Вупыр, вомпэр и щось такэ зубасто

      Этим же вечером Вэй Усяню приволокли три ящика «Вестника наставников». Сутки он читал, не отрываясь, до того «великие бедствия и страдания учителей нашей эпохи» были живо описаны.       Конечно, половина, если не три четверти выдержек из трактатов годилась лишь на то, чтобы подтереться ими летом — сплошь цитаты великих мудрецов, сетования на распущенную молодежь и на то, что ей ничего, кроме нежных барышень, вина и игр в вэйцзы не надо, ну еще обсуждения указов министерства просвещения… однако оставшаяся четверть содержала мысли весьма дельные.       Дети действительно ничего не читали, а если и читали, то не хотели понимать — с тех пор, как в столице некий господин, чьего имени история не сохранила, изобрел волшебную коробку, поглядев в которую, можно было попасть на место великого героя Му Жэня или его добродетельной сестры Му Хуань, ценой своей жизни спасших Поднебесную от нашествия степняков с пёсьими головами. Пока одни учителя стенали и заламывали руки, другие предлагали признать, что сочинения классиков по зрелищности и накалу чувств в самом деле проигрывают проклятой коробке, и если мы хотим вернуть детей в библиотеки, надо сделать что-нибудь не хуже и показать, что чтение — это не только обязанность, но радость и удовольствие, а то и вовсе дать нашим сыновьям и дочерям право на ошибку и на тайную жизнь души. Написавшего это молодого наставника чуть не заклевали.       Вэй Усянь задумался, что может сделать сам.       С тринадцати до пятнадцати лет у них с Цзян Чэном была наставница — оставшаяся сиротой дочь видного ученого, остроумница-горбунья по имени Чжао Мэнсюэ. Дядя Цзян дал ей работу из одного сострадания: на бедной девушке никто не хотел жениться.       Она подумала и согласилась. Жалеть себя, правда, наставница Чжао не позволяла, а когда они с Цзян Чэном вздумали играть в благородство, сперва надрала уши обоим, а после — высмеяла.       Учителем наставница Чжао была превосходным. На первом же занятии она показала, что все, что пишут и требуют в учебниках — это отменная рыбья шерсть. Всех волнуют не знания, а умение ввернуть уместную цитату. Она же показала, как писать восьминогое так, чтобы от тебя отцепились раз и навсегда. «Цитата из Кун-цзы, цитата из Лао-цзы, две цитаты из кого поновее, долить сверху речами отца, учителя и императора — и идите гонять воздушных змеев, бездельники, только пожалейте карту Поднебесной, она стоит, как три моих жалования».       На занятиях наставница Чжао не стеснялась и прямо высказывала все, что думала. Вэй Усянь спорил с ней до хрипоты и воевал за каждый иероглиф, а она лишь улыбалась и подначивала их с Цзян Чэном. Который быстро выучился подавать госпоже Юй на проверку одно, а госпоже Чжао — совсем другое.       При ней можно было нести полный бред, при условии, что можешь его доказать и обосновать. Наставница Чжао научила их видеть, что скрывается за деланным изяществом и утонченными метафорами, приохотила к поэзии и показала, как с трех символов отличить вещь стоящую от однодневки, даром, что Цзян Чэн в те годы бредил историями о мстительных духах и мечтал сделаться великим сыщиком, а Вэй Усянь не вылезал из весенних книжек, где великая любовь начиналась с многолетнего изнасилования.       Свое глубочайшее почтение, любовь и восхищение наставницей Цзян Чэн и и Вэй Усянь выражали с помощью лягушек в письменном столе, принесенной с ночной охоты руки речного гуля, изображением летающих на мече приведений — воров исподнего. Наставница Чжао ничуть не испугалась, а прежде чем схватить их за ухо и обсмеять, с удовольствием доела сладкие булочки, до которых была великая охотница.       — Что вы орете, что вы орете, половина Юньмэна уже спит!       Но Вэй Усянь с шиди уже лежали вповалку, весело гоготали и уворачивались от напущенной на них ивовой плетки. Наставница Чжао прикрывала лицо рукавом: в тот год оба ее ученика не только вытянулись вверх, как журавли-подростки, но и обросли мышцами, а мощью и упрямством могли поспорить с молодыми буйволами, у которых, как известно, сила есть, а ума не надо.        Когда же их сразила вторая волна пустосмеха, наставница Чжао носком туфельки столкнула их в воду, а потом смотрела, как ее ученики, отплевываясь от воды и листьев лотоса, пытаются выбраться на берег. Большая зеленая лягушка села Цзян Чэну на голову и сладострастно заквакала, зазывая себе женихов. Вэй Усянь снова заржал, до того потешно выглядел мокрый и злой шиди, пытающийся его притопить.       Наставница Чжао, когда они, наконец, выбрались, обозвала их обоих безголовыми обормотами, выдала по подзатыльнику и отпоила травяным чаем, а после с торжественно-суровым видом так лихо перевирала стихи из «Шицзин» и «Девяти небесных песен», что Вэй Усянь и Цзян Чэн чуть не надорвали животы от смеха.       Они были счастливы.       Кончилось все той осенью, когда им с Цзян Чэном исполнилось пятнадцать. Госпожа Юй вообразила, что «эта горбунья» хочет отбить у нее мужа. Дядя Цзян всего лишь по-человечески разговаривал с наставницей Чжао и иногда доставал ей книги с верхних полок, до которых она из-за малого роста не могла дотянуться. По своему обыкновению госпожа Юй принялась молоть вздор о высших и низших, а их наставница… их наставница не стерпела.       И громко, на всю Пристань Лотоса, так, что даже чайки на причале слышали, сказала, что если отобрать у Юй Цзыюань золотое ядро с Цзыдянем, то останется вздорная женщина, уверенная, что ей все должны.       — Вы, госпожа Юй, настолько не владеете собой, что вешаете собственные чувства на сына и воспитанника.       — Все сказала?       Это было очень колкое и оскорбительное "ты", которым не всякая хозяйка приложит нерадивого слугу. В этот миг наставница Чжао рассердилась всерьёз и выдала такое вежливое и холодное "вы", которым государь-император мог приложить лишь беспутного и скандального дядю в день его похорон.       — Я не разрешала себе тыкать. Я также скажу, что вы привыкли царить и требовать уважения к своему месту. Можете сделать со мной, что хотите. Вы знаете, что я права. Ведь вы весьма достойная женщина, госпожа Юй. Высшая из высших. Что, вам не нравятся мои слова? В эту игру тоже можно играть вдвоем.       Вэй Усянь слушал слова наставницы с широко раскрытым ртом. Никто и никогда не смел проявлять такого непочтения к госпоже Юй, свято уверенной, что солнце поднимается затем, чтобы освещать ей путь.       Этого госпожа Юй не простила. Наставница Чжао попала ей в больное место.       — Да как ты смеешь, забыла, откуда тебя взяли?! Ты, ничтожная…       Наставница Чжао не утратила ни собранности, ни спокойствия.       — Я — дочь великого ученого и сама ученый. Наконец, я внучатая племянница императора. А вы… — протянула она после небольшой паузы, — согласно императорскому уложению, вы всего лишь дочь служивого человека. Я намного выше. Поэтому я потребую не только хороших верительных писем, но и возмещения за всю чепуху, которую мне довелось выслушать. Думаю, сорок… нет, пятьдесят мер золота меня устроят. Как раз хватит на открытие школы.        С Цзыдяня сорвались фиолетовые искры. Госпожа Юй едва владела собой, и все же… Все же она очень странно, шиворот-навыворот уважала людей, которые могли прилюдно послать ее в Диюй. Если, конечно, они были подходящего происхождения.       — Какая потрясающая наглость. Вам следует помнить, кто хозяйка этого дома и что за люди ей служат!       Из-за спины госпожи Юй вышли Иньчжу и Цзиньчжу. Наставница Чжао не испугалась.       — Вы думали, я не дам вам отпора? Вы ошиблись. Я не помойка для вашей ненависти и хочу сполна получить свои деньги. Сейчас же!       Вэй Усянь понимал, что еще немного и случится страшное. Цзян Чэн стоял рядом ни жив, ни мертв и, как мог, пытался заткнуть ему рот корнем лотоса.       В воздухе пахло грозой.       По счастью, с малого совета вернулся дядя Цзян, который вместе с Яньли попытался сначала всех помирить, а потом, видя, что его усилия не приносят плодов, развел по углам.       Наставнице Чжао, к неудовольствию жены, он заплатил пятьдесят мер золота, а сверху еще тридцать серебра.       Провожать ее пришла вся Пристань Лотоса. Перед тем, как покинуть Юньмэн, наставница Чжао обняла их троих и подарила каждому по нефритовой цикаде. Вэй Усяню она сказала слова, определившие всю его жизнь:       — Не важно, соглашается с тобой тысяча человек или один. Делай свое дело и поступай так, как ты считаешь должным.       — А мне вы ничего не скажете? — Тихо спросил Цзян Чэн, глядя подозрительно сухими глазами и сжимая свою цикаду, как рукоять меча.       — Скажу. Научись говорить «нет» тем, кто сильнее тебя, ученик. И научись слать всех к гуям.       — Я будущий глава ордена. Я должен со всеми ладить.       — Вот именно поэтому и научись. Безотказным людям быстро садятся на шею. Но для начала пойми, чего хочешь сам.       И она села в лодку, и больше Вэй Усянь ее не видел. Но сейчас, видя подпись к последнему в выпуске сочинению и поняв, что иероглифы складываются в имя «Чжао Мэнсюэ», он ощутил, как теплеет на душе. Наставница Чжао была здорова, благополучна и писала самые толковые размышления об учении.       В самом деле, как сделать, чтобы дети читали хотя бы обязательные книги?       Можно, конечно, не думать и пользоваться вбитой в гусуланьских учеников железной дисциплиной, а можно….       Под ложечкой у Вэй Усяня засосало. Ему вспомнились слова наставницы Чжао: «Самые моральные истории пишутся о глубоко аморальных людях». А что если подсунуть ученикам Гусу книжку о тех, кого считают злодеями, но при этом людях честных и добродетельных, чтобы дети сразу понимали цену праведности?       Вэй Усянь потянулся к кистям и к бумаге.       Кого же выбрать героями? А если сделать перевертыш, иначе все сдохнут со скуки… О, пусть одна будет монашка-лиса, знаток боевых искусств и изящной словесности, но при этом суровая и целомудренная, простите, матушка, за невольное вранье. Ее спутник… какие у нас женские добродетели, кроме послушания? Мягкость, уступчивость, вежливость и деликатность? Как насчет изгнанного наследника богатого ордена, которого вышвырнули за то, что, что он отказался жениться на купеческой дочке ради денег? Простите, дядя Цзян, но может хоть здесь вам повезет.       И, конечно, свекор! Пусть в конце каждого выпуска произносит правильную мораль и ругает героев за неподобающее поведение, бьет учеников указкой и говорит: «Подумайте об этом».       Первый выпуск Вэй Усянь нарисовал довольно быстро, хотя к вечеру у него глаза собрались в кучу на затылке. Затем он пронзительно свистнул, поняв, что на дворе три часа ночи, и вызвал пару должных ему мелких демонят из цензорного ведомства.       — Чтобы у утру было тридцать, нет, шестьдесят книжек!       — А нам по паре можно?       — Рисовка больно красивая!       — И хвосты у монашки!       — Можно. Только не вздумайте пририсовывать наставнику демонический небесный столп и рога.       Вэй Усянь угостил демонят молоком с миндальными пряниками, а сам отправился досыпать.       Утром его разбудил удар гонга и запах свежей краски.       — Учитель Вэй, — старший демоненок хихикнул, — наши сказали, что тоже хотят быть приличными людьми и знать, чем дело кончится, и велели передать вам денежку. Вы это, вызывайте, если что, не стесняйтесь. Все одно лучше, чем над домашкой по вредилкам и совращалкам страдать.       Отдав честь раздвоенным хвостом и щелкнув надраенными до блеска копытцами, демонята скрылись в крутящейся черной воронке.       Еще не дойдя до ланьши, Вэй Усянь понял: случилась беда. Класс гудел, как котел, с которого забыли снять крышку.       — Учитель Вэй, — спросил его Оуян Цзысюй, — а вы знаете, что еще четырёх старейших унесли к целителям?       Да это какой-то падеж наставников!       — Теперь знаю. Что говорят целители?       Оуян Цзысюй закатил подведенные бордовым и черным глаза. Чем дальше — тем больше он напоминал изгнанного из родного ада демона.       — Что воздухом и светом в таком возрасте питаются либо святые, либо впавшие в детство. Учитель Вэй, а это точно последствия инедии?       — Кто знает. Но если гадюка приползла к твоему порогу второй раз, ищи, что ее привлекает. Не стоит спешить с выводами, пока не держишь в руке всех нитей в клубке. А теперь сдали домашнее задание. Как вам история наложницы Ван?       Оуян Цзысюй мрачно поднял руку:       — Никак. То есть ужасно глупо.       Класс зашумел. Вэй Усянь не без удовольствия кивнул.       — Объясни.       Юноша смутился. Вовсе не поддержки он ждал.       — Ну-уу… Ли Гоньчжун говорит, что императрица У много лет издевалась над наложницей Ван, даже подвела ее под опалу и ссылку. Когда ей надоело терпеть отношение к себе и своим детям, как к грязи, она отравилась на глазах у государя, обвинив во всем его законную жену. Императрицу едва не замуровали заживо, вот только у государя разорвалась от пьянства печень. И уже детей наложницы Ван едва не умертвили, чтобы они последовали за отцом. Императрица, конечно, злобная ведьма, но если хочешь отомстить, прежде убедись, что твои дети в безопасности, и что тот, кому ты одолжила нож, здоров и в своем уме.       Какой умный вывод для пятнадцати лет.       — Хорошо. А ты не думал, что люди, доведенные до отчаяния, редко видят свои возможности?       — Значит, надо слушать того, кто умнее. Или искать себе союзников. Мне другое любопытно: почему за столько лет никому не пришло в голову свалить государыню, которая мучила всех, до кого дотягивалась.       — Потому что, — поднял руку Лунь Миньтао, который аж подпрыгивал от возмущения, — она императрица и мать народа. Она высшая.       — И что? Все те, кто считают, что они высшие и им все должны, на самом деле просто спесивые люди, которые не могут ничего! Только ходить по чужому дому с хозяйским видом, говорить через губу и хвастаться своей родословной! Ха! У курицы она длиннее, но и та в свой черед отправляется в суп!       Вот оно в чем дело: Оуян Цзысюй принял историю на свой счет, пропустил через себя и сделал неположенные по учебнику выводы. Вэй Усянь постучал в гонг.       — Вот мое задание тебе, ученик Оуян: распиши мне эту историю, как партию в вэйцзы.       — А можно написать песню от лица лекаря императрицы?       — Чем тебе вэйцзы не угодило?       — Там думать надо. И считать. Ой, вы что, хотите, чтобы мы поняли, каково было наложнице Ван?       Допустим, Вэй Усянь хотел, чтобы дети научились притормаживать и не вгонять противнику в живот меч сразу.       — Учитель Вэй хочет, чтобы вы научились думать.       — Думать?! А как?       Вэй Усянь попытался изобразить любимое ланьчжанево отсутствующее выражение лица.       — Учитель Вэй, у вас зубы заболели? Обезболивающее дать?       Эх, не служить ему в разведке.       — К истине ведут множество дорог. Открываем учебники.       — Те, которые вы принесли?       — Отлично, молодой мастер. Сегодня мы поговорим о том, что порой зло пускает корни в добродетельнейшем из сердец.       Вэй Усянь взял за основу жизнеописание жены одного хана, которая годами терпела обиды от других жен, а потом одна за другой свела соперниц в могилу. Все считали ее образцом добродетели, но… но обвиненная в детоубийстве третья жена, которую разорвали конями, возжаждала мести и вселилась в пленника — варварского монаха, выручать которого поехала старшая сестра — владычица большой земли — и лисица-монахиня с опальным наследником.       Из вредности и потому что выдохся Вэй Усянь оборвал повествование в самый напряженный момент, когда жена хана подбиралась к спящей сестре монаха, а та сжимала в руках кинжал с лотосом!       То есть в изначальной истории поминали лилию, но Вэй Усянь сроду не видел этого цветка, а потому нарисовал то, в чем точно бы не ошибся сослепу и спьяну.       Над самим монахом собрался гнусно надругаться хан, лисицу-монахиню и наследника клана заживо похоронили в кургане, в обществе злых и голодных змей-людоедов!       — И чему же учит нас эта история?       — Тому, что варвары тоже люди и ценят родство.       — Тому, что свободная лиса нравственнее замужней женщины, которой приходится делить мужа с толпой других чашек?!       — Тому, что наследник великого клана — лотосовый лист и недотепа!       — Ага, лиса влипла в историю из-за него!       — Дочка хана — очень славная девушка!       — И влюбилась в этого монаха по уши, а у него Бог — ревнивая скотина, и обет целомудрия!       — У наших — тоже. Можно подумать, им это мешает!       — А хан — бесчувственное бревно!       — Во-во! У него пять жен свели со свету, а он только ус кусает и беспокоится о погоде!       — Учитель Вэй, а почему монах и его сестра одеты и выглядят, как хань, хотя они варвары?       — И почему у них ханьфу на мертвую сторону запахнуто?       — Зато вышивка красивая!       — Ой, а я теперь себе такой веер хочу, вон тот, с птичкой. И подвеску поясную! Учитель Вэй, а где такие делают?       Это был провал. Вэй Усянь сделал загадочное лицо и проронил задумчиво:       — А сами как думаете?       На самом деле он считал варварскую моду некрасивой и скучной, хотя мужские разноцветные штаны, облегающие длинные ноги, оценил. Увы, духовную особу облачать в такое — сразу получить обвинение в ереси и распутстве. Еще и Лань Чжань заревнует.       — Затем, — пришёл ему на выручку Лунь Миньтао, — что учитель Вэй художник — он так видит! И вообще, я слышал, монахи варваров настолько не уважают своих родителей, что морят себя голодом, позволяют запытывать себя до смерти и даже стригут и выбривают себе волосы! Рисовать такое — уже оскорбление общественной нравственности!       — Ну, а я говорил, что бог варваров — ревнивая скотина! Учитель Вэй, а продолжение будет?       О, сладкий миг торжества! Вэй Усянь мысленно потирал руки:       — Будет. Если вы за неделю не разнесете Гусу Лань.       Дети только что с мест не повскакивали.       После урока Вэй Усянь посадил Оуян Цзысюя и Лунь Миньтао заполнять за себя бумажки и записи урока.        — У все равно у вас почерк красивее, чем у меня.        Оуян Цзысюй поднял руку:        — Учитель Вэй, а можно написать в целях уроках не «эстетическое воспитание и приобщение к культуре сопредельных варварских народов», а «практическое применение современных музыкальных течений как средство поражений армий противника через искажение ци»?       Карма, карма, что же ты такая зловредная мерзавка...       — Можно? Нужно. И обязательно добавьте «воспитание сыновней почтительности, любви к отечеству, государю и жёлтым земляным червякам».       — А причём здесь жёлтые земляные червяки?       — А что я, по-вашему, на Луаньцзан жрал? Между прочим, они очень вкусные. Раза после пятидесятого точно. Вы чего позеленели?        Увы, эта парочка отличалась богатым воображением и наверняка представила себе все в красках и лицах.       В обед толстый и наглый голубь принес письмо от Лань Чжаня.       «Задерживаюсь. Дворец — змеюшник. Влезла третья сторона. Видел твою наставницу, пожелал ей доброго здоровья. Она велит передать, что ты неслух, и память у тебя хуже, чем у золотой рыбки. Велит приезжать летом. Напиши ей, она ждет. В Цзинъи влюбилась одна из принцесс. Он отбивается. Сычжуя зовут в наставники к ее брату. Он отказывается. Слишком молодой, не нагулялся. Привет брату, поклон дяде.       Приписка: не спи на холодном ветру».       Вэй Усянь прижал письмо к сердцу и украдкой поцеловал, обругав себя влюблённой барышней. Он соскучился по Лань Чжаню и рисовал на бумаге палочки, считая дни.       Разумеется, ему было чем заняться, но как прикажете не страдать чепухой, когда страдается?       Чтобы не впасть в благодушное настроение, Вэй Усянь отправился докапываться к старейшинам. Те клятвенно заявили, что ничего необычного не произошло, пока один самый молодой из них — старый гуй семидесяти семи лет не заявил, что вчера в грезе ему явилась прекрасная фея с полной грудью, тонкой талией, пышными бедрами и огромной змеей на шее. Танцевала фея развратный танец и обещала сделать гостя своим рабом, а проснувшись, старейшина Ву не смог пошевелить ни рукой, ни ногой.       Целитель прописал ему кровопускание, успокоительные пилюли и много бычьей крови с травами.       Не сказав никому ни слова, Вэй Усянь отправился к дому, где жил старейшина Ву. Как только он сказал, что беспокоится о здоровье хозяина и хочет разобраться, не наслал ли лихой человек порчу, слуги не только пропустили его, но и все выложили.       — Да собирались они вчера со старейшинами Жанем, Су, Ли и Юнем.       — А что они обсуждали, братец Тун?       Слуга зарделся, как барышня, и принялся загибать пальцы.       — Воспитание молодых господ, важные научные вопросы и… простите, они ругали вас.       — Что, мое дурное влияние на гусуланьскую молодёжь?       — Растлевающее.       — Может быть, развивающее?       На беду Вэй Усяня, к домику старейшины Ву подошел шурин, который все это безобразие прекрасно слышал. Молчаливым жестом он отослал слуг и заговорил с безнадежностью и смирением человека, которому в родню достались записные упыри и расхитители могил.       — Молодой господин Вэй, — Лань Сичэнь неодобрительно посмотрел на него, — у вас прекрасный слух, не стройте из себя глухого. Со старейшинами как с бабушками на скамейке: сделайте вид, что очень их уважаете, почитаете и боитесь, а сами поступаете по-своему.       Вэй Усяню показалось, что у шурина выросли рога и копыта. Да быть такого не могло!       — Что я слышу?!       — Молодой господин Вэй, вы же не хотите, чтобы вас ославили блудницей, курительницей дурмана и насильницей над гусями?       — Не хочу, это ужасно утомительно. Цзэу-цзюнь, пусть хоть один из них попробует для начала изнасиловать гуся. Или лебедя. А я посмотрю. Мерзкие птицы.       — Молодой господин Вэй!       — И драчливые.       — О боги. Всякий раз, когда я пытаюсь относиться к вам чуть лучше, вы достаете игральные кости из погребального костра собственного отца! Я же не прошу вас все это слушать. Просто сделайте вежливое лицо и поклонитесь, кому надо.       Какая вредная работа — быть главой великого ордена. Но не оставить за собой последнего слова Вэй Усянь не мог:       — У нас в Юньмэне говорят: держать в птичнике феникса из трех куриц.       Тяжело переглянувшись, они вошли в гостиную, где по приказу Лань Сичэня ничего не трогали. Вэй Усянь сразу обратил внимание на пиалу, от которой шел знакомый терпкий запах.       Подождите, это что же, старые греховодники втихую пьянствовали, хотя сами драконят молодежь за все пороки? Ясность внес Лань Сичэнь.       — Финики в вине. Старый способ.       — Что?!       — Молодой господин Вэй, не делайте вид, что удивлены. Строгие правила неизбежно порождают желание их нарушить. На землях Гусу запрещено хмельное, но никто не может запретить есть вымоченные в вине фрукты. Понимаете, о чем я?       Вот же ханжи! Вэй Усянь принюхался к посуде. Сквозь яркий букет «Улыбки императора» пробилась чужая сладковатая нота.       — Есть возможность проверить кровь старейшин на дурман?       Теперь на него смотрели с тяжелой жалостью.       — Нет, потому что даже допускать подобную мысль преступление. Но старший целитель может предположить, что старейшин серьезно прокляли и тогда…       Сколько же лишних телодвижений, чтобы не позорить старых пердунов!       — Молодой господин Вэй, вы опять подумали гадость.       — Я рта не раскрыл!       — Достаточно того, что вы подумали.       И как такой талантливый физиономист мог проглядеть Цзинь Гуанъяо?!       — А теперь вы подумали гадость про меня.       — Вас это огорчает? Мои мысли принадлежат мне. Я не разрешал расчленять их, как бабочку.       Его слова Лань Сичэня огорчили. Сквозь вечную доброжелательность проступили растерянность и обида.       — Я… у меня плохо получается вас читать. В вас будто живут два разных человека. Один будто все время не здесь и хочет ото всех скрыться, это, должно быть, бедняга Мо Сюаньюй. Второй… второй откусит мне голову быстрее, чем я скажу «доброе утро». Извините, если вас обидел.       На миг Вэй Усяню сделалось совестно. Он представил, из чего могла вырасти такая обостренная внимательность к каждому жесту. Из того же корня, что и сдержанность Лань Чжаня.       — Забудем. Я хочу проверить курительницу благовоний.       В ней, кроме истлевших палочек ладана обнаружились сонные травы, которые дают капризным детям.       — Вам не кажется это странным, Цзэу-цзюнь? Старейшинам подливают вино в дурман и подмешивают снотворное в благовоние. Утром их находят обессиленными от малокровия. Чего хочет преступник? В некоторых нечистых на руку парчовых теремах гостям подливают сердечные капли, чтобы ограбить и убить. Спящий человек безза…       Ни с того ни с сего поймать заклятье молчания было до отвращения обидно.       — Достаточно. Дело нечисто. Но до выяснения всех обстоятельств я попрошу держать это в тайне. Ни к чему пугать преступника и сеять страх. Молодой господин Вэй, отучайтесь от пагубной привычки думать вслух. Ванцзи не обрадуется, если останется вдовцом так рано.       Вэй Усяню оставалось скрипеть зубами и поклясться себе, что придет день — и он вздует дорогого шурина! Пока же он кивнул и с гордо поднятой головой вышел из домика старейшины Ву. Сразу нахлынуло чувство смутной неправильности. Приглядевшись, Вэй Усянь понял, в чем дело.       У северной стены дома он нашел узкие, запорошенные снегом следы и полоску порошка из красной глины, будто кто-то ломал ограду. Но кто, и, главное, зачем?!       Стойте-стойте, а как свалились предыдущие старейшины? Почему никто не задался этим вопросом? Вэй Усянь зашагал к домам старых хрычей и мысленно поставил себя на место преступника.       Видимо, он достаточно слаб и приземлен, чтобы не лезть к воспитанникам и молодым наставникам, потому ланьские мальчики в четырнадцать-шестнадцать лет — это ум, конечно, уже есть, но силы больше раза в три; а ланьские девочки…. Одно слово, лебедушки-убивицы. А чтобы лезть к Лань Цижэню надо быть совсем дураком и самоубийцей.       — Учитель-Старейшина! — К Вэй Усяню очень быстро, со всем возможным приличием подошел красивый и бойкий мальчик лет двенадцати — младший брат Лань Цзинъи по имени Лань Шижун. — Учитель-старейшина, помогите, бабушке и ее горничной плохо!       Вэй Усянь пошел за перепуганным мальчиком.       — Я прихожу с занятий, а они лежат. Учитель-старейшина, а вы что молчите и не разговариваете? Вас наказали, да?       Брат Цзинъи начертил в воздухе иероглиф и хитро улыбнулся:       — Меня брат научил. Сказал, что если нельзя, но очень хочется, то можно! Главное молчать, пока время не вышло. Ну, попробуйте!       Увы, ребёнку не хватило сил. Мальчик расстроился, а Вэй Усянь подбадривающе похлопал его по плечу: однажды обязательно получится.       Лет через десять.       Бабушка Лань Шижуна уже пришла в себе и помогала приводить в чувство свою горничную.       — Моя голова… мои зубы… надо же так удариться. А-Жун, что же ты маму или тетю не привёл?       — Мама на дежурстве и тетя тоже! Я привел того, кто точно разберётся. Бабушка, ты ведь не умрешь?!       — Не дождетесь. Зятек, а ты чего молчишь? Тебя что, за горло схватили?!       Вэй Усянь вытаращил глаза. Старая дама прикрыла рот рукавом:       — Никак на тебя заклятье Молчания наложили? Сейчас сниму. Ах, племянничек, затейник, навертел узлов и все с преподвывертом! Приятно посмотреть!       Так Вэй Усянь узнал, что великая и ужасная Ба — бабушка Лань Цзинъи, само имя которой повергало внука в трепет — родная сестра Лань Цижэня. Старшая.       Говорить после долгого молчания было облегчением.       — Госпожа, что случилось?       Старая дама как раз привела в чувство свою горничную. Выглядели обе прескверно.       — Да чтоб я помнила! У нас дома завелась моль, я позвала А-Ли, чтобы разложить вещи и развесить талисманы по сундукам. Потом… не помню ничего.       — И я не помню госпожа. Хотя, — служанка поклонилась, — не извольте гневаться, я перед уборкой две меры риса нашим работягам дала.       — Да что ты переживаешь, не обеднеем же мы…. Ох, сил совсем нет. Найду того, кто мне это устроил — превращу в земляного червяка.       Вэй Усянь поймал вдруг озарение за хвост.       — Госпожа, скажите, целы ли ваши руки и ноги. И вашей горничной тоже.       — Да чего с нами, старухами сде… мальчики, а выйдите-ка на улицу.       На улице Вэй Усянь не терял зря времени и снова нашёл глиняную пыль и широкие, будто убегающие следы. Что-то не сходилось. Не оставляло то, на что Вэй Усянь думал, таких следов.       — Учитель Вэй, а что это значит?       — Пока не знаю.       Их позвали через четверть палочки от благовоний. Бабуля Лань нахохлилась как ястреб. Ее служанка стояла смущенная.       — А-Ли, покажи.       Горничная покраснела еще больше и сказала плачущим голосом:       — Стыдно-то как госпожа! Хоть внука отошлите!       — Я что тебя, голой не видела?       Служанка смутилась, а Вэй Усянь так некстати вспомнил слухи о том, что сестрица Лань Цижэня и Цинхэн-цзюня в молодости спала по обе стороны кровати, и даже, когда старший брат со скандалом женился, сбежала из ордена, прихватив тихого мальчика-языковеда, мечтавшего уйти в монахи, и любимую горничную. До этого дня Вэй Усянь считал, что это все сплетни, но теперь понимал: доброхоты еще преуменьшили.       Бабуля Лань продолжала наседать на свою горничную.        — Я же не заставляю тебя при всех снимать штаны и юбки. Давай, или пострадает еще кто-нибудь.       Горничная со вздохом закатала рукава. На сгибе локтя Вэй Усянь увидел припухлость синяка и быстро заживающую, будто прогрызенную рану, которую оставляют некоторые пиявки, отсасывающие кровь и дурную ци.       — На щиколотке и в паху точно такие же. И у госпожи тоже. Что со мной будет?       Вэй Усянь сел на пол.       — Пошлите за целителем как можно скорее. Ранки скоро зарастут. Поэтому мы ничего не находили. Слюна этих пиявок хорошо заживляет мелкие порезы и лечит. Они отлично скрывают следы. Но в этот раз… — Вэй Усянь вновь начал думать вслух, — в этот раз пришли слишком рано и помешали. У вас еще достаточно сил, а любитель поесть чего-то испугался. Или кого-то.       — Мне стало нехорошо. Голова заболела, — мальчик отвел глаза, — учитель отпустил.       Вэй Усянь видел, что ребёнок привирает, но не стал его выдавать.       — Госпожа Лань, — он поклонился старухе, как положено, — разрешите мне осмотреть дом.       — Разрешаю. А что искать-то надо?       — Пиявок.       — Пиявок?!       — Да. Но не наших, а которые водятся в больших степных лужах. Будьте осторожны.       Не прошло и четверти палочки, как под тахтой нашли насосавшихся и разбухших пиявок, одна из которых таки громко лопнула, забрызгав все вокруг кровью.       Еще одна особо длинная обнаружилась в сумке Лань Шижуна, прямо… прямо на той самой книжке, которую Вэй Усянь отдал старшим ученикам.       — Голова, значит, болела? — Бабуля Лань стала еще больше похожей на ястреба. — И не стыдно врать, А-Жун!       — Ну, бабушка, это же книга про варваров и магию дружбы!       Вэй Усянь хотелось накрыться ханьфу и умереть.       — На книжке написано до шестнадцати! Иди учи уроки и напиши двести раз иероглиф «правда».       — Бабушка, так я же видел картину старшего брата, где он изобразил юную госпожу, то есть молодого главу Цзинь Жуланя верхом на месяце, в пионах и совсем без ничего. Бабушка, в книжке же все при…       Бедному ребёнку таки вцепились в ухо:       — И иероглиф «верность»! Кто тебя просил сдавать брата!       — Так Цзинъи уже взрослый! Ему можно!       — Для меня — все равно маленький!       Вэй Усянь поспешил убраться подобру-поздорову. Он был рад, что хоть у кого-то из Ланей было счастливое детство, потому что госпожа Ястреб рисовалась ему бабулей мечты: такая надерет тебе уши, если ты заслуживаешь, и утешит, когда тебе плохо. Такой стала бы шицзе.       Он вернулся к планам уроков и проверке срезовой работы, и закончил хорошо заполночь, уже не понимая, бабочка он или Лао-цзы, но прежде, не надеясь на дырявую память, тщательно записал все, что видел, и отослал записку Лань Сичэню, настояв, что слуг тоже надо опросить.