Часть 1
31 октября 2020 г., 23:04
— Не ходи туда, там тебя ждут неприятности! — Ну как туда не ходить? Они же меня ждут! Мультфильм «Котенок Гав ищет неприятности».
В жизни Вэй Усяня неприятности ходили не поодиночке, как жаждущие отмщения неупокоенные души, а сыпались, будто сор из дырявого мешка. Человека серьезного и ответственного, скучного и без капли воображения они довели бы до расстройства, кровавого кашля, язвы желудка и искажения ци. Но не Вэй Усяня. По молодости и глупости, когда горы еще были высокими, а дядя Цзян и госпожа Юй живы, они с Цзян Чэном искали неприятностей с тем же упорством, что ученый редкую рукопись в лавке книготорговца, а ловец — жемчужину на дне морском. Однажды они пытались вызвать дух поэтессы эпохи Весен и Осеней по имени Су Хуа, чтобы та проявила жалость и по доброте душевной надиктовала восьминогое сочинение: читать очередной трактат, полный рыбьей шерсти и вздора, не хотелось. Срок им дали месяц, но, как всегда, охота на фазанов, воздушные змеи и воровство карпов из чужого пруда прельщали больше, чем эта труха. — Что делать будем? — Мрачно спросил Цзян Чэн, который обожал кровавые истории о привидениях и терпеть не мог лирику. — Не сдадим работу — нас прибьет наставник Чу. Этого молодого и слегка бестолкового человека назначили им вместо уехавшей месяц назад наставницы Чжао, и большего зануды Вэй Усянь в жизни своей не видел. Мухи — и те дохли от его объяснений. Вэй Усянь отмахнулся: — Сначала пусть откопает наши трупы. Прежде нас убьет госпожа Юй. В него полетела сломанная кисточка. — Тупица, почему я тебя вечно слушаю?! Я слишком молод, чтобы умирать! Вопрос не требовал ответа, но Вэй Усянь просто не мог промолчать. — Потому что я старше, делюсь с тобой весенними книжками, выпивкой, рисунками голых барышень и новыми заклинаниями, и со мной не соскучишься. Ай! Подзатыльник за что? — За все! Придумай что-нибудь! До сдачи работы оставалось ровно четыре стражи. Как назло, ничего умного в голову не приходило. Зато глупого… Вэй Усянь деловито чертил иероглифы. Он точно знал, что нужно делать. — Ты что задумал? — Цзян Чэн уставился на символы. — Позвать того, кто нам поможет. Ни ты, ни я не выродим ничего приличного. А вот госпожа Су Хуа — только повод дай. Хоть в честь вина, хоть в честь примороженных холодом хризантем. — Иди ты! — Почему-то Цзян Чэн страшно смутился и покраснел. Увы, писал Вэй Усянь столь неразборчиво, что из двери в потусторонний мир вывалилась не печальная красавица со следами удавки на точеной шее, а скандальная тетка! Отбились от нее с большим трудом, и решили, что больше никогда, никого не будут заставлять вместо себя делать домашнее задание. Госпожа Юй быстро их раскусила и по своему обыкновению, осыпала Цзян Чэна упреками, а Вэй Усяня — ударами Цзыдяня. — Вы кого домой притащили?! Ты, Вэй Усянь, смерти ищешь, а ты, А-Чэн, только и можешь, что плясать под его флейту! Своей головы у тебя, конечно, нет! — Но матушка, это же сама Су Хуа! — Да хоть сама покойная государыня! — Госпожа Юй вцепилась Цзян Чэну в ухо. — Пока я жива, никакой бледной немочи в Пристани Лотоса! И со значением посмотрела на лежащего в пыли Вэй Усяня, который всеми силами пытался отползти. Три дня и три ночи бушевала госпожа Юй. Дядя Цзян поступил иначе: заставил их триста раз переписать раздел, посвященный безопасности на ночной охоте, а после устроил испытание на владение мечом, чарами и сообразительность. Увидев, что они многому научились, но гуя не поняли, и снова тащат к омуту в жертву черного петуха, дядя Цзян… нет, он не стал их ругать, позволив вылезти из переплета, в который они сами себя загнали. Дядя Цзян ушел на болота. Всю ночь на них что-то выло. К завтраку он вернулся расслабленный и счастливый, и сказал, что после празднования Нового Года отправит Цзян Чэна и Вэй Усяня в Гусу, чтобы «почтенный Лань Цижэнь сделал из вас, двух баламутов, приличных молодых людей, а не недорослей, у которых в тылу детство играет. Вас достойным барышням показать совестно, а ведь вы оба почти женихи». Яньли их долго потом утешала, и ради этого стоило вытерпеть и ночь в храме предков. Да и сам Лань Цижэнь вышвырнул Вэй Усяня всего лишь через три месяца. Вся эта чепуха меркла в сравнении с войной, невыполненными обещаниями и смертью, но этот год по части неприятностей оставил своих собратьев далеко позади. Взять хотя бы этот месяц: началось все с того, что в Гусу Лань рухнул участок восточной части стены. По счастью, никто не пострадал, зато Вэй Усянь выяснил, как воровали строители после войны, во время восстановления Гусу. — Изменники, подлецы! Четвертовать их мало! Прокляну! Дражайший свекр выглядел как праведный заклинатель, собравшийся отпустить вожжи или последовать Темным Путем. Ну, или как учитель, подопечные которого опять понаписали ерунду в сочинениях и контрольных работах. Осматривавший развалины стены Лань Сичэнь глубоко вздохнул и поправил шлем. Без него на развалины никого не пускали. — Дядя, я говорил, надо было покупать более дорогие материалы. Вам же предлагали нанять на стену строителей с руками. — Чтобы мы влезли в долги?! Гусу Лань не одалживается ни у кого и никогда, особенно когда в стране творится гуй ведает что! Сам знаешь, что из этого выходит! — Дядя, довольно. — Ты еще скажи, что я должен был слушать этого человека! Не в обиду будет сказано, если бы хоть одна добрая душа перегрызла ему глотку в свое время…. Под «этим человеком» подразумевался Цзинь Гуанъяо, уже четыре года как покойный. Стоило свекру услышать имя Лянфан-цзуня, как он покрывался пятнами и начинал плеваться ядом еще больше, чем когда видел Вэй Усяня. Лань Сичэнь, следовало отдать ему должное, равнодушно пожал плечами. Вэй Усянь стало так жаль дорогого шурина, что он не смог не влезть со своим мнением. — По крайней мере, Цзинь Гуанъяо разбирался в строительстве. — Намекаешь, что я нет?! Спору между ними не дал разгореться Лань Сичэнь. — Дядя, стена рухнула. Нужно как можно скорее заделать ее, пока в остальных орденах не решили, что у хозяев Гусу Лань можно красть. Так в Гусу появился отряд рабочих и строителей, которые едва говорили на хань и выглядели откровенными доходягами. Приехали они из какого-то варварского царства, в котором недавно свергли правителя, и денег просили втрое меньше, чем мастера из Цайи. Зато работали на совесть. — И ни слова о том, что я скупец! Наши мерзавцы совсем берега потеряли и просят, как за строительство императорского дворца! Были рабочие славные, поддерживающие друг друга люди. Каждое их утро начиналось с молитвы и пения, из-за чего их невзлюбили Лань Цижэнь и старейшины Гусу, почитавшие чужую веру проявлением варварства. Управляющий Лань У попытался их обсчитать и удержать жалование за неуместное поведение, но старший над рабочими — невысокий, смуглый как головешка человек, поймал его за руку и сказал слова, за которые его нельзя было не уважать, хоть он и безбожно путал тона: — Ф чем вина, атэц? Мы молимся свой бог и нэ трогать чужих. Управляющий Лань У чужого достоинства не оценил и начал кричать, что рабочих мало отходить кнутом, и они хуже свиней. Тогда старший — Вэй Усянь и Лань Чжань только вернулись с ночной охоты — выпрямился, будто став выше ростом и сказал, не теряя спокойствия: — Начальник, ты зачэм харам гавариш? Если мы — свынья, но и ты — нэвэрный. Ты кланись идалам. Гаспод Всэвышний — нэт лица, он выдыт фсе и знаэт фсэх. И фсэх вывадыт на чыстий вада. Ты думат, читат кныги — ужэ правэдник? Гаспод наказыват тэх, кто гаварит — я фыше фсех, а фы — элэксэ… как эта там?! — Фадал! — Ф гласах Аллах, — старший указал пальцем на небо, — ты кысэ и я кысэ, ты дыхание — я дыхание. Я ферный, ты — нэфэрный и ты — зубы жэлэзны. Нэ мэшат работат, начальник. Дело дошло бы до смертоубийства, потому что, Вэй Усянь это ясно видел, нрав у старшего над рабочими был бешеный, а его слова воспламеняли людей. Управляющий Лань У потянулся за кнутом, но Лань Чжань молча вышел вперед и встал точно между ним и старшим и сказал властно и твердо: — Мне они не мешают. Дайте людям работать. — Но, Ханьгуан-цзюнь, эти варвары глупы, как свиньи, едят мясо и занесут в Гусу вшей и брюшную болезнь! — Устройте их лучше и не мешайте. Им строить — вам считать. Решив, что он молчать не будет, Вэй Усянь вышел вперед и спросил издевательски: — Ну и как поклонение идолам мешает ровно класть камни? Отстаньте от людей. — Старейшина Илин, простите этого негодного человека, но варвары должны знать свое место и не докучать старейшинам, а их вопли…. — Наша музыка им тоже вопли и скука. Я не пойму, вам так нравится пыжиться рядом с чужим несчастьем? Стойте рядом со мной, мои дела и ханьфу достаточно черные. Только я ведь и вломить могу. И вломлю. Глаза управляющего Лань У забегали. — Старейшина Илин, этот управляющий все осознал и просит прощения за то, что его неправильно поняли. Я всего лишь хотел преподать этим людям урок вежества и послушания, как старший брат младшему. Виданное ли дело: глава дал им работу, не позволил умереть с голоду, а чужеземцы не уважают наших законов. Здесь Поднебесная, а не ваша дикая степь с баранами и конями. — Вэсь мир — стэп. Мы не прасылы тебя, атэц, — ответили ему и без того взвинченные и злые люди, готовые отстаивать своего старшего и драться. Из толпы работяг вышел красивый юноша, тонкий и стройный, как танцовщица. С извиняющейся улыбкой он взял брата за руку и сказал на хань певуче и мягко. — Агасы, тыныштал. Работат нада. Даже успокоившись, старший не мог не оставить последнего слова за собой. — На фсе фоля Всевышный. Все разом успокоились и разошлись. Тогда драки удалось избежать Кормили этих бедолаг той же бурдой, что и весь Гусу. Привыкшие к сытной и тяжелой пище, а не траве, люди не могли привыкнуть, и страдали на пустом и плохом рисе. Смотреть на это не было никаких сил, и Вэй Усянь купил в Цайи большой котел наваристого бульона, договорившись с хозяйкой знакомого трактира, что та будет два раза в неделю за отдельную плату делать похлебку по чужеземным рецептам. Та согласилась, хотя и ворчала, что больно много жира и баранины, но делала свое дело, да заглядывалась на Вэй Усяня с Лань Чжанем и умиленно говорила, какая они красивая пара. Могла бы цену сбавить, старая ведьма! Работяги почему этим страшно прониклись и попытались всучить ему книгу своей веры в кожаном переплете, но Вэй Усянь шарахнулся от нее, как от чумы, холеры и проказы. Очень уж плохо у него обстояло с верой в богов и благодарностью. — Вазмы, начальник! — Не надо! Я же неверный и, по-вашему, желмыз! — Фай, нэ гневы Гаспод, нэ наговыривай на сэба. Ты кэз байлаушы. Калдун. Тругой. — В чем другой? — Искренне веселился Вэй Усянь, мечтавший сбежать куда подальше. Старший над рабочими хитро подмигнул. — Ты не пыть кровь. Ты рабочый — я рабочый. Я сын мулла — ты сын чильтан. — Кто эти ваши чильтан? — Правэдниц. Из стэпи. Вэй Усянь долго смеялся под непонимающими взглядами. — Мать моя была монахиня с горы. Она в жизни степи не видела! Не говоря уж о том, что за попытку записать ее в праведницы мать Вэй Усяня обсмеяла бы глупца в три ряда и три щелка выбила бы ум. — Чильтан — фсе рафно чильтан. Книжку ему, правда, всучили, и ее сразу же забрал шурин. — Как любопытные узоры. Они совсем не изображают людей и животных. Должно быть, некий запрет. Я возьму? — Конечно. Лань Чжань этого, правда, не одобрил. — Это знак уважения. Тебе, а не брату. — Гэгэ, да что же! Я же ничего не сделал, а эти бедолаги точно загнулись бы на ваших кореньях и похлебках. Это ничего не требовало от меня, и не нанесло мне ущерба. Было бы за что благодарить! — Вэй Ин. — Что?! Гэгэ, меня не нужно убеждать в существовании Всевышнего. Вряд ли он мной доволен. — Вздор. Дальше — больше. Через неделю на учёбу приехали новые приглашённые ученики. Как и в прежние времена, родители жаждали научить своих чад хорошим манерам и выдрессировать их. Вэй Усянь тогда как раз вернулся с ночной охоты, на которой выпасал совсем зелёную ланьскую молодёжь, как вдруг к нему с поклоном подошёл Оуян Цзычжэнь. — Мое почтение учителю Вэю. За четыре года юноша порядком вытянулся и теперь, вот незадача, поглядывал на бывшего наставника свысока. И почему нынешняя молодежь сплошь такие буйволы?! — И ты будь здоров, чувствительный мастер. Что ты хочешь? Оуян Цзычжэнь слегка покраснел. — Этот ученик хотел попросить мастера Вэя приглядеть за его братом. В этом году Оуян Цзысюй будет учиться в Гусу. У Вэй Усяня тут же зачесались разом нос и левая пятка. — Скажи, чувствительный мастер, есть ли что-то, о чем я и другие наставники Гусу должны знать? Бедный юноша смутился еще больше. — Мы с братом совсем не похожи… Он хороший и добрый юноша, но очень своевольный. Вэй Усянь справедливо полагал, что ни один из учеников Лань Цижэня, не важно, своих или приглашенных, не превзойдет его достижения «великое бедствие и учительское наказание». — Это не преступление. — Да, но… Брат очень любит музыку. И эта музыка может не понравиться учителю Ланю. Она слишком… необычная. — Я ему тоже не нравлюсь. И министр правой руки, и наследный принц, и кукушки в лесах Гусу. Что же после этого, не жить? Оуян Цзычжэнь посмотрел на него с сочувствием и слегка покраснел: — Вы сами все увидите. Вскоре после этого Вэй Усянь ушел вместе с Лань Чжанем на ночную охоту — ловить паука-людоеда, а когда вернулся, то чуть не полетел от удивления с лестницы. Дражайшего свекра скрутило прямо посреди урока. — Его жизнь вне опасности, — сказал им старший целитель ордена, — но месяц этому вспыльчивому греховоднику лежать столбиком и терпеть акупунктуру. И пусть скажет спасибо, что я не прописал ему лечебные розги, как в старые добрые времена! Вэй Усянь долго кашлял, пытаясь скрыть неуместный смех. Он вообразил свекра, лежащего поперек огромной скамьи со спущенными штанами, скорбного и желчного старшего целителя, зачитывающего приговор, и смущенного палача, старающегося не пожирать глазами поджарую задницу с длинными розовыми следами слишком уж откровенно. Выходило плохо. Вэй Усянь представил, как бы принялся бранить свекр несчастного Лань Кая за то, что бьет вполсилы, а не как положено, и вообще, разводит фаворитизм, сполз по стеночке и затрясся в припадке смеха. Старший целитель посмотрел на него осуждающе. — Юноша, как не стыдно осуждать старших за их маленькие слабости? — Вэй Ин! — А я что, — Вэй Усянь принялся валять дурака и изображать бабочку-беспамятницу, — с чего вы взяли, что я смеюсь над вами и учителем Ланем? Так, смешинка в рот попала! — Розог? — Не стоит, — Лань Чжань взялся за рукоять Бичэня, да так, что у Вэй Усяня разом отказали ум, честь и остатки совести, — я напомню Вэй Ину о правилах Гусу. Да-да, напомни! Один раз, другой и третий! Вэй Усянь поднялся с пола и подмигнул заалевшему ушами благоверному. Целитель кашлянул. — Полагаюсь на Ханьгуан-цзюня. Впрочем, здоровье вашего дяди беспокоит меня много сильнее непочтительности вашего супруга. — Искажение ци? — Не только. Язва желудка и разлитие желчи. А я ведь сто раз говорил, что в его возрасте полезна забота о себе и умеренность! Но нет, сначала мы изображаем из себя умнейших и бессмертных, а потом жалуемся и ноем, если я беру слишком большие иголки, или у меня кусачие пиявки! Зла не хватает! Простите, Ханьгуан-цзюнь. Как только этот страдалец поправится, пропишу ему работу на свежем воздухе. Пусть полет картошку, яблони подрезает… молодой человек, доживите до нашего возраста, а уже потом смейтесь! Но стоило Вэй Усяня представить свекра кверху задом на картофельной грядке, гоняющего плодожорок и читающего мораль заморским жукам, как он не выдержал и, уткнувшись Лань Чжаню в плечо, громко засмеялся. В учительском павильоне их уже ждали. — Слава Дао, вы вернулись. Ну что, тянем жребий? — Какой жребий? Лань Чжань был очень спокоен. Его шиди по имени Лань Мао, воспитывавший мальчиков от десяти до четырнадцати лет, положил перед ними шпильки из белого нефрита. — Да мы решаем, кто возьмёт на себя старших учеников, пока учитель Лань болеет. Насторожиться стоило уже тогда, но Вэй Усянь слишком продрог после охоты и хотел только одного: залезть в бадью с горячей водой, а потом продолжить греться о благоверного. Шпильку он тянул четвертым. Ему досталась самая короткая. — Желаю удачи, — сказал Лань Мао, — если что, кричите. — Ничего, что это дети? — Нет. Дети — у меня. А это, вы уж простите, порождения Бездны! От таких плачет селезенка, разрывается печень, а клыки не помещаются во рту! — Вы преувеличиваете. — Я? Преувеличиваю? Шисюн, я преуменьшаю! Попомните мое слово, если ребёнок послушен в двенадцать лет, то в четырнадцать в него вселится демон! Не успели они разойтись, как примчался нарочный с письмом из столицы: Сычжуй и Цзинъи, выслеживавшие искаженного феникса, нашли неприятности и теперь просили помощи. Лань Чжань полетел их выручать, а Вэй Усянь остался один на один с новой ответственностью, которой не просил. Утро принесло новую напасть: трое старейшин слегли с малокровием. — А что вы хотите, — вещал старший целитель, — суровые аскезы потворствуют недостатку железа. Вот я кого-то заставлю пить бычью кровь с травами! Вот кто-то у меня поноет и попляшет! Всех, всех заставлю козье молоко пить и бегать трусцой по снегу! Пострадавшие старейшины не просто позеленели, а посинели. Вэй Усянь отправился вести первое в своей жизни занятие по этикету, мысленно костеря свекра на все лады. Когда он открыл двери ланьши, в грудь врезался журавлик из черной бумаги. — Это вместо приветствия? Я тоже рад вас видеть, хотя ставить мои занятия на девять утра все ещё преступление. Журавлик на счастье, да? Перед ним сидела толпа заспанных мальчишек с живыми и любопытными лицами. — Если что, — сказал мальчик, сидящий за третьим столом в ряду у стены, — можете поспать. Мы никому не скажем. Несомненно, это был младший брат Оуян Цзычжэня — семейное сходство бросалось в глаза. Одевался юноша ярко и мрачно, а в правом ухе и вовсе носил сережку с жемчужиной. Сидел он при этом с видом человека, которому нравится изображать роковых красавцев, отравителей и преступников, а еще доводить отца и деда до желания схватиться за розги. Вэй Усянь сразу почуял в нем родственную душу. — Значит, поспать? Я бы с радостью, но тогда я опять буду гулять во сне и изображать кролика. Я не против, но ведь остальные не поймут, примутся гоняться за мной с сетями божественного плетения и усмирительным ханьфу. Они ужасно неудобные. Поступим иначе: что вы проходите? — В урочной книге записано. Понятно, чего свекор так взвился: класс сразу признал Оуяна Цзысюя вожаком, как когда-то Вэй Усяня, которому в юности нравилось пробовать чужие границы и представления о допустимом на зуб. Этот юноша откровенно любовался собой и своей дерзостью, иначе чем объяснить прическу «взрыв в мастерской фейрверков»? Похоже, брат Оуян Цзычжэня рисковал заткнуть его за пояс. — Оуян-сюн, не груби, — это заговорил юноша с очень нежным лицом и ласковой улыбкой. — Лунь Миньтао. Приветствую учителя Вэя. Класс разом очнулся и удивлённо уставился на Вэй Усяня. «Это что, старейшина Илин? Да он же совсем не страшный! Врешь ты все, он должен быть выше. Да тихо ты, придурок, дай и мне посмотреть!» Вэй Усянь как раз открыл урочную книгу, в которой свекор безупречным почерком вывел тему следующего занятия: «Поддержание беседы об изящной словесности эпохи Тан за чаем в императорском дворце после церемонии призывания дождя». О боги. Кого вообще волнует эта муть? Вэй Усянь оглядел притихший класс. — Знаете что, сегодняшняя тема дурацкая! Дети потрясенно замерли. Никто и никогда при них не смел подвергать сомнению авторитет Кун-цзы, предков и учителя Ланя. Вэй Усянь решил закрепиться на завоеванных высотах: — Лучше я расскажу, как талантливая супруга Цзин за вот таким чаем отравила императрицу Янь, и ничего ей за это не было. Ученик Оуян, сбегай к дядюшке Шэню и попроси сервиз, который не жаль. — Зачем?! — Оуян Цзысюй изумленно распахнул глаза, не веря, что его припахали работать и не пригрозили при этом выпороть. — Как, зачем? Должен ведь я показать, как отравили императрицу. И ханьфу еще прихвати. Зелёное и розовое. — Зачем?! Это уже не могли сдержать удивления весь класс. О, молодость, молодость! — Изображать силы добра и силы разума, — ответил подобравшийся Оуян Цзысюй, — я мигом! Брат Оуяна Цзычжэня вернулся через семь минут, прямо во время прочувствованной речи Вэй Усяня о династическом бардаке прошлой эпохи. В розовом ханьфу, да. И в парике. — А можно я за талантливую супругу? Ну, пожалуйста! Смотрите, я уже оделся, пока бежал обратно! И накрасился. Положим, краска для губ нанесена слегка кривовато, с тенями юноша ошибся оттенком, но для первого раза — очень неплохо. Вэй Усянь понял, что с классом они отлично поладят. — Вперед. Только вспомни, как по этикету должна говорить женщина, собравшаяся убить соперницу и свекровь? — Больше стервы, да?! Вэй Усянь чуть не разбил лоб. Вот что нынешние дети читают? — Мы что, на плохом представлении в опере? Вежливость и любезность! Вспомните покойного верховного заклинателя! Как он со всеми держался, как говорил! Да это же был образец хороших манер! Дети только что не отдали честь: — Есть говорить, как настоящая женщина! До самого конца занятия дети с напряжением следили за тем, как Оуян Цзысюй пытался отравить Лунь Минтао — вот же юноша, девушкой был бы краше. Оба они ни в чем себе не отказывали и вдохновенно гнали чепуху. — Цзецзе, а давай я накрашу тебе губы! Вэй Усянь закашлялся. Нет, это как-то слишком. — Переигрываешь. Это отравление, а не книжка о нежной женской дружбе! Что я вашим родителям скажу? —Да мы сами скажем, что учитель Вэй учил нас мыслить, как злодей! К концу занятия ханьфу Вэй Усяня можно было выжимать. Нет, учить он любил, но вещам полезным и нужным, а не танцам, которые отнимали столько драгоценного времени и на поверку не стоили ничего. И угораздило же свекра заболеть! С другой стороны…. С другой стороны, следовало признать, что его первая жизнь закончилась столь плачевно ровно потому, что Вэй Усянь пренебрегал шелухой условностей. Пора понять, на чем выезжали одни и погорели другие. А если рассмотреть это как новый опыт по разъятию мышц и кожных покровов? А почему бы и не да? И ему польза, и детям. Довольный собой, Вэй Усянь отправился в библиотеку, писать план и докладную записку. Библиотекарь, еще с юности относившийся к нему, как к чуме, вздрогнул, но необходимые труды принес без разговоров. Возвращался Вэй Усянь ближе к девяти часам вечера. Он порядком утомился и больше всего хотел залезть под одеяло и не просыпаться в ближайшие два дня, как вдруг уже у самой цзиньши увидел странную тень! Чужаков на землю Гусу не пропускал защитный купол, но кто бы рискнул нарушить комендантский час? Вэй Усянь обошел их с Лань Чжанем дом, но не нашел следов ни человека, ни зверя. Повинуясь своей подозрительности, Вэй Усянь проверил защитное поле и обнаружил следы темной энергии, но не Вэнь Нина. Это еще что за новости! От усталости не осталось и следа. Вэй Усянь попытался нащупать призрачное присутствие и поймать след. В таком-то положении его и нашёл Лань Сичэнь, возвращавшийся от целителей. — Молодой господин Вэй, время отдыха. Что вы делаете? — Ищу не пойми что. Здесь была темная энергия, но не мертвеца, демона или призрака! — Это могла быть мертвая ворона. Иногда они здесь летают. Птицы слишком малы, чтобы их засек барьер. Но вы правы, предосторожность не помешает. Посмотрим вместе. Спустя час Вэй Усянь чувствовал себя ничего не понимающим дураком. Остатки темной энергии растворились. Зато на поляне, куда их привел след, сидели довольные жизнью кролики. — Отдыхайте. Скорее всего, тревога была ложной. — Но… — Вы же не думаете, что кролики могут встать лютыми мертвецами? У них для этого недостаточно злости, и вы уж простите, ума. Утром с малокровием слегло еще двое старейшин. Списывать все на плохую кухню больше не получалось. Вэй Усянь пошел к целителю с просьбой расспросить и осмотреть больных тщательней, но там уже ждал Лань Сичэнь. — Да простит меня глава, но эти двое сами виноваты. Нечего было блудить, с кем попало. — Барсуки или лисы? — А они не помнят. Лечишь их, лечишь, а они не помнят, с кем пили и играли в тучку и дождик! Зла не хватает. Их ведь жены потом на порог не пустят! Еще и будут спрашивать, что мужья на себе притащили! Вэй Усянь решил, что в таких делах глава ордена точно умнее и опытнее него, и вернулся к ученикам. Уже на втором занятии Оуян Цзысюй показал собственный нрав во всей красе, притащив на урок музыкальный инструмент: помесь гуциня, пипы и какого-то варварского, высоко звучащего короба. Играл юноша хорошо и с вдохновением, но у Вэй Усяня чуть не свернулись в трубочку уши. А молодежи, кажется, нравилось. — Как называется эта песня? «Феникса побила подруга»? — Нет. «Дым над водой». Я и «Путь в Диюй» могу сыграть! — После занятия! К тому времени Вэй Усянь хотя бы успел подготовиться к пытке. В другой тональности это даже можно было бы слушать, боги явно наградили Оуяна Цзысюя талантом мелодиста, но зачем столько жесткости?! На этот ужасающий кошмар прибежали сам Лань Сичэнь и глава клана Оуян, обсуждавшие какие-то свои дела. — У нас кого-то пытают? — Спросил бледный шурин. А глава Оуян только и выдал безнадежное: — Опять за свое?! Старейшина Илин, если надо выдать этому щенку наказание палками или линейкой…. А то и вовсе пустить этого бездельника на опыты! Только и знает, что пить родительскую кровь! — Это не безделье, а новое искусство! Оуян Цзысюй сидел с гордым и несчастным видом. Вэй Усянь решил, что не станет терпеть чужих советов на своих занятиях. — Зачем бить? Битые люди становятся злы и упрямы. К тому же, ваш сын талантлив. За это я не стану его наказывать. А вот в том, что у нас вылетели окна… в Гусу Лань есть правило: «Насвинячил — убери за собой». — Не припомню, — сказал Лань Сичэнь растерянно, — нет, есть. Самая середина Стены Правил. Надпись, правда, поистерлась… На самом деле правила не было, но Лань Сичэнь считал, что за закрытыми дверями своим адептам он имеет право хоть голову отрывать, а чужим этого делать вовсе не обязательно. Вэй Усянь со значением посмотрел на класс. — Ученик Оуян, возьмите после урок у дядюшки Шэня промасленную бумагу и ножницы. Сколько классов пострадало? — Не меньше четырех. — Ответил Лань Сичэнь и попросил у злющего Оуяна Цзысюя его инструмент и ноты. — Второй молодой молодой господин Оуян, звук на вашем инструменте плохо отстроен, а в гармонии допущены грубейшие ошибки. Вы хотите довести своих соучеников до приступа головной боли, а второго наставника — до искажения ци? — Нет! — Берите пример с лучших и достойных. Прочтите, — Лань Сичэнь начертил в воздухе огненные письмена, — эти и эти книги. Никогда не пренебрегайте упражнениями и классической школой. Глава клана Оуян, вернемся к нашей беседе. Остаток занятия прошел тихо. Перед тем, как отпустить детей, Вэй Усянь очень ласково и добро пообещал за еще одну попытку сорвать занятие устроить применение навыков ученика Оуяна на неспокойном кладбище. Пригорюнившийся мальчишка воспрял духом: — Да хоть сейчас! Если что, у меня и флейта есть! Я ее с Чэньцин делал! У лютых мертвецов глаза вытекут и уши лопнут! Что и говорить, а в этой жизни боги наказали Вэй Усяня сумасшедшими поклонниками. — На ночную охоту вы пойдете через два месяца. Не раньше. — Ну-у, правила же для дураков! — Вот именно. Поэтому берем раздел о правилах безопасности, читаем и записываем основные выдержки. — А это как? — Может, мы полностью перепишем? Раз сто? Вэй Усянь чуть не разбил себе лоб. — Молодёжь! Чему вас учили в ваших кланах? Мне за вас стыдно. Значит так, берём раздел, подчеркиваем подлежащие и сказуемое, выделяем общее и закономерное, отбрасываем частное. Что говорит устав? — Что нам ничего нельзя. — И что пагоду разорили тоже мы. И таблички в храме предков разбили. — И поэтому нам надо все запретить. — Вообще все, учитель Вэй, честно! Кажется, ему начали отливаться слезы и Лань Цижэня тоже, но он ничего не имел против. Вечером, после проверки тетрадей, к нему зашел Лань Сичэнь. — Цзэу-цзюнь, спасибо, что подыграли. — Оставьте. Вы с честью вышли из положения. Мой дядя знает этих мальчиков с детства. Действия второго сына главы Оуяна направлены не на вас, а на него. — Это я понял. — Хорошо. Видите ли, молодой господин Вэй, второй сын главы Оуяна не всегда был таким. Ему сейчас трудно. — Дети в этом возрасте не образец сяо. Кроме вас с Лань Чжанем. Вас можно было ставить в пример Нефритовому Императору и Будде. Лань Сичэнь деликатно кашлянул. — На самом деле нет. Вопреки правилам, брат завел кроликов, а я давал списывать. Я очень жалел отстающих. В этом весь Цзэу-цзюнь. — Кончилось тем, что дядя меня поймал и стыдил за неуважение к нему, товарищам и бесчестность. Что, вы тоже давали списывать? — Нет, я объяснял, пока даже лягушки не понимали и не начинали квакать. — Вот видите! Мать Оуяна Цзычжэня и Оуяна Цзысюя смертельно больна. Их отец, не дождавшись смерти жены и не выждав траура, взял в дом наложницу, которая…. Слухи о болезни госпожи Оуян Вэй Усянь припоминал, но он и представить не мог, что все настолько плохо. — …Быстро прибрала все к рукам, а глава Оуян не придумал ничего умнее, чем отправить младшего сына в Гусу? — Рад, что мы поняли друг друга. Я не прошу вас быть к этому мальчику помягче. Но всегда полезно знать, что есть люди, которые сильнее тебя, и не срываются в осуждение. Не приходило ли письмо от брата? — Нет. Письмо от Лань Чжаня пришло на следующий день. «Открылись новые обстоятельства, задерживаюсь». И ни ответа, ни привета, только ноты очередной песни. Вэй Усянь попытался сыграть ее на Чэньцин, но получился сплошной треск. Подумав, он понял, в чем дело. Размер был не две трети, а три четверти и все равно не складывался в упорядоченную мелодию. Вэй Усянь извел три листа бумаги и залез в два задачника по гармонии и математике, прежде чем сообразил попросить шурина о помощи. — Это что, ваш гусуланьский шифр? — Наш с Ванцзи. Да, вчера он был в ударе. Мелодия у Лань Сичэня вышла красивая, но ядовитая. «Меня окружают скудоумные невежды» так и сквозило от музыки, вдобавок, Лань Чжань напихал в неё чужеземных заимствований. — Кажется, кроме искаженного феникса, Сычжуй и Цзинъи натолкнулись на паразита, который меняет тела. Они поймали его и изгнали, но сильно навредили носителю. Варвару из какой-то страны на воде. Теперь они ссорятся с послом той земли. Лань Чжань. Спорит. С посланниками. А можно сразу повеситься? — Мне поехать помочь? Увы, дорогой шурин проявил редкую безжалостность. — Молодой господин Вэй, не отлынивайте от своих обязанностей. Когда хочет, брат умеет разговаривать. Даже не с помощью музыки. Тем более, смотрите на эти ноты: с посольским священником они друг друга поняли. Лучше позаботьтесь о себе. С вами желает говорить дядя. По дороге Вэй Усянь заметил, что и юноши из Гусу, и приглашенные ученики смотрят на таскающих глину и камни рабочих с неодобрительным любопытством, как человек, увидевший свое сходство с храмовой мартышкой и не желающий его признавать. — Кто же строит посреди зимы? — Спросил презрительно Оуян Цзысюй. — Дураки, наложница моего отца и варвары. Стена долго не простоит, рухнет. — Да у варваров, наверное, вместо рук — паучьи лапы, кто в них только навоз не месит! Тут же поддакнули ему другие ученики, желавшие быть ему друзьями или добиться расположения, и только Лунь Миньтао нашел в себе силы возразить: — Оуян-сюн, ты несправедлив. Люди не виноваты, что у тебя в семье горе. — Я просил меня учить? Да они же даже не понимают человеческую речь! Цзэу-цзюнь только зря деньги потратит. Воолокий юноша, тот самый, брат старшего над рабочими, отставил тачку, отряхнул руки, подошел к ученикам и спросил: — Улым-ага, где есть разныц меж жумыс… песдэльник.. маладой гаспадын и мысык? Сознавая, что его не поймут, юноша мяукнул. От неожиданности и смущения ученики засмеялись. — И те, и те из плоти и крови? — Нэт. И тэ, и тэ тали себэ трут радытся и тумают — они фсе. Но мысык — ловыт мыша. Улым-ага, а ты? Ты зачем злой, как собака? Через три вздоха до учеников дошло и одни засмеялись, а вторые принялись изображать кота, лижущего себе яйца. Оуян Цзысюй в досаде пнул камень, но к своей чести промолчал, а юноша вернулся к работе, напевая какую-то песню. Вэй Усянь пошел к лазарету, успев заметить, что рабочие все же приворовывали, но у него язык не поворачивался их осуждать. Во время беседы дражайший свекор хватался то за сердце, то за поясницу. — И как ведет себя это стадо диких обезьян? До Вэй Усяня не сразу дошло, что учитель Лань это о детях. — Сидит на деревьях, ворует деньги и храмовые подно… В Вэй Усяня полетела подушка. — Не строй из себя дурака! Ты прекрасно понял, о ком я! Ой, больно-больно! — Свекор схватился за седалище. — Будешь в моем возрасте — не забывай сцеживать яд и делать правильную мазь, не то тебя заберут на опыты и не вернут. Вэй Усянь опять представил поползновения старшего целителя к тылу свекра и прикусил губу. Как бы со старым чертом они не выносили друг друга, Лань Цижэнь все еще был дядей Лань Чжаня. — Всенепременно. Учитель Лань скривился так, словно его заставили съесть полную тарелку хинного порошка. — Смейся, смейся, шут, над немощью и старостью! Весь в мать, никакого почтения к обычаям и законам! Только и знаешь, как испытывать мое терпение и пить мою кровь. — И как я до сих пор не отравился? В последнее время старый хрыч поминал матушку Вэй Усяня столь часто, что тот уверился: годы назад Цансэ-саньжэнь вскружила голову второму молодому господину Лань. Но поскольку матушке нравились люди мягкие и добросердечные, или веселые и с тихой чертовщиной, то будущему учителю Ланю не только не дали, но и нарисовали на лобной ленте что-то неприличное, а жиденькую бороденку и вовсе сбрили. Вэй Усянь матушку понимал: невыносимо смотреть, как три волосины делают красивого мужчину похожим не то на козла, не то на таракана. Вэй Усяня больно стукнули указкой. — Ничего, ничего, я тебя научу вести себя, как подобает! Ну-ка, быстро отчитался мне, как у тебя проходят уроки?! На свою беду, Вэй Усянь сглупил и честно рассказал про освоение словесности и этикета, не упомянув, впрочем, про женские тряпки. Свекор, в общем, остался доволен, но от отсутствия чтения вслух пришел в ужас. — Брось эту завиральную вольницу! Придумал еще, разрешать им читать про себя! — Учитель Лань, — как мог вежливо возразил Вэй Усянь, — им пятнадцать, а не шесть. Я тоже читал про себя. Вошедший в палату Лань Сичэнь посмотрел на Вэй Усяня с жалостью, потому что свекор разволновался так, словно без него проигрывали корову и совершали государственный переворот. — И к чему это привело! Пока эти недоросли не сдадут императорский экзамен — они глупы и грязны, как свиньи. Вэй Усянь закатил глаза. Мало кто знает, что свинья — невероятно умное и чистоплотное животное. До того, как гора Луаньцзан пала, а его не сожрали лютые мертвецы, Вэй Усянь время от времени одалживал в Илине у опального ученого свинью по имени Чунь-фэй. Хрюшка отличалась умом, обаянием, живым нравом и превосходно умела отыскивать сытные подземные грибы, из которых Вэнь Цин и бабуля Вэнь варили похлебку и зелья на продажу. Вэй Усянь искренне надеялся, что в следующей жизни Чунь-фэй родится человеком, а то и вовсе благородной супругой. Уж она заслуживала этого побольше иных людей. — Да, грязны! Вот ты позволяешь им читать про себя, а они придумают себе ересь, крамолу и гуй ведает что! Эти бревна должны читать вслух! И объяснять тебе, что именно прочитали! Несчастный Лань Сичэнь стоял с видом настолько страдательным, что напоминал Вэй Усяню саму Хуа Мулан, чей отец на день императорской армии напился, разбуянился и пошел купаться в фонтане, рванув ханьфу на груди. Вэй Усянь сразу захотелось его утешить. Или по-дурацки пошутить. — Да, учитель Лань. — Громко и с выражением! Не меньше целой стражи. Чтоооо?! Тратить два часа на трактования устаревших чихов! Два часа, за которые можно решить пару сложных задач?! Да старый упырь спятил! — Да, учитель Лань. — Не слышу смирения в голосе! Непонятные места им объяснишь. По учебнику и моему плану, а не своими словами, а то знаю я твой поганый нрав. Будешь смущать юные неопытные души, они впадут в ересь и устроят бунт против старших! Боги, как Лань Чжань это терпит? Вэй Усянь поговорил с его дядей всего ничего, а уже жаждет убить! Ладно, ради детей и Лань Чжаня, ради детей и Лань Чжаня…. — Как пройдете тему — вели им выучить триста страниц наизусть и пусть читают тебе с выражением, а после напишут сочинение о вреде пьянства, невоздержанности и утех обрезанного рукава! Привидение или яд, яд или привидение… — Да, учитель Лань. — И покажешь мне записи урока. — Хоть сейчас! — Нет! — Старик аж лучился злорадством. — Учительские записи полагается вести красивым почерком! Кроме того, где, я спрашиваю, среди твоих целей воспитание любви к отечеству и государю?! Возьми мои записи и посмотри, как надо! Вэй Усянь набрал в грудь побольше воздуха, намереваясь отгрызть свекру голову и оставить Лань Чжаня круглым сиротой, как вдруг на помощь ему пришел дорогой шурин. — Дядя, учитель Вэй, — особенно подчеркнул последние слова Лань Сичэнь, — обязательно учтет твои наставления. Но сейчас ему надо проверять работы учеников. — Не забудь снизить оценки за плохой почерк! Уже за дверьми Лань Сичэнь сказал участливое: — Воспринимай это как практику смирения и любви. Пораженный в самую пятку настолько личным «ты», Вэй Усянь чуть не споткнулся на лестнице. — Цзэу-цзюнь, — сказал он задумчиво, — я ведь и в глаз могу дать. — В глаз не надо. Поступай так, как считаешь нужным. Методы дяди несколько устарели. — А вы откуда знаете? Лань Сичэнь вытащил из рукава увесистую книжицу. — Я читаю «Вестник наставников». В столице уже учат иначе, чем у нас. Думаю, вам, молодой господин Вэй, это будет полезно. Вэй Усянь раскрыл содержание и чуть не лишился челюсти. «Как сделать так, чтобы дети полюбили сочинения Кун-цзы с помощью картинок весеннего дворца». До такого он бы не додумался! — Если что, у меня вся подписка с позапрошлого года. Глаза старшего брата Лань Чжаня смеялись, и Вэй Усянь понял: это ему отливаются слезы тогда ещё не благоверного и не драгоценного. — Знаете, а я прочитаю. Если буду жив. Шурин улыбнулся так загадочно, что у Вэй Усяня сразу зачесалось под левой лопаткой. — У вас три дня свободных. К пьянке, новостям и большим неприятностям!
