Вупыр, вомпэр и щось такэ зубасто

      Головная боль дорогого свекра обнаружилась за очередной каверзой, от которой даже не думала отпираться. Вэй Усянь решил, что нужно поощрять молодежь за честность и открытость, а потому с порога огорошил растерявшегося юношу:       — Молодой мастер, тебе выпала редкая возможность пошуметь после девяти часов вечера и сыграть свою музыку всему Гусу.       — И чего мне за это будет?       Какие нынче правильные пошли дети!       — Ничего. Молодой мастер Оуян, да неужели вы не хотите сыграть свою музыку, чтобы вас услышали зрители? И отчего бы не помочь правому делу?       — Меня закидают гнилой репой.       Не то, чтобы юноша сильно ошибался: в Гусу Лань не привыкли к такому надругательству над гармонией и ладами, но Вэй Усяню того и было надо.       — Может, и закидают. А может, нет. Смотри на вещи иначе: если случится скандал, о тебе непременно заговорят. А что такое хороший музыкант без вереницы разбитых сердец и слегка подмоченной репутации? Дамы и некоторые господа такое любят, и жить без того не могут.       Развернуться в полную ширь Вэй Усяню не дал пришедший по их души Лань Сичэнь со своей флейтой, которую он достал из чехла первый раз за четыре года:       — Не желает ли старейшина Илин подать пример молодежи?       — А Цзэу-цзюнь?       Языком Вэй Усянь всегда молол быстрее, чем думал. Но нежно крокодилья улыбочка дорогого шурина напугала бы самого отчаянного храбреца.       — Почему нет? Желаю. И, — он вытолкнул вперед смущенную Лань Юэ, — эта ученица тоже.       — Глава ордена, может, не надо? Я провинилась и готова взять на себя ответственность.       Шурин покачал головой.       — Надо. Тебе пора привыкать к выступлениям на людях и не стесняться. Кроме того, наши люди нуждаются в успокоении и очищении сердца. Я не хочу, чтобы случилась резня. Видите, нас уже четверо. Давайте устроим оргию. С условием не поднимать мертвецов и не вызывать искажение ци.       Вэй Усянь хотел орать юньмэнской чайкой: первый раз в жизни его сделали настолько красиво.       — Отчего бы и не да? Сколько у нас времени?       — До завтрашнего заката. Надо же дать детям поупражняться. Заодно и выясним, чья музыка быстрее пленяет сердца слушателей. Придумайте красивое и поэтичное название.       Ну все, сам напросился.       — «Питье тётушки Мэн».       — Тогда уж счастье беспамятства.       Вэй Усянь не мог не принять вызов. Понимая, что как флейтист он никогда не сравнится с Лань Сичэнем, который наслаждался всеми этими зубодробительными и заунывными переходами и тонами, он пошел от противного и написал развеселую народную песню в юньмэнском духе: о том, как молодую вдову пришел утешать пылкий и влюбленный сосед — Лань Чжаню наверняка икнулось в столице — но прямо посреди нежной минуты с кладбища притащился ничего не понимающий муж, бледный и весь в червяках. Еще он вспомнил старую песню, как к моряку-пропойце явился нарочный от адского судьи с приговором и требованием сдаться властям, а тот не оценил и как следует поколотил вестника смерти. Ну и третье, Вэй Усянь просто не удержался, и достал старые черновики и выпустил, наконец, в мир историю о том, как влюбленного кровопийцу покарала юная заклинательница в алом ханьфу.       Это бы разогрело бы слушателей и подготовило почву для музыки Оуяна Цзысюя, который притащился к Вэй Усяню размалеванный, как висельник, в драном ханьфу и прихватил с собой, кроме Лунь Минтао, еще двоих товарищей, тоже одетых и причесанных, как несвежие покойники.       — Это что?       — Учитель Вэй, — торопливо начал объяснять ему Лунь Минтао, — Оуян-сюн — наш друг. Мы его не бросим. Позориться — так вместе. Мы даже название подходящее придумали. «Похоронный дом».       — Я вижу. Три человека еще зачем?       — Как зачем? Я — петь, а эти двое — танцевать. Потому что поет Оуян-сюн ужасно. Как злобный дух.       — Сам ты злобный дух!       — Дурак, скажи спасибо, что мы твою честь спасаем! Мы даже два гроба подходящих нашли. Учитель Вэй, а вы чего смеетесь?       Да здесь не только хозяин пиявок, здесь все адские судьи вылезут и потребуют вести себя прилично!       Ладно, это просто надо пережить.       Вэй Усянь честно думал, что Лань Сичэнь из вредности запихнет его выступать первым, но нет. Сначала уважаемый Цзэу-цзюнь толкнул речь о важности взаимопонимания между людьми и напомнил, что музыка — благороднейшее из искусств, и недопустимо использовать его во зло. Дальше пораженному в самую печень Вэй Усяню и всему ордену Гусу Лань было сказано, что мир-де не стоит на месте и постоянно изменяется, и что говорящий новое слово берет не только все достижения предшественников, переосмысляя их, но и отбрасывает ненужное и отжившее.       — Новое время рождает новую музыку, которая непривычному уху может показаться ужасной сумятицей звуков. Но если она говорит на языке добра и правды, если приводит человека к истине и учит видеть мир, какой он есть, без покрова обмана и иллюзий, то и эта музыка берет начало в том же источнике, что искусство Гусу Лань.       Вэй Усянь смотрел на говорящего на сцене человека и понимал, что настоящего Лань Сичэня, а не образ вечной и счастливой доброжелательности, по большому-то счету не знал никто. Не хотел знать и видеть, а его речь поняли, в лучшем случае, человек пять.       Зато когда заиграла музыка… его шурин и впрямь был великолепным музыкантом. С большим удивлением Вэй Усянь узнал в песне сяо очень сильно перелицованные и переосмысленные песни из «Собрания смятения». Чужой блестящий ум разъял покровы чужеземных песен, перебрав и вскрыв каждую ноту, а после заставил работать совершенно иначе, не убивая, а исцеляя.       Лань Сичэнь очень хорошо спрятал первоисточник, и человек непосвященный его бы не узнал, даром, что игра дорогого шурина не тревожила, не злила, не била по больному, а успокаивала и ненавязчиво вползала в душу и сердце, принося покой.       Вэй Усянь мог сколько угодно подшучивать над старший братом Лань Чжаня, но не мог не уважать человека, у которого хватило силы воли так перепрожить свое прошлое. Даже не так — сотворить из того, что едва его не уничтожило, такую красоту. Вэй Усянь чувствовал, что шурин вплел в мелодию какие-то сильные, но простые чары, и никак не мог опознать их.       Слушатели зачарованно внимали его песне.       Наконец, прозвучала последняя нота, и лунное волшебство развеялось.       Следующие две песни были очень хороши и даже гениальны, но такого иномирного впечатления не производили. Дальше Вэй Усяню пришлось выходить на сцену, кланяться почтенной публике и клятвенно обещать, что он точно никого не поднимет. К его удивлению, больше всего слушателям понравилась песня про заклинательницу в алом ханьфу.       — Какая правильная девушка! Какая образцовая мораль! Так с ними, подлецами клыкастыми, и надо!       — Старейшина Илин, а можно еще раз, я не все ноты для гуциня записал, ее хорошо с малышами разбирать! — Это с первого ряда под неодобрительные взоры жены и матери спросил бедолага Лань Мао.       — Четыре — несчастливое число. Я пришлю вам ноты!       Дальше на сцену вышла госпожа Лань Цзинь и сказала, что ее воспитанницы жаждут показать танец маленьких лебедей, потому что обычно благородные герои в легендах таскают чужую одежду и так устраивают себе удачный брак, но на деле мужчины очень льстят себе, и все было не так! Потому что лебедь — птица добродетельная и сильная, а местами — бесстрашная и злая.       Забредшего на лебединое озеро принца изображал очень серьёзный и ответственный младший брат Лань Цзинъи. Заиграла музыка и представление началось.       Для маленьких гусуланьских девочек, похожих в своих в своих белых ханьфу на плывущие облака, это была минута славы. Поначалу они у всех вызывали умиление, но ровно до тех пор, пока глупый принц не попытался стащить ленточку у самой высокой барышни. Зря!       Девочки тут же захлопали крыльями, зашипели, принялись кидаться камнями и землей, а одна из них — крайняя в левом ряду, это была Сяомянь — выждала подходящего мгновения и цапнула принца за руку.       Разумеется, понарошку, но все ахнули.       — Ничего, ничего, наши барышни просто защищают свою добродетель!       Дальше принца взяли в плен и принялись перевоспитывать. Будь барышни постарше, дело бы точно кончилось отыгрыванием через танец игру в тучку и дождик, а так… юную бестолочь щипали, пытались научить хорошим манерам и заставляли пасти лютых мертвецов. Его высочество попытался броситься со скалы, но его поймали и превратили в пособие по оказанию первой помощи, заставили стоять на руках и переписывать «Наставления о праведности». Бестолковый принц сам был уже не рад, что попытался украсть чужую ленточку, и тишком сбежал, оставив уже свои потрепанные, но еще нарядные одежды.       — Девочки, вы чего такие злые, совсем с ума сошли, да! Матушка, я на это не подписывался!       Тогда старшая из лебедят уложила одежды в сумку, изобразила стать собаки-оборотня, учуявшей след, и, взмахнув крылами, полетела в императорский дворец.       — Госпожа Лань Цзинь, — деликатно кашлянул шурин, — а не слишком ли это смело?       — Ничуть. Это же лебеди, а не обычные женщины, которым велено слушаться своих братьев и мужей! Ой, а что на сцене делают гробы?       На помостки и впрямь выволокли два видавших виды гроба, от которых зал несколько… до крайности удивился, да?       — На самом деле, — зашептала госпожа Лань Цзинь на ухо Вэй Усянь, — мои пакостницы должна были показать красивый и нежный танец, а не этот ужас с укусами и щипками! Не понимаю, что на них нашло!       Зато понимал Вэй Усянь:       — Госпожа Лань Цзинь, они просто стали собой.       Бывшая невеста свекра прижала ко рту тонкие пальцы:       — Силы небесные, это же ужас! Ты можешь сделать с этим что-нибудь?       — Нет, а вы?       Из глубины зала зазвучала флейта, судя по звуку, — младшая сестра Чэньцин. Играла она, впрочем, возвышенную и красивую мелодию, рисующую не то рассвет в озером в горах, не то полет сокола. Но что творилось в это время на помосте!       Едва вступление кончилось, как полыхнули огненные талисманы, а из гробов вылезла давешняя парочка, которая принялась изображать влюбленных упырей, ищущих, чем бы опохмелиться.       А уж когда к флейте присоединился мягкий голос, повествующий о том, что видит вольная птица с высоты своего полета, и как человеческая глупость разрушает гармонию мироздания, Вэй Усянь и вовсе чуть не скатился на пол.       Его, то есть учителя Ланя, подопечные ни в чем себе не отказывали, и пантомимой изображали такое, что родители, бабушки и дедушки чуть не рухнули, как подкошенные, зато молодежь… молодежь оценила и огонь, и мелодию, и танцоров, особенно барышни.       — Не слишком ли это непристойно!       — Успокойся, это называется современный танец. Голову наклони!       — Зачем?!       — Мне булочки, то есть задницу не видно! О-о! Какая страсть, я же зарисовать не успею!       — Знаешь, там и профиль очень даже ничего!       На барышень шикнули маменьки, которые тщетно пытались сохранить благопристойность.       — А наши-то так уже не могут! Хорошо, если два раза за ночь растолкаешь. Говорила я ему, утепляйся! А он мне что? «Молчи женщина, я лучше знаю». А что досталось мне — вялый хобот! Какие же у нас горячие мальчики!       — Знаешь, дорогая, ты тоже не юная девочка!       Вэй Усянь желал одного: провалиться сквозь землю. Кажется, старшее поколение в Гусу Лань далеко обставило их с Лань Чжанем по бесстыдству.       Половина зала говорила вещи вовсе непристойные, другая — мечтала выпороть и юных музыкантов, которые только что не целовались, и старейшину Илина, который, понятное дело, во всем виноват!       Когда же флейта смолкла, Оуян Цзысюй тряхнул стоящими дыбом волосами, сверкнул подведенными глазами и сказал:       — Добрый вечер. Это выступление я бы хотел посвятить своей матушке, которая научила меня играть на гуцине. К слову, она тоже из Гусу Лань, но сейчас болеет. Пожалуйста, пожелайте ей выздоровления и благополучия.       Это был ход белым камнем. Сыновнюю почтительность в Гусу Лань всячески уважали, а положению Оуяна Цзысюя многие сочувствовали. Как не простить все прегрешения ребенку, который так трогательно любит свою матушку!       Оуян Цзысюй достал свой чудной гуцинь.       — Следующая песня посвящена старой легенде о коварстве фальшивых друзей. Запевай!!! Раз, два, три!!!!       Вэй Усянь чуть не распрощался со своей челюстью.       Ударила невыносимо громкая и жесткая музыка, а затем Лунь Миньтао запел ужасные, напыщенные, невыносимо плохие стихи о том, что подлинная дружба переживет все. В это время парочка танцоров изображала доверчивого Сяо Синчэня и гнусного Сюэ Яна, который вытворял вещи, о которых пишут не во всякой весенней книге, не забывая, впрочем, отыграть то, что произошло на самом деле, и приплести подробности совсем другой истории про дружбу и вероломство.       Обычно Вэй Усянь отказывался понимать любые намеки, но в этот раз дошло даже до него, особенно когда тот ученик, что меньше ростом, сделал жалобное лицо и принялся изображать расчленение тела. Но здесь поняли и самые недогадливые.       Вэй Усянь с опаской посмотрел на шурина, который, казалось, искренне веселился, вот только глаза у него были страшнее самой бездонной пропасти, а пальцы правой руки с силой стискивали подлокотник.       — Все хорошо, — сказал он Вэй Усяню все тем же ровным и мягким голосом, — люди имеют право высказываться. Но стихи ужасны.       — Вся эта история ужасна.       — Намекаешь на гармонию содержимого и сосуда? Разбери с мальчиками хотя бы способы рифмовки, это же невозможно слушать! Кто нынче рифмует «убил и любил», это во времена нашей юности считалось дурным тоном!       — Я был ещё хуже. Я рифмовал «валить» и «дружить»! А вместо «прах и тлен»…       У Лань Сичэня слегка покраснели скулы.       — Можешь не продолжать. Хорошо, что дядя этого не слышит.       Остальные песни были не хуже. С точки зрения классической школы, сочинителя и певца следовало четвертовать. Особенно за строки: «От моей грязной крови дохнет комар», но на истории про маленького старейшину Илина с блохастой головой, добрую горничную и извращенца с мужскими статями он долго кашлял, как и на исповеди задушенной супруги хана.       — Дыши глубже, ничего страшного не случилось.       — Гуй с ними! Я эту историю рассказывал только барышням и вам!       Госпожа Лань Цзинь посмотрела на него снисходительно:       — Сынок, Гусу Лань — это сундук, где живёт не больше десяти мышей, и все они делают вид, что друг друга не знают. Ой, что делается-то!       С залом творилось что-то неописуемое. Обычно сдержанные заклинатели и заклинательницы Гусу Лань повскакивали со своих мест и принялись вести себя не то, как помешанные, не то как одержимые, который отказал последний стыд и которых унесло неведомо куда. Даже госпожа Лань Цзинь бросилась танцевать со всеми, казалось, еще немного — и дело дойдет до разнузданной оргии. Лань Сичэнь толкнул его под руку:       — Идём.       — Вы… видели?       Кивок головы.       — Скорее почувствовал. Не беспокойся. Лань Юэ знает, что делать.       С трудом проталкиваясь через заведенную толпу, они пошли по следу темной энергии, которая сначала вывела их на кроличью поляну — на белом снегу сверкающие красные глаза смотрелись особенно зловеще — а потом и к пролому в стене.       — Ты что-нибудь понимаешь?       Вэй Усянь сам себе напоминал ослепшую и оглохшую летучую мышь.       — Понимаю. Нас водят за...       Звук, а точнее дрожание стены Вэй Усянь ощутил телом, и, не думая о последствиях, побежал вперед.       Он успел вовремя.       Два десятка рабочих и те самые заклинатели, которых послал Лань Сичэнь, со светящимися красными глазами, с перекошенными от ненависти и жажды лицами, с клыками, достающими аж до подбородка, зажимали в углу управляющего Лань У, который обсчитывал и обкрадывал их при первой же возможности, и который сам был ничуть не лучше — скалил железные зубы и шипел.       — Узкаглазый башам!       — Круглоглазые обезьяны! Выродки! Это наша земля!       Казалось, они вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Ни в управляющем Лань У, ни в старшем над рабочими не осталось ничего человеческого.       — Да вы с ума сошли! — Вэй Усянь поднёс к губам Чэньцин. —Уймитесь!       Прежде всего, следовало их успокоить. Вэй Усянь так сосредоточился на игре, что болезненный укол в шею почувствовал не сразу.       К нему присосалась пиявка. Да что там присосалась, вгрызалась в шею, стремясь нырнуть в кровоток и добраться до сердца.       Кусалась эта дрянь на редкость больно, прямо как лютый мертвец. Вэй Усянь с трудом оторвал ее от шеи и не придумал ничего умнее, чем сказать:       — Подруга дорогая, ты не вовремя.       И швырнул пиявку об стену. Та с треском лопнула, уделав и Вэй Усяня, и рабочих, и управляющего Лань У, которые завыли и принялись кататься по земле. Их будто облили кислотой. В глазах у Вэй Усяня темнело. С недоумением он смотрел на рану на своей шее и попытался заткнуть ее пальцами. Вышло еще хуже, и если бы не стремительно подошедший шурин, который не дал Вэй Усяню упасть в обморок, все кончилось бы много хуже, а так ему перелили часть ци.       — Какое любопытное действие. Стой, что…       Но Вэй Усянь уже оттолкнул Лань Сичэня, на голову которого нацелилась вторая пиявка. Вышло так себе: дорогой шурин, несмотря на все свое изящество и утонченность, был тот еще лось.       Разозленная пиявка тут же впилась Вэй Усяню в руку, стремительно вытягивая из него кровь и силы. Рабочие забыли об управляющем Лань У, зарычали, бросились было на Лань Сичэня…       Точно в этот миг месяц вышел из-за туч, а Лань Сичэнь обнажил лезвие Шоуюэ. От меча хлынула духовная энергия.       — Это все слишком затянулось. Ты сможешь сыграть «Покой»? Хотя бы вполсилы. Я не хочу их убивать.       Вэй Усянь раздавил пиявку ногой.       — Смогу.       Страшно болела голова, хотелось накрыться верхним халатом и уползти в сторону горы Луаньцзан. Он заиграл «Покой», а Лань Сичэнь сделал то, чего от него никто не ждал: позволил своей духовной энергии течь сквозь лезвие меча, очищая все вокруг. И рабочих, и управляющего Лань У, и крепостную стену. От былого буйства не осталось и следа.       Вэй Усянь все играл и играл, как вдруг услышал, что к его флейте присоединилась другая, робкая и в то же время решительная. Это добралась до сцены Лань Юэ.       Одним движением шурин вложил свой меч в ножны.       — Лучший бой тот, что не состоялся. Отдохни.       Вэй Усянь проснулся в цзиньши, когда солнце уже подползло к зениту. На столе он нашёл горячий мясной бульон, рисовую кашу, фрукты и записку.       Лань Сичэнь извещал о том, что управляющему У по его решению выдали тридцать палок за неисполнение своих обязанностей и три месяца уединенной медитации. Рабочих сдали целителям, чтобы те хоть немного привели доходяг в чувство и помогли избавиться от остатков одержимости, остальных было велено проверить и рассчитать, справедливо заплатив за работу и выдав хорошее поручительство. Той парочке заклинателей, которая вообразила себя умнее собственного главы, тоже выдали полгода сурового послушания.       «Я благодарю молодого господина Вэя за честность и помощь, и прошу больше ни о чем не беспокоиться. В Гусу Лань есть место лишь одним кровопийцам. Дело закрыто. Набирайтесь сил. Что до моей родни — большую часть времени эти люди умеют хорошо держать себя в руках. Я готов за них поручиться, а в случае необходимости, если не станут известны особые обстоятельства, вынести самый строгий приговор».       И хотя слова шурина был справедливы, Вэй Усяня не оставляло чувство, что они чего-то упустили. Что-то важное.       Взрослые адепты и ученики ходили странно притихшие, будто не в силах поверить, что сутки назад они учудили такое. Но всех будто отпустило.       Зато пришла радостная весть: мать Оуяна Цзысюя, счет которой шел на дни, внезапно полностью излечилась от своей болячки и теперь высказывала супругу все, что думает. Тот сбежал на ночную охоту.        Сопоставив два и два, Вэй Усянь понял, в чем дело: второй сын главы Оуяна вложил в музыку столько силы и любви, подкрепив это освобождёнными на представлении чувствами, что созданное им заклятье вылечило больную. Ай да юноша, так воспользоваться заведомо проигрышным положением и сделать из него победу! Далеко пойдет.       Едва придя в себя, Вэй Усянь отправился в библиотеку: читать гусуланьские летописи, для которых ему понадобилось аж особое разрешение Лань Сичэня. Тот подписал без лишних вопросов, но не сдержал недоумение:       — Зачем? Вы зря потратите время.       — Я хочу разобраться. Мы так и не поймали хозяина пиявок.       — Пустое. Но раз вы так хотите… лучше поглядите, что вам нарисовали дети.       И барышни, и юноши Гусу Лань разжились уже историей о монахине-лисице и ее трепетном друге, и нарисовали и сложили из бумаги такое, что Вэй Усянь растерялся и растрогался. Одна картинка, изображавшая повисших на роскошных хвостах монахини лисят, была слишком взрослой и откровенно кокетливой. Подол рясы-то зачем было задирать... На прямой вопрос шурин изобразил недоумение:       — Я ничего не делал. О чем вы, молодой господин Вэй?       Но Вэй Усянь слишком хорошо знал его руку.       В библиотеке он просидел до глубокой ночи, удивившись мельком, что хранитель не пришел ныть и ворчать. Выглянув в окно, Вэй Усянь понял, в чем дело: он досидел до часа ночи, не заметив предупреждения. Уйти сейчас — неминуемо значило разбудить половину ордена по тревоге, охранная голосилка здесь работала исправно, после истории с Цзинь Гуанъяо особенно. Вэй Усянь отправился к своему месту, чтобы подремать… и очутился в кольце знакомых рук.       — Мгм, кто укусил?       Сердце забилось с утроенной силой. С радостным воплем, как дорвавшаяся до сладких плодов обезьяна, Вэй Усянь бросился своему благоверному на шею:       — Гэгэ, ты вернулся? Это точно ты?       А то пару раз к Вэй Усяню являлись демоны снов, принимавшие чужой облик. Утром Вэй Усянь собирал их метелкой в совочек.       Ухо опалило горячее дыхание:       — Проверь.       Вэй Усянь проверил бы по меньшей мере пятью приятными способами, но… но две лучины они решали, где лучше проверять. Все же им было не по пятнадцать лет, а осквернять гусуланьскую библиотеку, куда утром придут заниматься младшие ученики, не хотелось. Наверное, так и выглядит старость.       Вэй Усянь затащил Лань Чжаня в часть, где стояли запрещённые книги, собрался уже было зацеловать и залюбить до беспамятства, как вдруг его с силой прижали к окованным цепями книжным полкам, опустились на колени и горячо прошептали:       — Не кричи.       Но как можно не кричать, когда с тобой вытворяют такое? Само собой, Вэй Усянь к своему и чужому удовольствию орал, как ошалевший по весне кот, а уж как он старался, когда его разложили на столе! …На третьем заходе послышался чужой далекий вой, а вслед за ним — песня флейты. Никогда прежде они оба не одевались столь быстро, пусть одежда их и была вывернута наизнанку.       Звук шел от лазарета.       У покрытого коркой льда пруда стоял Лань Сичэнь, который с помощью Лебин гонял пиявок по воздуху, а на земле… на земле лежал перепуганный до судорог старший целитель Лань Кай.       — А кто еще был в этом деле с самого начала? Кто все обо всех знал? Господин старший целитель, зачем вы это сделали?       Старший целитель смотрел дикими глазами.       — Что сделал? Глава… я могу все объяснить. Я забочусь о здоровье каждого жителя Гусу Лань. Этот слуга, — целитель коснулся лбом земли, — вывел новый сорт пиявок. Мне нужны были испытуемые. Рабочие для этого вполне подходили. Их же как грязи! Теперь у людей Гусу никогда не случится искажение ци. Простите этого никчемного слугу. Все… все вышло из под моей власти! Я ошибся и просчитался, я не знал, что дело зайдет настолько далеко. Я готов взять на себя ответственность.       — Да?       Лань Сичэнь улыбался ясно и светло, но Вэй Усянь со всей неотвратимостью понял, что прежний Цзэу-цзюнь умер в храме Гуаньинь. Человек, что стоял перед ними, не собирался прощать подобные ошибки.       — Вы очень разочаровали меня, старший целитель. Вам следовало прийти ко мне и все честно рассказать, а не доводить положение дел до подобного состояния. Вы также превысили свои полномочия и поставили весь орден в неловкое положение, а это недопустимо.       Старший целитель завалился на бок и уставился в небо остановившимися глазами. Первый раз на памяти Вэй Усяня кого-то довели до смерти тремя фразами.       Пиявки упали на землю и поползли к своему хозяину, оставляя на земле кровавый след. Через мгновение их уничтожил огонь.       — Ловля на живца? — Тихо и строго спросил Лань Чжань.       — Да. Я ждал того, что хозяин пиявок сделает глупость. Но я не думал, что четвертый человек в ордене способен на такую подлость. Он стал совсем одержим. Надо принести извинения и соболезнования его семье. Ванцзи, молодой господин Вэй… идите спать. Остальное — не ваша забота.       На следующий день Вэй Усянь сбежал на ночную охоту, подальше от детей, их родителей, стены правил и страшных семейных тайн. Хотел он того или нет, но ему надо было проветрить голову, освоиться со всем пережитым и принять непростое решение, готовое, на самом-то деле давным-давно. Ну, потому что когда любимый муж, утешение сердца и отрада очей, в минуту страсти со всей силы впивается в вашу многострадальную шею, а вы знаете о некоторых особенностях и тайнах его родни, становится не до смеха.       Вэй Усянь не хотел жить во вранье и не хотел лгать.       Горная нечисть, которой он сносил головы, плакала, выла и молила о пощаде. Удостоверившись, что никто и ничто не силах поколебать его душевного спокойствия, Вэй Усянь вернулся домой.       Каково же было его удивление, когда он нашёл в цзинши очень грустного Лань Чжаня и воркующего над ним старшего брата.       — Все будет хорошо. Ты сам говорил мне, как порой допекают даже любимые дети. Всем нам нужно временами остаться в одиночестве и вдоволь поорать. Это не потому что ты распускаешь зубы, а молодой господин Вэй теперь зна…       — Вэй Ин!       Под укоризненным взором шурина чувствуя себя полной скотиной, Вэй Усянь во всеуслышание объявил, что его внезапный побег никак не связан с Лань Чжанем, а с тем, живому хаосу, тяжко в обители святости и порядка, что супруга он любит по-прежнему, и даже принёс ему в подарок семь волосков небесной феи для струн гуциня. Всего-то стоило разгадать три загадки и помочь найти любимый нефритовый браслет. Фея ещё предлагала возлечь: «Не нагулялся ты, бедненький, ну я же вижу, ты женщин любишь, хочешь я тебе сына и дочку рожу?», но об этом Вэй Усянь благоразумно промолчал.       Лань Чжань его тут же сердечно простил.       — Полетели в столицу.       — Ты же только что оттуда?!       — Там Сычжуй и Цзинъи. Ещё разбираются.       — Зачем?       — Хочу тебя кое с кем познакомить.       Разумеется, он согласился, даром, что вернувшийся к наставничеству свекор невзлюбил его еще больше, то и дело пеняя на вольнодумства, непочтительность и убежавшее вперед учение.       — А книгу они так наизусть и не вызубрили! Куда это годится! Ничего доверить нельзя.       Провожать их вышли все ученики Гусу и, для разнообразия, красиво причесанный и безукоризненно одетый Оуян Цзысюй.       — Возвращайтесь скорее, учитель Вэй!       — Как получится, — сказал Вэй Усянь, вставая на меч.       Он улетал со спокойной душой, потому что ничуть не сомневался: бедолаг рабочих не только пролечат, но и заплатят все до последнего юаня. Ничего другого Вэй Усянь от шурина и не ждал.       Он с большим удовольствием навестил наставницу Чжао, которая обрадовалась ему, как родному и долго таскала его за уши.       — Лицо чужое, а глаза те же!       На несколько ее занятий Вэй Усянь сходил с радостью. Наставница Чжао по всем канонам считалась женщиной в высшей степени аморальной и безнравственной. До седых волос она считала, что учеников надо любить, поощрять в них тягу к знаниям и нещадно тиранить. Тогда и только тогда из них получится толк.       Носатый и высокий варвар в черной рясе ее целиком одобрял, но неизменно заканчивал тем, что о наказаниях, развивающих ум и смекалку, забывать не надо.       — Если только и делать, что бить учеников, то вырастет либо тиран, либо лицемер, либо вечная жертва обстоятельств, а все трое суть нравственные калеки. Поверите старому чучельнику, сколько я на своем веку их перевидал и выпотрошил...       Вэй Усяню было с ним легко, как с самим собой. Шуточки про потерянного брата он придержал про себя. При других обстоятельствах после всех потерь из него могло вылупиться нечто подобное: человек, влюбленный в свое дело, умный, решительный и совершенно бессердечный.       Вэй Усянь смотрелся в господина Хунту, как в кривое зеркало, и радовался, что в его жизни была шицзе и были Лань Чжань, наставница Чжао и дядя Цзян.       Как-то раз вечером, лёжа в постели после очень уж бурного «каждого дня», и мысленно ухохатываясь, Вэй Усянь устроился на плече благоверного и сказал вкрадчиво:       — Гэгэ, а давай заведем…       — Второго ребёнка?       Спросил Лань Чжань торжественно и сурово, но в глазах у него плясали маленькие лебеди. Те самые, с представления. Вэй Усянь расхохотался и стукнул мужа подушкой. «Каждый день» растянулся ещё на два захода, во время которых Вэй Усянь шутил дурацкие шутки и хохотал. Когда же они угомонились, он продолжил с того же места.       — Мы слишком молоды для того, чтоб стать родителями, но… а если основать орден?       Лань Чжань сел на постели и спросил замогильным голосом:       — С ума сошел? Никакой политики!       — Ай, зачем политика, к чему политика? Я что, самоубийца?! Только наука и чистое познание. Мне не нужна власть. И да, меня смущает твоя клыкастая родня. Лань Чжань, ты зачем столько лет молчал?       Лань Чжань угрюмо опустил руки.       — Я ненавижу это. Это мое дело. Они поклялись не трогать тебя.       Вэй Усянь искренне надеялся, что ему не придется рассказывать историю смерти госпожи Лань, но Лань Чжань опустил голову.       — Они… они ее убили. Дядя.       — Как?       Внутри головы Вэй Усяня с треском сходила лавина. Чувствовал он себя чрезвычайно замысловато.       — После наказания. Дядя пришел ко мне. Говорил, что ты зло и тебя надо убить. Он лечил мне спину. Я увидел его лицо. Я все вспомнил. Не говори… не говори брату. Это его убьет.       Холодея и обмирая от ужаса, Вэй Усянь слушал историю о том, как еще молодой Лань Цижэнь вернулся вечером весь в крови и судорожно сжигал в жаровне одежду и тщетно пытался отмыть руки.       — Его могли ранить на ночной охоте.       — Вэй Ин. Я знаю запах человеческой крови. Мать его дразнила и злила. Ей было очень плохо. Она хотела умереть. Он не отказался.       И госпожа Лань не пощадила брата мужа, втоптав в грязь его сияющие белые одежды и представления о морали. Ведь так трудно отказаться от того, что само плывет тебе в руки, насмешничает и издевается, а ты так хочешь наказать, а после… Лань Цижэнь казнил себя всю жизнь, сделал все, чтобы эта тайна не выплыла наружу, воспитывал племянников, как родных детей и был к ним даже требовательнее и строже, а еще запретил упоминать само имя невестки, которая воспользовалась неутихающей жаждой крови.       Тогда, тринадцать лет назад, Лань Чжаню некуда было идти. Он не мог оставить ту единственную семью, которая у него была.       Но время изменилось. И обстоятельства изменились.       — С тех пор дядя… будто поломался.       — И ты… живёшь с этим?       — Жил же я тринадцать лет без тебя. Вэй Ин, брату знать не надо. Молчи.       — Лань Чжань…       — Я согласен. Хочешь орден — будет орден. Тебе так противно?       — Гэгэ, я мертвецов поднимал! Я просто не хочу жить под одной крышей с людьми, которые могут разорвать мне глотку с милой улыбочкой. Я для этого слишком еретик. Ты — тоже.       — Мгм. Вздор.       — Нет, правда. Рыбак рыбака… Лань Чжань, а Лань Чжань, два еретика — самая подходящая компания, чтобы основать орден.       — И мертвеца.       — Что?!       — Два мертвеца. Не забудь Призрачного Генерала и Сун Цзычэня.       И Сычжуя с Цзинъи. Вэй Усянь не собирался оставлять эту парочку на съедение родне. Кроме того, четыре — несчастливое число.       …Но не раньше, чем шурин, наконец, женится. Пока Вэй Усяню предстояло найти отдалённое от Гусу Лань место и хорошего счетовода. В конце концов, разводиться надо по уму, без ненависти, обид и боли.       — Лань Чжань, ты такой предусмотрительный!       Золотые глаза зажглись тёплым светом.       — А то. Ты разрешишь?       — Конечно.       С этими словами Лань Чжань наклонился и счастливо куснул Вэй Усяня за шею.