Вупыр, вомпэр и щось такэ зубасто

      Поспать в ту ночь Вэй Усяню не дали.       В одинокой и холодной супружеской постели он долго отбивался от надоедливой бабочки, которая упрямо садилась ему на нос и щекотала лицо лапками и усиками. От удара Чэньцин она увернулась и заговорила голосом дорогого шурина:       — Прошу простить меня за беспокойство, но дело не терпит отлагательств. Следуйте за бабочкой.       Бабочка привела ничего не понимающего Вэй Усяня на женскую половину ордена, к павильону, где шли занятия у старших учениц.       Несмотря на ночную тишину, горел свет, а из окон слышалась вежливая брань.       — Вы соображаете, что натворили, две паршивки? Вы понимаете, как нас всех подставили?!       — Матушка, тише! От ваших слов никому легче не станет!       — Мэй-эр, молчи и не раздражай меня! Это все твое воспитание и попустительство! Я говорила, что с такой вседозволенностью твоя дочь рано или поздно закончит петлёй из шелка?! Говорила?! Вот, полюбуйся на результат! Как ты объяснишь это старейшинам? Нет. Не надо ничего объяснять. К чему суд, эти нелепые оправдания… Да я лучше сама вас пришибу! Своими собственными руками! Боги, какой позор, до чего мы докатились, я вас спрашиваю?!       — Госпожа старшая наставница, прошу вас успокоиться. От того, что мы сотрясаем воздух, трудность не разрешится.       — Глава ордена, эта старуха совершенно спокойна!       Пораженный до самой печени, Вэй Усянь чуть не поскользнулся на расчищенной дорожке. Это что же случилось, пока он спал? Больше его поразил только второй голос, более молодой и решительный:       — Матушка, нет. Лучше я сама сплету петлю или лягу под кнут, но не трогайте Сяомянь!       Послышались всхлипывания и тихий, жалобный плач на два голоса.       — Мы не нарочно, мы нечаянно!       — За нечаянно бьют отчаянно! Кто возьмет на себя ответственность?       — Матушка…       — Я тебе сорок лет матушка! И хватит уже оправдывать эту паршивку. В двенадцать лет человек уже все понимает!       — Бабушка…       — Отойди от меня и не подлизывайся! Мне не нужна внучка-враль! Может, тебя нам Цзини подкинули?!       Госпожа Лань Цзинь, а это, несомненно, была она, говорила все выше и выше, так, будто видела перед собой отвратительное чудовище. Девочка, которую она так отчаянно бранила, зарыдала еще безотраднее.       — Госпожа старшая наставница, довольно. Проявите милосердие. Прошу вас успокоиться и не говорить своей внучке слов, о которых вы будете жалеть.       В противоположность старшей наставнице девочек дорогой шурин держался очень мягко, но от его спокойствия и собранности человек более чуткий и впечатлительный сбежал бы, растеряв по дороге сапоги.       — Не плачь, Сяомянь, — наконец, заговорил еще один голос, принадлежащий старой знакомой Вэй Усяня — странноватой барышне по имени Лань Юэ, — ты ни в чем не виновата.       — Не виновата она, как же! А кровь на руках откуда?! Лань Юэ, не хочешь получить линейкой — прекращай покрывать эту врунью. Уйди с дороги!       Послышался легкий стук, будто кто-то коснулся лбом пола.       — Наставница Лань Цзинь, простите эту недостойную ученицу, но я не сдвинусь с этого места и не изменю ни одного своего слова. Отпустите Сяомянь, это все я.       Решив, что не желает слушать эти душераздирающие крики, Вэй Усянь громко постучал.       — Молодой господин Вэй, вы вовремя.       В классной комнате собралось пятеро: госпожа Лань Цзинь — старшая над женщинами, ее невыспавшаяся дочь, не менее невыспавшийся Лань Сичэнь и две воспитанницы. Лань Юэ стояла на коленях, касаясь лбом пола, а вторая девочка прижимала к себе большого игрушечного кролика. Руки, шею и одежды обеих покрывала кровь.       — Опустим приветствия и поклоны. Что случилось?       — Ничего хорошего, — сказала дочь госпожи Лань Цзинь, — глава сказал, что на вас можно положиться. Сможете ли вы представить произошедшее здесь нужным нам образом и при необходимости свидетельствовать в суде?       Пять пар глаз, не мигая, уставились на Вэй Усяня. Он не знал, что ответить.       Госпожа Лань Цзинь сурово посмотрела на него.       — Наставник Вэй, если вы это сделаете и пойдете на поводу у этой бестолочи, забывшей лицо родного отца, то мне ничего не останется, как совершить над собой последний суд и повеситься на дереве возле вашего дома. Эта старуха просит вас не потворствовать беззаконию.       — Мама!       — Госпожа Лань Цзинь, это называется шантаж.       Признаться честно, настолько плохо дорогой шурин не выглядел даже после запечатывания гроба. Лань Сичэню будто кто-наступил все любимые и больные мозоли разом. Лицо его оставалось доброжелательным, но глаза… глаза его остановились и вымерзли изнутри.       Лань Сичэнь будто проживал худшее свое воспоминание снова и снова.       — Глава ордена, эта старуха не из тех, кто почитает вранье!       — Мама, хватит! Ты хочешь быть добродетельной за счет собственной внучки и ученицы! Тебе орденское одеяние глаза ослепило?! Господин Вэй, только скажите, и я сделаю все.       — Ты как разговариваешь с родной ма…       Вэй Усянь решил, что с него хватит и рявкнул от души:       — Тишина! По одному. Может, мне кто-нибудь, скажет, что произошло?!       В подсобной комнате что-то затрещало. Дрожа от ужаса и отвращения, Лань Юэ поклонилась уже ему.       — Учитель Вэй, это я во всем виновата. Я его убила. Мне нет прощения. Я очень испугалась. А когда я боюсь… вы же знаете, я и побить могу. Я… не помню. Я… не удержалась…       Это правда. Лань Юэ была очень мирная барышня, но если чего пугалась, то дралась, как разъяренная лебедица, а после не могла поверить, что тумаки и всеобщее разорение учинила она.       Но убить человека? Вэй Усянь судорожно припоминал законы Гусу Лань.       — Цзэу-цзюнь, на пару слов.       За руку он вытащил ничего не соображающего шурина за дверь и ущипнул. Тот шарахнулся, но пришёл в себя. На лицо его вернулись краски, а в глаза — осознанность.       — Спасибо. Я был… несколько не в себе.       — Не надо меня благодарить, лучше скажите, что положено убийце в ваших землях, с какого возраста, и причем здесь этот ребёнок, если виновна Лань Юэ?       Лань Сичэнь несколько раз глубоко вздохнул.       — Судя по всему, произошло убийство. По уставу ордена, за лишение жизни человека положен… либо дисциплинарный кнут, либо… уединенная медитация без пищи и воды в гробнице предков. Без возможности выйти.       — То есть, смерть от голода?!       Вэй Усянь присвистнул. Провинившихся заклинателей наказывали дисциплинарным кнутом, но не забивали до смерти. Обычно они умирали сами, от естественных причин. Достаточно было не лечить раны. Руки ордена и его главы оставались чисты.       Или, в особо тяжких случаях, здравствуй, замуровывание в гробнице с куском шелка для самоубийства. Никто не хотел умирать от голода и жажды в течение месяца, ведь перед казнью духовные каналы наверняка запечатывались.       — Возраст? Какой возраст?       — Двенадцать лет. Сяомянь — тринадцать. Лань Юэ — девятнадцать. Я не могу идти против собственных законов. И не могу допустить применения закона в полную силу. Это, в конце концов, жестоко и нелепо, они давно устарели. Ты можешь представить это как нападение и самооборону?       Вэй Усянь понял одну вещь: дна у этой пропасти нет.       — Цзэу-цзюнь хочет от меня именно этого?       — Цзэу-цзюнь хочет, чтобы ты помог разобраться в том, что здесь на самом деле случилось. Это сложно, учитывая, что все не в своем уме, и слышат не друг друга, а свой ужас. В том числе и я.       — Может, вам не лезть…       На Вэй Усяня посмотрели с усталой снисходительностью.       — Я глава ордена. Молодой господин Вэй, вы ведь уже поняли, что в Гусу Лань не отдают императорскому правосудию своих, равно как и жестоко мстят за каждого нашего адепта. Это наши правила. Мне… мне жаль убитого. Но этих двух девиц мне жаль еще больше.       Ну и положение. Вэй Усянь и сочувствовал дорогому шурину, которому за одну ночь дикая свинья вытоптала все орхидеи и сожрала капусту на огороде, с другой — Лань Сичэня и себя заодно очень хотелось побить. Вэй Усянь первый раз в жизни растерялся до такой степени, что не понимал, как ему поступить, а чужие, возложенные на него надежды дико злили.       — Ваши правила не работают. Давайте разбираться.       Глаза Лань Сичэня сверкнули чем-то нехорошим:       — Вперед. До чего вы, молодой господин Вэй, все же неудобный человек, до чего с вами тяжело!       Широким жестом Вэй Усянь отодвинул дверь и с порога спросил у притихших и глядящих друг на друга дам:       — Досточтимые и прекрасные, вы где спрятали труп и кого мне поднимать, начнём с этого!       Лань Сичэнь строго кашлянул, призывая всех к порядку. Он уже полностью пришёл в себя и был мягким, учтивым и любезным человеком.       — Прежде мы выясним истину. Лань Юэ, я знаю тебя с младенчества. Ты хорошая и честная девушка…       — Если Цзэу-цзюнь так считает…       — И учитель Вэй тебя очень хвалил. Так почему ты сейчас врешь мне, своим наставницам и ещё одному взрослому? Я ни за что не поверю, что ты настолько перестала владеть собой, что сознательно причинила вред другому человеку. Скажи, кого ты выгораживаешь?       Расхрабрившись, младшая девочка вышла вперед.       — Меня. Это я виновата. Я пролила масло, и этот человек, — тут она всхлипнула, — взял, поскользнулся и умер. И я случайно… я не хотела…       Вэй Усяню захотелось утешить бедного ребенка, которого чуть не сожрала родная бабушка, но он все еще ничего не понимал и с трудом улавливал суть происходящего.       Зато понимал Лань Сичэнь, который мягким ласковым говорил безжалостные вещи.       — Сяомянь, и ты тоже врешь. Молодой господин Вэй… осмотрите то, что лежит в кладовке. Прошу вас, не удивляйтесь ничему.       — Хорошо. Не ходите за мной.       Мало ли что там валялось за дверью…       В кладовке Вэй Усянь нашёл связанного по рукам и ногам, всего изгвазданного в красной краске мертвеца со сломанными ногами и ранками на шее. Того самого волоокого рабочего.       Дело приобретало скверный оборот.       Привычно отстранившись от собственных чувств, Вэй Усянь принялся осматривать покойника.       Ну как, покойника. Ни трупных пятен, ни окоченения, да… Вэй Усянь раскрыл юноше глаза и сотворил небольшого светляка.       Зрачки рабочего сжались от света, бой крови едва прощупывался.       Как такое возможно при сломанных ногах, свернутой шее и ранках на ней же?       Плюнув на приличия, Вэй Усянь закатал штанины и рукава халата… и почти не удивился, увидев припухлые следы от пиявочного рта в местах, где сильнее всего проступали вены.       — Синэ…синэлэ, — тихонько, едва сдерживая боль, застонал рабочий, — синэле, синэге олай эпе… *       Юноша зашёл в кашле. Вэй Усянь склонился ниже к нему…       И тут же рухнул вниз. На шее его сомкнулись тяжёлые руки, а глаза у рабочего горели красно-синим огнём.       Вот и ответ: юноша был одержим. Паразит, мелкий демон занял его тело и в минуты усталости брал власть, заставляя нападать на старейшин и слуг. Вот откуда следы глины! Со стройки!       И понятно, почему трое заклинателей посчитали рабочего мертвым. Паразит все это время сохранял ему жизнь, потому что сбежать с чуть живого тела намного проще, чем с мертвеца, который уже вовсю разлагается и переваривает сам себя! Только дождаться того, кто достаточно близко.       — Тамак келды! Еда пры…       Он бы вцепился Вэй Усяню в горло, распахав все от плеча до подбородка, но Вэй Усянь выставил вперед руку, и хорошенько пнул знакомца под колено. Тот взвыл. По руке потекла кровь.       Гуй побери, кусаться-то зачем?       — Тамак драцца! Шурпа нэ драцца!       — Сам ты шурпа! — Завопил Вэй Усянь и снова пнул этого красавца. — Приди в себя, дурень! Плохая собака, фу!       — Чильтан — нэ тамак.       Освободившись из-под тяжелого тела, Вэй Усянь обездвижил рабочего и, наплевав на все на свете, послал ракету целителям.       Те прибежали вместе с Лань Каем. Старик присвистнул.       — Сынок, тобой не отравились?       — Понятия не имею, — Вэй Усянь тщетно пытался заговорить кровь, — вот оно — одержимое! Сделайте с этим что-нибудь!       Старший целитель связал рабочего вервием бессмертных. Тот взвыл, как пойманный гуй.       — Не переживай, варвар, и тебя вылечим, как новенький бегать будешь. Ну и ночка!       Руку Вэй Усянь перевязали и наказали делать перевязки с очень злым бальзамом. Увидев рецепт, Лань Сичэнь нахмурился:       — Он обжигает кожу, а не лечит. Это такая попытка предотвратить заражение? Лучше возьмите мазь из астры и жемчужный порошок. Они гораздо лучше.       Старший целитель собрался было выдать гневную речь, как Лань Юэ бросилась на колени:       — Старший целитель Лань Кай, я подтверждаю, что этот человек напал на меня и ученицу Сяомянь. Мы обе лишь защищались. Я старше, а значит, ответственность на мне.       Госпожа Лань Цзинь с дочерью молчали, поражённые тем, как ловко Лань Юэ воспользовалась случившимся.       Старик ударил себя рукой по лбу:       — Деточка, иди спать! Ничего, что этот варвар одержим?! Какая, к гуевой бабушке, ответственность! Тебе что, умереть надо было и шею подставить?! Ну, извините! Развели страданий, как лягушек в сыром болоте, а мне — разгребай. Еще и считают себя умнее других, прости Будда!       Целители ушли, а Вэй Усянь, не сумев справится с собой, плюхнулся на колени.       — Ну и зачем вам понадобилось убивать этого работягу, а потом врать целителю? Может, расскажите уже правду?       Лань Сичэнь украдкой показал ему большой палец. Поняв, что ни ее внучке, ни воспитаннице не угрожает смерть от голода или дисциплинарный кнут, госпожа Лань Цзинь повеселела и сама опустилась на колени.       — Это я виновата. Не уследила, не уберегла, не научила правильно себя вести. Подумать только, воспитанницы нашего ордена напали на человека, который и так обижен судьбой! Уму непостижимо! Пора в отставку и в уединенную медитацию, благо у нас только освободилось, года на три. А лучше на четыре.       — Матушка нет!       — Бабушка, нет!       — Госпожа Лань Цзинь, нет!       — Бабушка — да. Битый час я не могла добиться от двух девчонок, одна из которых моя внучка, правды! Я бы ни за что не потревожила главу, но это уже переходит все границы! В прежние времена вас бы поставили на горох или выпороли, но правда важнее устава. Виданное ли дело: проверяю я домашнюю работу, девять часов, а моей внучки еще нет! Я приходу сюда — и вижу этих двоих паршивок, которые своими руками моют в классе полы и договариваются о том, как пилить кости. Открываю дверь — а там вот это. И обе врут, как не в себя! Я за дочерью, но эта безголовая дуреха бросилась защищать их, как тигрица! Если уж попались — признавайтесь честно!       Старшая дочь госпожи Лань Цзинь сверлила мать взглядом. Девочки закрылись еще больше. По их поведению Вэй Усянь уже понял, о чем речь. Им обеим было очень стыдно.       Одного не понимал Вэй Усянь: зачем им понадобилось убивать бедолагу? Что он им сделал на самом деле?       — Знаете, девочки, — сказал он доверительно, — два года после смерти родителей я бродяжничал, прежде чем предыдущий глава ордена Юньмэн Цзян взял меня в дом.       — Это знают все, — осторожно сказала Лань Юэ. — Учитель Вэй каждый год жжет благовония в честь покойного главы Юньмэн Цзян.       Сяомянь громко шмыгнула носом. Ища утешения, бросилась Вэй Усяню на шею и, не в силах справится со своими чувствами, со всей силы цапнула его за другую руку. Мать и бабушка пришли в ужас и закричали хором:       — Сяомянь! Где твои манеры?       Успокоившись, девочка скривила нос:       — Невкусно.       Вэй Усянь разжал маленькие, но очень сильные челюсти.       — Деточка, кусать меня может только Ханьгуан-цзюнь. Остальные могут отравиться. Выплюнь гадость. Сейчас же. И давай поговорим о том, что здесь случилось.       Лань Сичэнь протянул ему полную чашу воды.       — Сяомянь, нельзя кусать других людей без их особого разрешения.       — А когда можно?       — Когда вы вдвоем и вас никто не видит. Совсем не обязательно показывать ваши чувства посторонним.       — Я больше не буду. — Девочка сконфузилась. — Простите пожалуйста, старейшина Илин. Но не маму с бабушкой же мне кусать!       Вэй Усянь дождался, пока все окончательно перестали убиваться об прошлое и продолжил деланно-беззаботно рассказывать. Обе руки невыносимо болели.       — Но не знаете, как он меня нашел. Была зима, а рядом с заброшенной лечебницей, где я жил, завелся сумасшедший. Он пугал детей, а в глухой ночи тряс перед беззащитными прохожими своими статями. Обычно это были девушки, что стирали белье в богатых домах. Говорили, что его больно ударили во время войны по голове….       Но маленького Вэй Ина это не волновало. В ту пору он удирал от страшных помоечных собак и зарабатывал на жизнь игрой на флейте и воровством. Поэтому, когда он понял, что вот этот придурок со своим небесным столпом распугивает зрителей и до слез доводит девочек-служанок, которые изредка его подкармливали, он решил страшно отомстить.       О своей матери он помнил немного, но в памяти ясно осталось, как она лепила из снега муравьев и пчел и на время делала их живыми. Вэй Ин уже понял, что с помощью музыки можно управлять огнём и ветром и чуть менять поток, в которой плавает все живое.       Он договорился со своей подружкой Янь-Янь, и в нужный день они пошли ловить извращенца на живца. Янь-Янь надела свое лучшее платье, накрасилась, будто собралась на свидание, но Вэй Ина красные тени и белое лицо напугали до икоты, какой страшной ему казалась подружка.       На небе светила полная луна, сугробов тогда навалило по пояс. Вэй Ин сидел на дереве и, когда на бедную Янь-Янь выскочил тот безумец, заиграл песню.       Нет, у него даже получилось. Снежные пчелы и муравьи налетели, но вместо носа, языка и янского корня у извращенца выросли длинные, зелено-фиолетовые щупальца. Так и росли, пока не приехал дядя Цзян, не забрал его и расколдовал дурака, отдав под строгий надзор лекарей до конца жизни. А Янь-Янь он написал отличное письмо с ручительством, и служила она в богатом доме экономкой до самой смерти.       Лань Юэ всхлипнула.       — Какой хороший был человек покойный глава ордена Юньмэн Цзян, не то, что некоторые! Учитель Вэй, вы… вы правы. Мы не хотели, чтобы все так закончилось, это была случайность. Только перед нами не трясли, чем попало, а все время спрашивали про здоровье бабушек и дедушек. И цветы просили в их доме поливать. Но мы-то не слепые, мы умеем считать! Мы видим, что происходит! Мы решили, что дело нечистое, и на наших родных охотятся. Мы же не знали, что нас подслушивают.       — Сяомянь, — дочь госпожи Лань Цзинь строго выгнула бровь, — ты ничего не хочешь мне сказать?       Сяомянь сделала жалобные глаза и опустила голову.       — Мне дедушку жалко. А девочки говорили, что это все варвары виноваты, потому что они же грязные, воняют и вечно мутят воду. И когда меня попросили полить у нас в ланьши цветы, чтобы от пыли не пострадали, я взяла мамино масло, разлила его в кладовке, позвала того круглоглазого, что напомнил мне о цветах, и сказала, что в кладовке что-то наверху развалилось. Но я же не виновата! Я не нарочно! Я нечаянно! Это все не я!!! Лань Юэ обещала помочь!       — А масло ты зачем разлила? — Лань Сичэнь обреченно посмотрел на девочку.       — Чтобы ноги переломал и больше не лез к дедушкам! Прабабушка уже из дома выходить боится!       — Сяомянь, — госпожа Лань Цзинь переглянулась с дочерью, которая молча ей кивнула, — ты поступила очень плохо, ни за что обидела хорошего человека и будешь наказана. А вдруг у него тоже есть маленькая дочь и старая мама, которые ждут от отца и сына вестей и помощи. Ты об этом подумала?       — Не-ет!       — Тебе что, так нравится мучить людей?       — Не-ет! Это гадко! И противно! И вообще! Никогда не буду кусаться!       Госпожа Лань Цзинь не позволила разреветься внучке.       — Юная госпожа, у всех поступков есть последствия. Радуйся, что никто не погиб, иначе бы с тебя спросили по всей строгости. Мы завтра же с тобой и твоей мамой пойдём извиняться и просить прощения! А ты, Лань Юэ, будешь месяц перебирать бобы и думать над своим поведением! Лань Мэй… выучись уже класть духи на подобающее место, пятый десяток пошёл!       — Мама!       Госпожа Лань Цзинь увела свое грустное семейство досыпать. Учитывая тяжесть проступка и суровость ланьских законов, отделались обе девицы невероятно дешево.       Вэй Усянь мрачно посмотрел на Лань Сичэня:       — Это — первая ласточка.       — Сам знаю. Нужно найти этих пиявок как можно быстрее. Как они у нас вообще завелись? В Гусу же холодно!       — Не пиявок. Тех, кто управляет пиявками.       И тех, кто скачет по телам, как блоха, иначе как объяснить, что они ничего и никого до сих пор не нашли.       Уже на выходе Лань Сичэнь сказал задумчивое:       — Знаешь, из тебя бы вышел вполне пристойный отец или глава ордена.       Вэй Усянь шарахнулся от дорогого шурина, как от великого бедствия:       — Цзэу-цзюнь, этот старейшина настоятельно советует вам отправиться ловить речных гулей.       — У меня есть совет кланов.       Утром на занятиях Вэй Усянь чувствовал себя лютым мертвецом. Пожаловаться бы Вэнь Нину, но тот, с тех самых пор как А-Юань сделался самостоятельным заклинателем, ушел в странствие, а потом вместе с Сунь Ланем поселился на горе подальше от людей.       Лань Сичэнь тоже не терял зря времени и издал указ с просьбой пожилым членам ордена остаться дома. Слуг уже опросили. «Многие жаловались на переутомление и слабость, однако не посмели просить об отгуле, так как боялись, что их вышвырнут без вещей и без денег».       По дороге на урок Вэй Усяню чуть не упал на голову кирпич, а на опасном повороте полезла под ноги веревка, которая, если ее не заметить, наверняка бы привела к перелому шеи.       Ничего себе за новости…. Это что же, Вэй Усяня после вчерашнего пытаются убить?! Гуй побери, кто и зачем? Можно подумать, он семейных скандалов не видел.       Рабочие смотрели на него холодными глазами, как взвод лучников, собравшихся расстрелять предателя и дезертира.        Перед лазаретом выстроилась большая очередь из детей и заклинателей их с Лань Чжанем возраста. Все они жаловалось на усталость и недомогание.       — Я нашел у себя вот это, — сказал хмурый заклинатель и потряс шкуркой дохлой пиявки, — пол-утра слуги комнату от крови отмывали.       — И я.        Целители только успевали поворачиваться. Вэй Усянь было предположил, что это хозяин пиявок напакостил, но отмел эту мысль. Никто не станет так вредить себе по доброй воле. Никогда не пытайся найти следы заговора там, где речь идёт о глупости и недосмотре.        Скорее всего… скорее всего пиявок упустили, и они разлетелись по всему Гусу. Хорошо, что эта дрянь не может никого выпить до смерти.       — Ну что, — сказал старший целитель, оглядывая толпу страдальцев, — пора переходить на бычье мясо с кровью. Видеть ваши унылые лица противно! Зато у вас точно не будет искажения ци!       Вэй Усянь не удержался и ввернул свои два слова:       — У камней и мертвецов его тоже не бывает.       — Ах, сынок, не зарекайся! У нас в Гусу зимой дороги такие и погода такая, что кролики ворон гоняют! Сам видел! Та-ак, учитель Лань Мао, вижу, вы наплевали на мои советы не есть женьшеневый суп, и теперь маетесь повышенным давлением! Дети, что надо сделать с этим учителем?        — Заставить переписывать правила?       — Убираться в библиотеке?       — Высечь и поставить на колени?       Вэй Усянь стремительно ушел на урок.       Мальчики, почуяв, что учитель зол и невыспат, вели себя подозрительно тихо. Жаб, которого подбросили в учительский стол, таращился на него печальными и кроткими глазами.       — Не стыдно? — Вэй Усянь посадил бедную тварь в большой чайник. — Разбудили бедное животное, ничего не объяснили… что собрались варить? Любовное зелье?       Жаб съежился и квакнул. Он точно понимал, о чем речь, и заранее оплакивал горькую судьбину. Вэй Усянь велел отнести его в зимний сад, где даже в холода доставало комаров и мошек.       — Это была шутка, — мрачно сказал со своего места Оуян Цзысюй.       — Мальчики, я детство провел на озерах Юньмэна. Ничего, что я с жабами только что не целовался?       Сначала Вэй Усянь попытался вести урок по зубодробительным записям свекра, но быстро понял, что это гиблое дело.       Тем более, что пришли вести из Балин Оуян. Матери Оуян Цзысюя стало хуже. По словам целителя, счет шёл не на месяцы, а на дни и даже часы. Спасти эту женщину могло лишь чудо.       — Это несправедливо. Почему умирает моя матушка, а эта размалеванная кукла остается жить?       Вэй Усянь плохо умел утешать и говорить слова поддержки. От мальчишки веяло отчаянием.       — С того, что мир — хорошее, но временами очень уж паршивое место.       — Отвратительно. Что толку быть заклинателем и взрослым, если ты сам себе помочь не можешь?       Вэй Усянь не знал ответа на этот вопрос.       — С того, молодой мастер, что ни одного из нас не спрашивают. Ну что, сегодня мы поговорим о такой полезной штуке, как такт. В чем она, по-вашему, заключается?       — В том, чтобы не топтать чужие драгоценности и не говорить в доме повешенного о веревке, — послушно ответил с места Лун Миньтао, а Оюян Цзысюй спросил уже рассудительно и спокойно:       — Учитель Вэй, что происходит? Можем ли мы чем-нибудь помочь?       Это, вероятно, шла речь о покусанных старейшинах и том чувстве давящего страха, которое исподволь воцарилось в Гусу.       Обижать доверенных ему детей пренебрежением и невниманием, Вэй Усянь не хотел. Равно как и стыдить их и виноватить.       — Что происходит? Сорок бочек отборной рыбьей чешуи. Мы пока не знаем точно, кто и зачем это затеял. Но последствия вы видите. Чем вы можете помочь… Советуйтесь друг с другом и со своими старшими, наблюдайте, присматривайте за друзьями глядите в оба. То, что мы ищем, может быть чем угодно. Даже белым кроликом.       — Неужели, — Оуян Цзысюй позеленел и изобразил тошноту, — а мы вчера ходили кормить кроликов! Они были совершенно обычные, только один… укусил меня за руку. Ай-яй, в глазах темно! Лунь-сюн, можно я тебя за шею укушу, она такая красивая, как у лебедя!       К чести Лунь Минтао, он прекрасно справился сам, изобразив громкое шипение и размахивание крыльями:       — Матушка запрещает мне водить знакомство с кем попало и подставлять шею под укус. Вдруг вы заразный и противный? Ах, эти музыканты такие ветреные! Но вы мне нравитесь. Давайте я вас!       Четверть палочки весь класс вместе с Вэй Усянем лежал и ржал, подвывая на одной ноте.       — Что вы ржете! Это не я урок сорвал! Учитель Вэй, вы же взрослый, будьте серьёзнее! Вы же учитель!!! Вы пример для нас!!!       Отсмеявшись и вытерев слезы, Вэй Усянь со значением поднял указательный палец:       — Только что ученик Лунь показал нам, как вместе работают такт и чувство юмора. Ученик Лунь может взять себе за обедом маньтоу на шпинате и поделиться с учеником Оуяном, который достоин похвалы за выдающиеся актерские способности. Успокоились. Заметите что-то серьезное — сразу зовите дежурных. Несерьезное — разрешаю гонять по тренировочному полю. Открыли трактат по математике….       — Но у нас же этикет!       — И живо решили мне задачу о пятиугольнике, вписанной и описанной окружности!       — А как это связано с чувством такта?       — Никак. Старейшина Илин вечно обманывает ожидания. Я проверяю вашу сообразительность. Тот, кто решит задачу раньше всех, первым получит приключения монахини-лисы….       —… и наследника-нежной орхидеи! Что, он и впрямь трепетный, как орхидея, не мужчина, а облако в ханьфу!       В этот раз на смех прибежал бедный Лань Мао, который страдал над проверочными работами.       После занятий Вэй Усянь вновь отправился в библиотеку. Ему надо было понять, как перемещается по телам кровопийца, и как он управляет пиявками. В двадцатой по счету книжке нашелся любопытный трактат о природе демонов и мертвецов. Писал автор страшно занудно, но приводил немало любопытных примеров.       Вэй Усянь дочитал трактат до середины, когда ему принесли свежее письмо от Сычжуя.       «Учитель Вэй, долгой вам жизни.       Мы с Цзинъи застряли надолго. И вовсе не потому, что изгнав паразита-кровопийцу, навредили носителю. Точнее, носителей оказалось много больше одного. Сначала мы долго не могли понять, как у него получается водить нас за нос раз за разом, пока не поняли, каких жертв он выбирает.       Учитель Вэй, он захватывает либо людей, выбившихся из сил, либо тех, кто недавно болел, пережил сильное горе и утрату. Он предпочитает людей невысокого положения, потому что их обычно никто не видит и не замечает, как им плохо.       Но подлинная его еда — это пожилые дамы и сановники, которые всю жизнь хорошо питались и не утруждали себя трудом. В этот раз паразит пытался добраться до государя и даже почти преуспел! Мы по глупости своей сказали это вслух и погибли бы в темнице, не выручи нас Ханьгуан-цзюнь. Теперь государь — вы меня простите — ужасно противный старик и подозрительный — поправляется. Мы выпалываем паразита по всей столице и устали. Еще и принцесса влюбилась в меня и Цзинъи. Нет, она девушка хорошая, но меня смущает ее отец и ее мать — уважаемая благородная супруга Ли. Не говоря уж о том, что я не готов делить супругу с лучшим и ближайшим другом, бабушка которого драла нам уши в детстве за то, что мы притащили яйца сверчков и выводили их на чердаке.       У Ханьгуан-цзюня все хорошо. Он очень скучает по вам и каждый день играет на гуцине что-то печальное и героическое. Учитель Вэй, будет лучше, если вы узнаете об этом от меня. Дело в том, что благосклонности Ханьгуан-цзюня добивался варварский посол: длинный, рыжий, бородатый и с подведенными глазами. Он все время смеялся, шутил и говорил, что Ханьгуан-цзюнь похож на какого-то их бога, покровителя лучников и искусств и вообще, очень красивый мужчина. Он и к нам приставал, но мы с Цзинъи пообещали устроить ему вечное мужское бессилие и искажение ци, нечего было подозревать нас в непотребствах. В один вечер Ханьгуан-цзюнь согласился. Мы с Цзинъи решили, что не хотим разбивать ваше сердце и решили молчать.       Ханьгуан-цзюнь вернулся лишь под утро чем-то очень довольный. Из соображений чести и морали мы не стали его спрашивать, а утром пришёл посол другой варварской державы. Тот самый, которого мы случайно задели. Он сказал, что в того…. Кажется, грека, вселился не то гуй, не то бес, поэтому вместе с его знакомым-священником Ханьгуан-цзюнь всю ночь изгонял демона. Мы поправили его и сказали, что это всего лишь паразит, а Ханьгуан-цзюнь за правильные семейные ценности!       Трудиться нам еще долго. Вчера, например, упокаивали целое кладбище. Пожалуйста, не беспокойтесь за нас. Все хорошо. Цзинъи прячется от принцессы, я упражняюсь с гуцинем. Пожалуйста, поклонитесь бабушке Цзинъи и проведывайте почаще кроликов. Они очень скучают без людей.       А еще посольский священник очень много спрашивал о драконах и обещал научить Ханьгуан-цзюня набивать превосходные чучела и называть их… какое дурацкое слово! Иносказанием глупости, жадности и всего, что душа пожелает. Ханьгуан-цзюнь обещал подумать.       Когда выдаётся свободное время, он заглядывает к вашей наставнице. Учитель Вэй, а вы правда оседлали меч всего за три дня и на спор с Саньду Шеншоу умыкнули павлиньих коней у бога смерти, напоив его юньмэнским вином? А почему вы нам не рассказывали?!       Ваша наставница очень веселая, только учеников своих она тиранит и гоняет больше, чем у нас. Учитель Вэй, передайте, пожалуйста, поклон Цзэу-цзюню и скажите, что мы с Цзинъи не опозорим Гусу Лань.       На этом умолкаю. Кролики. Помните о кроликах!       Пожалуйста, навестите учителя Ланя. А то к нему, кроме Цзэу-цзюня, ведь наверняка никто не ходит лишний раз».       Дражайший свекор мог и подождать лишний час. Вэй Усянь подумал — и отправился разговаривать с работягами, которые встретили его, как бедняки сборщика налогов.       Пятьдесят пар глаз смотрели на него с тупой равнодушной ненавистью.       — Кто из вас в последнее время жаловался на переутомление и усталость?       — Ухады, начальник, — мрачно сказал ему глава рабочих, — нэ мышай.       — Не уйду, — Вэй Усянь поставил ногу точно между дверью и порогом, — я настырный.       — Ты начальник. Уйды.       Да сейчас, только пояс повяжу. Вэй Усянь протиснулся в дверь.       — Ну, вот что, шутки кончились. Либо вы отдаете мне того, у кого пиявки, либо сегодня сюда придут очень злые сыновья и дочери тех стариков. Они хорошо умеют прятать концы в воду. Это что, того стоит?       — Мы нэ адаем сваых, начальник. Уйды. Нэт у нас пиявка.       — Нет.       — Эээ, брата маего чуть не убыли и закопалы, а мы — малчи?! Вмэсте умырат будэм.       Вэй Усяня разом охватила злость на себя, на свое легковерие, на Лань Сичэня и весь дурацкий орден Гусу Лань. Глупо говорить, что тебе жаль, когда уже все случилось и ничего не поправишь.       — Да, это так. Но тот, кто разводит пиявок — жрет вас. Из-за него вы оказались в таком положении. Отдайте его.       — Эээ, начальник. Пыявки пыт наш кров, но и другые начальника тоже пыявки. Ты, начальник, лучшэ другых. Ты сказат минэ, гдэ справедливость? Мы работаем и умыраем, а вы называт нас варвар. Черный обэзъян. Нэумытый. Вы тоже обэзъян. Только бэлий. Иды. Никого мы вам не отдат. Жадний платыт два раза.       —Это желумуаыз. Это нэ луды. Уйды, начальник.       Ошибка Вэй Усяня стостояла в том, что он попытался договориться по-хорошему. Рабочие посчитали глупостью.       Как посчитали глупостью и совсем другие люди.       Стоило Вэй Усяню отойти от жилья рабочих, как к нему подошли два хмурых заклинателя:       — Все ли в порядке со старейшиной Илин?       — Да что со мной сделается? Вас ведь глава ордена прислал?        Заклинатели кивнули.       — Нам велено наблюдать за рабочими. И если возникнет угроза жизни хоть одному человеку Гусу Лань… Глава поручил нам решить вопрос окончательно и бесповоротно.        Вэй Усяня пробрало холодом:       — Эти люди больны и одержимы.       — Мы знаем. Мы выражаем свое почтение старейшине Илин, который, наконец, научился ценить любую жизнь. Это доказывает, что даже заблудшие люди способны вернуться на праведный путь. Но мы защищаем людей Гусу, и в случае опасности будем действовать решительно. Мы просим старейшину Илин не мешать нам делать свою работу и не стоять у нас на дороге. Не извольте беспокоиться, мы сделаем все быстро и как должно. Пока мы наблюдаем.       — Это не хань. Кто их считает, и кто о них вспомнит?        Вэй Усянт чувствовал, как леденеет воздух, а он сам не может сделать ничего.       — Главное, чтобы этого недоразумения никто не увидел. Не стоит огорчать главу ордена зря. Сложности ему ни к чему.       — Ах, не огорчать, ах, ни к чему? — Вэй Усяня затопила злость, которой он не чувствовал с того приснопамятного пиршества у Цзиней. От его ярости люди дорогого шурина опешили. — Господам из Гусу следует вспомнить, что голова дана человеку не только для того, чтобы в нее есть. Убьете вы этих доходяг — паразит с легкостью перекинется на вас и вашу родню. Вы и их перережете?        — Мы со всем почтением и уважением просим старейшину Илин следить за чистотой своей речи и не использовать столь грубые выражения.        Непрошибаемые. На Вэй Усяня нахлынула дурнота: его тоже пнули в больное место. Проклятье, за это Старейшину Илин уже вешали, то есть за это он уже умирал. Надо успокоиться, надо увидеть, что прошло много лет, не надо говорить со своим прошлым, люди другие, обстоятельства другие, все изме... Ни гуя не изменилось!       В досаде Вэй Усянь пнул ближайшее дерево.       Люди сами себя загоняли в угол. Видеть выход, который был бы не со стены правил, они не желали, потому что считали его пороком и слабостью.       Как посчитали бы это пороком и слабостью больные старейшины. Которые уже начали оживать в лазарете, кривились, поедая выпаренную бычью кровь и выполняя упражнения. Они о чем-то ожесточенно спорили и грозились друг друга покусать. Вроде и шутка, но Вэй Усянь насторожился и укрылся в закутке.       Он чувствовал, что так найдет разгадку и увяжет концы с концами. Слишком уж двусмысленно звучали слова старейшин.       Несколько человеком собрались возле доски для вэйцзы и теперь ругались от души:       — Белым камнем ходи!       — А я говорю, чёрным! Пойдёшь белым — все преимущества растеряешь!       — Белым крайним!       — Черным левым!       — Да тихо вы, старые пни, старший целитель топает! Живо по постелям, зубами к стенке!       — Ай, молчи, у меня ход срывается! На стене правил, старина Ву, чтоб ты знал, нет такого, которое запрещает больным играть в вэйцзы.       — Теперь будет, — не скрывал злорадства старший целитель. — Кому давно банки не ставили, дурную ци пиявками не отсасывали, не кормили овсянкой на воде, не привязывали к постелям! Я что говорил — без лишних переживаний! Кровопийцы вы старые, только и годитесь, что на вас новые лекарства испытывать.       — Неправда! Наши зубы все при нас! Да и сами мы очень даже ничего.       Послышался долгий звук, будто кто-то высасывал апельсин.       — Долго еще этот бесстыдник Вэй Усянь будет носиться, как шальной? Вечно ходит и вынюхивает, так и охота укусить!       — Потерпи. Со временем успокоится и будет ходить по струнке.       — Ой ли? Четыре года не могли эту чуму выжить, почему сейчас получится?       — Потому что Цижэнь умный.       — Цижэнь-то умный, а племянники его — дурные. Старший в последнее время так особенно. Вздумал эту холеру защищать. Младшего-то мы давно со счетов списали. Каких трудов его спровадить стоило…       У Вэй Усяня тревожно засосало под ложечкой. Он внезапно понял, что все совсем не так, как ему представлялось.       — Наговорились, кровопийцы? Быстро по койкам, время иглоукалывания. Где мой набор номер семь? Иголки толстые, спиральные, для правильной морали. Или десятый, для перевоспитания подлецов и негодяев!       Старейшины и не думали скрывать досаду.       — Чтоб тебя, старого зануду, черти взяли…       — Не раньше, чем я поставлю вас на ноги.       Что-то здесь было не так. Вэй Усянь достал из рукава заготовку для бумажного человечка, оживил его и пустил вверх. К палате Лань Цижэня, которая была этажом выше.       — Дядя, хватит изображать больного.       — Сичэнь, где ты набрался таких слов?!       — Я все еще умею считать пульс. Дядя, почему вы и старейшины считаете меня дураком?       — Потому что ты и есть маленький, глупый и веришь, кому попало, а потом страдаешь!       — Спасибо на добром слове.       — Дядя плохой, дядя строгий, дядя все запрещает! Да если родители к вам строги, то лишь из любви к вам, чтобы вы не водились, с кем попало!       — Дядя, мне больше сорока. Я людей убивал. Прекратите этот нелепый спектакль и оставьте в покое Вэй Усяня. Зачем вы все это затеяли? Хотели подстроить несчастный случай? А о Ванцзи вы подумали?       Что… так эта несчастная веревка, как и кирпич — дело рук Лань Цижэня? Да это же смешно! Старый упырь бы никогда!       Вэй Усянь, наконец, присмотрелся к ссорящимся. Лань Сичэнь нависал над кроватью скорбным белым воплощением правосудия, свекор блестел в темноте красными глазами.       — Ты не прав. Сичэнь, не считай свою родню кровопийцами. Я не испытываю такой ненависти к этому баламуту и уж точно не хотел его убить. Я всего лишь хотел посмотреть, как он справится без меня, и научить его ответственности! Но этот несносный человек…       Лань Цижэнь заскрежетал зубами. Лицо его исказилось от печали и гнева.       — Мало того, что он ни разу не посоветовался со мной, не попросил о помощи, как младший старшего, не уважил старика, так он поставил все вверх дном и сам отлично справился! До чего мы дожили, яйца учат курицу! Еще и Цыньси, поганка, сегодня пришла и сказала, что я веду себя не то как сентиментальная черепаха, не то как ревнивая свекровь! С кем она меня сравнила! И это старшая сестра!       Вероятно, это было лучшее признание заслуг Вэй Усяня, на которое можно было рассчитывать.       Погодите, так это все дурацкий розыгрыш с последствиями?! Нет. Дурацкое представление.       — Какое счастье, что молодой господин Вэй — не мой супруг.       — Если бы ты притащил домой Цзинь Гуанъяо…       — Дядя, хватит. Это не обсуждается.       — То ты бы огорчил всю нашу семью до самого Лань Аня! А теперь ты хочешь жениться…       Вэй Усянь чуть не свалился с подоконника.       — Не попросив совета у меня! И не на юной красавице в красном, только разменявшей пятнадцатое лето…       — Дядя, мне больше сорока. Какие красавицы, о чем вы?       — Самый лучший возраст для благородного мужа! Вместо того, чтобы поступить по правилам, ты говоришь о вдове с ребёнком! Ты снова огорчаешь меня! Бедное мое сердце!       — Дядя, вы заговариваете мне зубы и переводите разговор. Ваши намерения я понял. Старейшины что, тоже сами себя покусали?! Не слишком ли это…       Оооо, гуй побери? Старейшины Гусу Лань, что же, кровопийцы не в переносном, а в самом прямом смысле? Ну и ну!       Зато все стало на свои места.       Куда Вэй Усянь попал?! Как, вот как можно было быть настолько слепым?! Зато понятно, чего Лань Чжань так любит кусаться.       Это что же, Гусу Лань четыре сотни лет морочит головы всей Поднебесной, а старейшину Илина сожрали за несчастное поселение на горе и три сотни Цзиней, которые вообще-то хотели его убить?       Павлина, правда, было жалко. Этого своего поступка, как и смерть шицзе, Вэй Усянь так себе и не простил.       Старый пень продолжал причитать и давить на совесть.       — Сичэнь, откуда эта ужасная прямолинейность?! Это все влияние Вэй Усяня!       — Своей головы, по-вашему, у меня нету?       — Не осуждай своих родителей, бабушек и дедушек! Они прожили большую и сложную жизнь. Они много страдали!       Дорогой шурин потерял терпение окончательно:       — Дядя, кто их покусал, ответьте уже, наконец!       — Да не знаю я! Но то безобразие в столице — точно не мы.       — А кто?       — Этот гнусный хранитель печати, открывший Поднебесную немытым варварам! Они натащили что попало!       Да, конечно. Вэй Усянь понял, что еще немного — и он сам сойдет с ума и сдастся целителю.       — Дядя, воруют и убивают все. Успокойтесь и ответьте на мой вопрос.       — Да что ты заладил! Я старый скромный учитель, а не божественная книга. Доживи до моего возраста и первых клыков. А они у всех праведных людей прорезаются рано. Лет через пять…       — Вонзать клыки в чужую шею… Дядя, мне есть, чем заняться. Возвращайтесь к своим обязанностям.       — Уже и поболеть нельзя! Ну, хоть еще два дня! У нас турнир по вэйцзы, которого не было сто с лишним лет! Такие страсти, такие страсти кипят! Вы, молодежь, ни гуя не понимаете в красивой игре!       Вэй Усянь вернулся в свое тело. В юности или четыре года назад он бы сбежал отсюда, никому ничего не объясняя, но теперь у него были дети, обязательства и Лань Чжань.       А то он не знал, что в Гусу Лань любят пить кровь сколь-нибудь живым людям! Да, но одно дело знать, и другое — убедиться на своей шкуре. А перевоспитать целый орден — ищите другого дурака!       Напоследок он зашел в палату, где под стражей держали того волоокого рабочего, которого, к слову, звали Асметом.       Выглядел он лучше, чем на стройке.       — Ай, начальника, захады, дарагой. Нэчем мнэ тэба встрэтит, прасты. И за кладовка прасты. Нэ я это был!       У дверей палаты дежурили младшие ученики лекарей, которые сказали, что больного лечат и заставляют пить бычью кровь с травами, как и велел господин главный целителей. Выглядели они не особо довольными, и сказали, что их подопечный всему лазарету загадывает дурацкие загадки, над которыми громче всех и смеется.       Не избежал этой участи и Вэй Усянь.       — Нэ плакат жэ! Начальника, фот скажи, … кон-огон, быстрэй фсэх на сфэтэ, ныкто нэ догнать, ныкто не убэжат, всаднык ни богач, ни бэднак, а фсяк с ным знаком да нэ рат.       Вэй Усянь думал быстро.       — Ну, это легко. Конь и всадник — это смерть.       Рабочий протянул обиженно:       — Эээ, начальника, сын Азраыл, зачэм нэ уважыл, сразу атвет?       Кажется, Вэй Усянь начинал понимать Не Минцзюэ.       — Потому что мог. А скажи мне, друг, ты зачем барышням про цветы говорил? И давно ли ты плохо спишь?       — На чужбин — фсэ спат плохо. — Юноша отмахнулся. — Акымак я, начальника, дурак по фашему. Нэ обижат хотэл я. Нэт.       Вэй Усянь принялся слушать путаный рассказ.       У Асмета и брата его Тулегена (ну и имя, между прочим, в честь великого героя) на родине осталась мать и сестра по имени Ровшан. Как поет она, как играет, какая красавица — ничем бы не уступила барышням из Гусу, красивым, как Луна и холодным, как снег.       Отца братьев убили, когда второй сын хана захватил власть, а отец сказал, что это беззаконие. Мать от горя ослепла, а Ровшан с той поры ни разу не улыбнулась и слова не сказала, только скользила по дому тенью, играла на домбре — это вроде вашего циня, только лучше — и поливала цветы, и ухаживала за ними, и плакала о них, как о живых, если они болели и вяли.       — Мне каждый кыз — сэстра, развэ сдэлэл бы я кастык… злоэ? Зачэм, начальника, луды нэнавыдят друг друга?       — Спроси чего полегче.       — Спрашу. Зачэм ты, живой знат с жылмуаыз… жэлэзны зубы?       — Не все мертвецы — мертвы. Они — родня моего мужа.       Вэй Усянь помог юноше сесть. Тот смотрел на него с досадой.       — Ай, начальника! Акымак ты. Ты тыус… радство чтышь, аны — нэт. Бэгы, начальника. Бэгы, пака жив. Сожрут тэба жэлезный зубы. Или брат нэ станэт тэрпэт. Нэльза так.       — Здесь целый орден заклинателей. Это плохо кончится. Выдайте того, кто вас жрет. Сами доделывайте стену и уезжайте. Или просите расчет.       — Ай! На жэлэзный зуп — йэст жэлезный гвозд.       Вэй Усянь еще раз посмотрел на рабочего, и в голове его кое-что встало на свои места. Вот и прекрасная танцовщица.       — К старейшине Ву ты приходил? И с змеей танцевал? И рабом обещал сделать… не то что я против, но толку от этих старых пней!       Юноша прыснул.       — Нэт. Нэ йа. Нэ помню.       Но Вэй Усянь по хитрой и виноватой роже понял: все Асмет помнит, только страшно стыдится.       — Нэ был змэй. Савсэм. Жэстый аны. Нэ вкусный аны.        Ушел Вэй Усянь в мрачнейшем расположении духа.       Он очень хотел закрыть на все глаза, но не мог. А от мысли, сколько раз в глупой юности дразнил тигра и играл с огнем, ему становилось не по себе. Забыть о том, что, по меньшей мере, треть родни Лань Чжаня — кровопийцы, не получалось. И уж тем более не хотелось думать о том, как бы они все выкручивались, не окажись Асмет живым, ведь нарушать собственные правила и законы не может даже глава Гусу Лань, который отчаянно хотел сохранить жизнь двум дурехам и не доводить дело до суда старейшин.       К тому же, еще одна тщательно спрятанная на виду тайна Гусу Лань никак не помогала ответить на вопрос: кто же обескровил старейшин, прицепился к работягам, а главное — зачем?!       Но это хоть объясняло, чего гусуланьских девиц понесло от страха и крови.        Подумав, Вэй Усянь послал записку Оуяну Цзысюю с небольшой просьбой и с пятого раза отправил бабочку-вестницу Лань Сичэню.       Тот пришел через четверть палочки для благовоний, собранный и готовый драться.       — Ты все слышал.       — Меня что, так видно и слышно?       Вэй Усянь как раз снял с жаровни чайник и почти с удовольствием полюбовался на то, как безупречно-доброжелательном лице проступает такое искреннее и человеческое удивление.       — То есть, ты не спешишь бросаться обвинениями. Уже хорошо.       Да, но за вот такое «ты» надо все же взять и дать в глаз.       — Я предпочитаю думать, что у Лань Чжаня была очень веская причина молчать столько времени.       Вэй Усянь выставил перед собой сычуаньские тянучки — нежнейшие сладости, которые таяли на языке. Его шурин смотрел на вазочку с вожделением, как на юную красавицу.       Весь орден знал, как их прекрасный глава любит сладкое и как корит себя за каждый лишний ломтик.       — А с хурмой?       — С хурмой. — Коварно ответил Вэй Усянь и налил чай. — И мандаринами. Я все равно столько не съем.       Это был удар ниже пояса. Лань Сичэнь покраснел скулами.       — Приятно иногда ошибиться в людях. Позволь тебе все рассказать. Это прозвучит дико, но наша прародительница когда-то давно служила владыке демонов, и, конечно, плохо кончила, но прежде прижила двоих детей с одним беспутным воякой. Один из них возжаждал истины, и пошёл по пути дао. Поколениями ее кровь спала, пока… пока Лань Ань не пожелал узнать все о своих предках, чтобы каждому поставить табличку и отдать уважение. С тех пор… с тех самых пор половина детей из правящей семьи к пятидесяти годам самое большее отращивает клыки. Мы давно приспособились и смирились, мы научились скрываться и прятаться, срывы среди нас за четыреста лет можно пересчитать по пальцам одной руки. Мы редко выходим замуж или женимся за пределами своего ордена. Наша стена правил до этого и нужна, но…       — Она работает через раз? Дайте угадаю, ваша мать?       Шурин уныло кивнул.       — Я долго не знал всех обстоятельств, но не столь давно... три года назад дядя случайно проговорился. Мама… она была послушницей богатого монастыря, что к западу отсюда. Она не помышляла ни о каких убийствах, пока на землях ее монастыря не нашли несколько обескровленных тел крестьян и бездомных. Наставника отца ранили и отравили на ночной охоте, и так случилось… так случилось, что он потерял человеческий облик. Мама решила, что не спустит такого, даром, что старейшине Баю люди были благодарны, и… пустилась в погоню. К тому времени старейшина уже пришел в себя и ничем не напоминал кровожадное чудовище, но моя мать, совсем как ты, решила объявить о своих действиях публично и во всеуслышанье. Догадываешься, чего ей это стоило?       — Жизни.       — Почти. Ее спас отец, который никого, кроме нее, не видел. Через десять лет после свадьбы… она убила себя. Прокусила палец рядом с человеком, который годами плохо спал и ненавидел её. Мать очень хотела доказать дяде, что он лицемер. И все в Гусу лицемеры.       Вэй Усянь слушал это, открыв рот. Вот так думаешь, что у твоих родичей несколько скелетов в подвале, а там — кладбище лютых мертвецов.       — Лань Чжань… знает?       — Нет. Ты первый, кому я это говорю. Брат всего этого не одобряет… но ему, как и тебе, некуда деваться от своей семьи. Я буду признателен, если ты и дальше будешь молчать.       Лгать Лань Чжаню в таких вещах? Да кто-то с ума сошёл.       — Цзэу-цзюнь, правда всегда вылезает наружу самым отвратительным способом из возможных.       Лань Сичэнь взял две тянучки.       — Да, но пусть, ради всех богов, в этом будем виноваты не ты и не я! Брат достаточно страдал в этой жизни, чтобы… Правда разобьет ему сердце. Послушай, наша мать давно мертва, и это не поправить. А дядя живёт на свете три с лишним десятка лет и мучается. Тот, кто остаётся — всегда мучается. Можно промолчать хотя бы из благодарности и сострадания?       Молчание, тайна, а на выходе — три-четыре слоя вранья. Зато теперь Вэй Усянь понимал, с чего дорого шурина так перекосило нынче ночью.       Вранье и молчание обязательно вырастают там, где ты знаешь, что неизбежно получишь очень жестокое наказание за малейшую ошибку и останешься один со стыдом и позором.       Вэй Усяню было жаль и Лань Сяомянь, и Лань Юэ, и Лань Сичэня, на которого правда о смерти матери вывалилась в минуты самого большого горя и уязвимости, и хотелось всех пожалеть, потому что если твои взрослые помешались на безупречности и праведности, вскоре ты научишься и легко, красиво и неотличимо от правды лгать, и вместе с тем… вместе с тем он хотел стукнуть всех троих, а старейшин, Лань Цижэня и покойного Цинхэн-цзюня выпороть, но…       Это ничего бы не изменило. И не сделало бы хоть кого-нибудь счастливее.       — Я понял.       Шурин едва заметно кивнул.       — Я рад. Сначала, признаюсь, я опасался, что у кого-то из старейшин потерял власть над собой и распустил клыки, но я ошибся. Ой, что за…       А это начал действовать перец. Вэй Усянь не выносил сладкое, и единственное, что он мог есть — были вот такие перцово-апельсиновые тянучки из хурмы. Их нельзя было запивать водой или чаем, иначе здравствуй — четверть палочки полного молчания.       Вэй Усянь сделал это намеренно. Он терпеть не мог, когда люди пытались на нем играть. Шурин смотрел на него со смесью злости и гнева, и впервые за больше чем два десятка лет знакомства сквозь вечную улыбку проступило лицо живого и очень недовольного человека.       Пусть узнает, какого это — молчать из-за чужого самодурства.       — Цзэу-цзюнь, я не стану лгать Лань Чжаню, если он меня спросит напрямую. Мне не нравится то, что я вижу. Все это зашло слишком далеко. Ни вы, ни я не можем найти виновника. Значит, придётся выводить нашего зубастого друга на действие.       — «Какое еще действие?!» — вывел Лань Сичэнь в воздухе огненные буквы.       — Шуметь и буянить. Иначе хозяин пиявок не клюнет. Он умеет очень хорошо прятаться.       — «Я против».       — У вас уже одна из девиц распустила клыки из страха.       — «Вы невыносимы».       — А еще аморален и безнравственен. Мне это уже говорили.       — «Я с вами. Это не обсуждается».       Казалось, взгляд шурина прожигал в нем дыру.       — Не боитесь оторвать мне голову за все хорошее?       — «Я хорошо умею держать себя в руках. Каков план?»       Никакого плана у Вэй Усяня не было. Так, наметки в главной роли с собой и Оуяном Цзысюем. Точнее, с его музыкой.       — Тот, кто услышит этот треск посреди ночи, непременно придет в ярость, потеряет власть и выдаст себя. Так мы узнаем, кто напустил паразита и пиявок.       — «Это самый дурацкий план, который я в жизни видел. Он весь состоит из дыр! Хуже только стратегии от Минцзюэ-сюна. Но другого у нас нет».       Когда полчаса молчания истекли, Лань Сичэнь сказал ласково и очень зло:       — Какое низкое коварство! Я тебе это припомню!       — Я напишу завещание. — Сказал Вэй Усянь и отправился ловить Оуяна Цзысюя.