дней, он бы задумался. Тогда за просмотром Гарри Поттера они так и заснули на разложенном диване. Леша открыл глаза рано утром, когда на улице еще даже не начало светать и обнаружил себя лежащего рядом со спящим Головиным, причем близко-близко, едва ли не в обнимку. Телевизор был выключен, а на них накинуто выделенное ранее Сашке одеяло. Леша расплылся в улыбке. Позаботился, цыпленок. Головин во сне был еще более растрепанным, смешным и… красивым. Даже каким-то щемяще-красивым. Лицо его было полностью расслабленным, разгладился вечно нахмуренный лоб, а тонкие, обычно либо сжатые, либо растянутые в насмешке губы сейчас были чуть приоткрыты. У Леши возникло навязчивое желание аккуратно обвести кончиками пальцем контуры его лица, очертить губы, зарыться ладонью в взъерошенные волосы. Да, Саша Головин не был красивым в общепринятом смысле этого слова, хотя и Миранчук, несмотря на свою любовь к стильным лукам, не был большим ценителем мужской красоты, но понимал, что тот же Смол (само собой) или даже Бара были намного симпатичнее. Но Сашка был каким-то особенным, что ли, как бы пафосно это ни звучало. Как минимум потому, что не из-за кого другого Лешу никогда так не крыло. С Головиным хотелось быть. С ним хотелось общаться, как вживую, так и в переписках, с ним хотелось играть в футбол (даже если у них нет мяча) и смотреть Гарри Поттера перед Новым годом. Его хотелось подъебывать, вести душевные и серьезные разговоры, хотелось обнимать и касаться, даже случайно. На Сашу хотелось смотреть — насмешливо, изучающе, пристально, обжигающе, даже если это просто его немногочисленные фотографии в сети. И, наконец, Сашу просто хотелось — пока что это было самое опасное и не до конца сформировавшееся желание, но оно уже зародилось и свернулось где-то внизу живота, призывая вот прям сейчас придвинуться и поцеловать эти губы. Самые обычные, ничем не примечательные губы, к которым почему-то так зверски тянуло. Леше захотелось ударить себя. Сильно. Потому что блять, ну так нельзя. У него не было на это никакого морального права. Да и сама ситуация выглядела донельзя абсурдно: он, парень-футболист, игрок сборной России и одной из сильнейших итальянских команд, поплыл от парня-футболиста, игрока сборной России и клуба одного пафосного княжества, сурового сибирского пацана с гоповатыми повадками и таким словарным запасом, что у любого уши в трубочку свернутся (Леша как-то смотрел Сашины стримы — и бля-я-я-ять…). О чем он думал — он не понимал. На что он рассчитывал — он не понимал. И что с этим делать, что самое отстойное, он тоже, сука, не понимал. Хотелось выть от досады. Шансов на — о боже, как стремно это звучит! — взаимность у него не было однозначно, потому что Саня, несмотря на все его шутки, был… Саней. Вероятность того, что он испытывает к Леше что-то большее, чем к своим конюшенным корешам, была практически нулевой. Да, они, возможно, последние несколько месяцев стали чуть ближе общаться, но это все равно практически ничего не значило. Если бы Леше кто-то когда-то сказал, что он будет переживать, что его френдзонит парень, он бы этому человеку, даже несмотря на всю свою миролюбивость, втащил, не задумываясь. Нужно было понять, что с этим делать. Об этом Леша думал в душе, пока одевался, пока заводил машину, пока записывал Головину голосовое с инструкциями по эксплуатации квартиры, потому что будить это спящее чудовище не хотелось. И самым очевидным выводом было максимально отстраниться от Саши. Терять его, как друга, не хотелось, но было страшно как-то выдать себя и отпугнуть, оттолкнуть. И если сделать в переписке вид, что это все шуточки, было не так сложно, то вот вживую с этим были определенные проблемы. Значит нужно не провоцировать их и держаться подальше от Санька. Что он, не справится как будто? Леша не справлялся. Причем конкретно, хотя изначально и пытался. В первый день он уехал, оставив спящего Головина дома, за что получил, конечно, кучу гневных сообщений. Он, конечно, пообещал искупить вину вечером и организовать что-то, но сильно задержался у мамы и приехал домой глубокой ночью, когда Головин, уже вырубился. Причем было видно, что он правда ждал, потому что телевизор был выключен, а на разрядившийся Лешин телефон было отправлено насмешливое: «Тебя разорвали фанатки в дороге? Мне начинать переживать?». Было стыдно, было неловко. Леша весь день невольно дергался, что дома у него Саня, к которому хочется вернуться, но он максимально откидывал от себя эту мысль. Потому что Саша, как минимум, скорее всего свалил куда-то по своим делам и уж точно не сидел и не ждал его. Но когда оказалось, что вообще-то ждал, резко захотелось отмотать время назад и вообще никуда не выходить из дома. Но Леша поступал правильно. И как бы ему, вновь смотрящему на спящего, в этот раз нахмуренного Головина ни хотелось забить на все и поддаться… чему-то — было нельзя. И поэтому на следующий день, чирканув Головину записку, что его сегодня выдернул Бара и чтобы он не скучал, Леша снова свалил, пытаясь заставить себя не ощущать разливающееся внутри чувство вины и нежелания куда-либо уходить. С Димкой было кайфово. Легко, ненапряжно, комфортно. Дима был простым, действительно прямолинейным, а не как некоторые, и без лишних заебов. Условно говоря, если Дима видел кривое дерево, то он так и говорил, что это кривое дерево, не пытаясь подобрать этому дереву оправдания, что его жизнь помотала, что оно просто необычное, уникальное или с трудным детством. Бара говорил факты, рубил их с плеча и редко говорил на неудобные темы, потому что «да бля, нахуй надо». Но при этом Дима Баринов был невероятно проницательным и знал Лешу едва ли не так же хорошо, как и Антон, поэтому тут же заметил что-то неладное. — Леха, бля, заебал вертеться, — они тусили у Димы за городом, играли в плойку и в перерыве между партиями Бара возмущенно пнул заметно нервничающего Миранчука. — Че за балет вообще? Ты вообще не в себе сегодня. — Да все норм, диван у тебя неудобный, — отмахнулся Леша, начиная снова выбирать персонажа, пытаясь переключить внимание друга. Но видимо позабыв, что тот упертый, как танк. — Миранчук, кому ты заливаешь? — хмыкает Бара и откидывается на диван. — Давай, рассказывай, что с тобой. Это же явно не адаптация и прочая херня, это что-то другое. И даже не думай сейчас отрицать — втащу. — Да Бар, забей, херня все это, просто думаю не о том, — почти не врет Леша, мысленно усмехаясь. Зная контекст, формулировка «думаю не о том» звучала забавно. — Пытаюсь заставить себя не думать, но не получается. — И нахера тогда мучаешь себя? — непонимающе вскидывает брови Баринов. — Если есть проблема, от нее нужно не бегать, а решать. Или хотя бы дать себе ее осознать, чтобы решить. — А если у меня такая стратегия решения? — хмыкнул Миранчук. Он уже сам не понимал, почему выбрал избегать Головина, но от принятого решения было откровенно хуево. Особенно когда Саша писал. И особенно сейчас, когда Саша вдруг писать перестал — за весь день Леша получил от него только лаконичное «Все норм». — Херня это, а не стратегия, — фыркнул Бара, закинув руки за голову. — Избегать что-либо — заведомо мертвый вариант. Ты либо принимаешь что-то и уже думаешь, как с этим жить, либо честно и открыто посылаешь всех и все нахуй. — А если стремно? — потому что правда было стремно. Отказаться от Саши было так же страшно, как и научиться жить с тем фактом, что Леша по нему… его… С чувствами, короче. — А если стремно, чего ты вообще от жизни своей хочешь? — философски изрек Дима, насмешливо глядя на бедового друга. — Если бы я знал… Но почему-то от этого короткого разговора стало легче. Точнее даже не столько легче, сколько просто вдруг резко появилось желание уехать домой, потому что там Сашка. Да и даже если его там и нет, его хочется ждать дома, потому что с ним дом словно другой, более уютный. Поэтому спустя некоторое время Леша спешно попрощался, ссылаясь на очень важные дела, с понимающе хмыкнувшим Димой и помчался домой, набирая в телеге сообщение Антону, что «кажется его накрыло чем-то монакским». На что любимый брат ответил красноречивым: «Ну наконец-то осознал, придурок!» Леша, обматерив за время дороги всех буквально озверевших московских водителей, создавших какую-то невероятную, не рассасывающуюся пробку, все-таки добрался до дома и буквально взлетел на свой этаж. Он не понимал до конца, почему так торопится, но оказаться дома как можно раньше было на каком-то чисто интуитивном уровне важно. У него не было плана раскрывать свои чувства, не было плана засасывать друга с порога в порыве эмоций, но он почему-то чувствовал себя последним идиотом, который совершенно не умел расставлять приоритеты. Или, наоборот, умел, но не умел себе в этом признаваться. В квартире было тихо, как будто там никого не было — так, по крайней мере показалось Миранчуку изначально. Быстро скинув с себя верхнюю одежду, Леша с громким «Эй, мсье, а ля вы дома?» прошел в гостиную. Саша там действительно был — он сидел на кухне за барной стойкой и копался в телефоне, периодически отпивая чай из Лешиной кружки. Кружку эту ему подарила когда-то Соня: на ней было нелепое, словно нарисованное пятилетним ребенком изображение кота и кривая надпись «мой ласковый и нежный зверь». И пусть с Соней было давно покончено, эту кружку Миранчук любил и бережно хранил не столько из-за воспоминаний о бывшей девушке, сколько из-за искренности и простоты вещицы. — Ты чего не отзываешься? — вновь окликает Леша и садится перед парнем, по пути взъерошив ему волосы. — Или мой ля франсе настолько отвратен, что ты решил его игнорировать? — Не слышал, — не отрываясь от телефона, дернул плечом Голова, даже не взглянув на парня перед собой. Миранчук нахмурился. — А я говорил, что шапку надо носить, вот уши и отморозил, — стараясь, чтобы голос звучал беспечно и шутливо, пожурил Леша, цепко вглядываясь в малейшую реакцию бывшего (хотя Саня бы по-любому возмутился, что бывших не бывает) армейца. — Как твой день, где был? — Нормально. Встречался, — отчеканил Саша, все еще не отрывая взгляда от айфона, лишь сильнее нахмурившись. Леша задумчиво прикусил губу, внимательно разглядывая Головина. Напряженные руки, бегающий взгляд и сведенные брови: было ощущение, что его вот эта отстраненная невозмутимость — слишком шаткое и временное явление, и парня вот-вот прорвет. Справедливо рассудив, что лучше ускорить этот процесс, чем играть в молчанку, Миранчук насмешливо проговорил: — У нас со всеми ограничительными мерами установили еще и лимит на слова, а я не знал? Три. Два. Один. — Бля, Миранчук, че ты доебался до меня? — ожидаемо рыкнул Саша, сжав телефон в руках так, что показалось, будто он его сейчас сломает. — Как хочу, так и разговариваю. — Да ты разговаривай, как хочешь, я что, против, что ли? — поднял руки, словно сдаваясь, Леша, при этом продолжая всматриваться в так и не взглянувшего ему в глаза Саню. В чем было дело, он понять пока не мог, но внутри уже зародилась разъедающая тревога и предположения, каждое из которых было страшнее предыдущего. Самым безобидным было плохое настроение из-за чего-то внешнего, а на Миранчуке парень просто срывался. Но самым страшным и вероятным было, что Сашка каким-то образом узнал о том, что чувствует к нему Леша, и тогда… пиздец. — Только скажи мне, у тебя случилось что? Ты чего крысишься? — Заебись у меня все, — сквозь зубы процедил Голова, явно пытаясь успокоиться и не демонстрировать свое недовольство так явно. — Ага, я вижу, — стараясь не закипать самому и подавить нервозность, угукнул Леша. — Только понять не могу, кто тебе это заебись устроил. — Лех, иди куда шел, а? — Сашин голос вдруг прозвучал как-то устало, а сам он впервые поднял на собеседника взгляд. Измученный и какой-то болезненный. — Или туда, откуда пришел. — Я пришел, куда шел, и уходить не планирую, — медленно и твердо проговорил Миранчук, прямо глядя Саше в глаза. Голос едва сорвался, чтобы не задрожать, но он мужественно сдержался. — Супер, — огрызнулся Головин, вновь вперившись взглядом в телефон. При чем Леша был практически уверен, что он не видит в экране ничего конкретного, а просто пытается сбежать от разговора. Но вот какого хуя это все происходит — Миранчук не понимал и начинал беситься. — Саш, я что-то сделал? — все так же медленно и осторожно поинтересовался он. — Сказал же, все норм, — реакция нулевая, только тонкие пальцы сильнее сжимаются на корпусе смартфона. — Тогда пойдем кинцо какое-нибудь глянем или в приставку сыграем? — кидает наживку Леша и внимательно наблюдает за реакцией. — Нет, я занят сейчас, — как и ожидалось, Головин отказался, лишь сильнее нахмурившись. — А что ты делаешь? — не надеясь на нормальный ответ, спросил Леша, но Саша смог его удивить, отстраненно ответив: — Бронирую билет. — Ты разве не купил уже билеты? — Миранчук удивился, потому что вроде как Сашка ему писал даже о времени вылета и в Калтан, и обратно в Монако. — Я меняю. Уеду раньше, — отрывисто выговорил Саша, стиснув челюсть. — Что? Почему? — ошарашенно выдохнул Леша, дернувшись, словно от удара. И ощущения у него действительно были такими, словно его неплохо так приложили, причем чем-то тяжелым и металлическим. — Планы поменялись, — Саша видимо пытался вести себя холодно и невозмутимо, но побелевшие от напряжения пальцы и мрачное лицо выдавали весь пиздец, который творился у него внутри. — Саш, может все-таки расскажешь? Ты же сам говорил, что привык говорить все честно и прямо, — пытаясь выдавить из себя мягкую улыбку, хотя на душе было максимально погано, произнес Леша, надеясь, что локальная шутка, напоминающая о них, чуть-чуть разбавит атмосферу, и протянул руку, аккуратно коснувшись напряженной ладони. Но его беспомощная уловка сработала ровно противоположным образом. — Я же попросил отъебаться от меня, что непонятного? — зарычал Головин, свирепо сверкнув глазами и резко выдернув руку, задевая стоящую на столе кружку. Та, естественно, с характерным звуком полетела на пол, но не разбилась полностью. Леша, автоматически проследивший за ее полетом, с каким-то опустошением отметил отколотую ручку и кривую трещину, исказившую кошачье изображение. Казалось, что эта трещина прошла не по рисунку, а где-то внутри, сломав что-то, что раньше уверяло в том, что все хорошо, а если и нет, то это всегда можно поправить. Видимо, неможно. Пока Леша бездумно рассматривал расколотую кружку, Саша резко вскочил и умчался. Никакого хлопанья дверями, криков и летящий в стену вещей. Только сброшенная на пол в порыве убрать с себя Лешино прикосновение кружка. Трещина внутри, казалось, разрослась еще больше.