7.
4 ноября 2020 г., 21:00
4 месяца спустя
Слегка касаясь лопатками спинки стула, Ван Ибо с отстраненным видом, нимало не вслушиваясь в торжественную речь генерала, сидел на стуле в рядах точно таких же полицейских, одетых строго по форме. Держа фуражку на коленях, он время от времени водил подушечками пальцев по кромке, где грубый шов приятно щекотал кожу. Сидевшие рядом с ним коллеги, как и он, направили свои взгляды на трибуну, но при всем желании до Ибо в лучшем случае доходил общий смысл того, что говорил генерал. Голова была забита совсем другим, и только умение держать каменное лицо помогало ему выйти из этого мероприятия с честью. Когда раздались аплодисменты, Ибо тоже захлопал. Увидев, как по залу идет полицейский из другого участка, он понял, что началась та самая церемония, ради которой их здесь сегодня и собрали. Теперь нужно было сосредоточиться и не пропустить свое имя. Не то чтобы он хотел здесь присутствовать, но работа обязывала получать почести, тем более заслуженные. Дядя всегда говорил, что это важно, и был очень рад и горд за Ибо, что тот удостоился такой награды за отлично проделанную работу. Конечно, это была не первая медаль в его карьере, но по понятным причинам она оказалась действительно бесценной. Ван Ибо нашел взглядом камеру не так чтобы далеко от себя, но вряд ли его было хорошо видно. И все равно сел ровнее, держа лицо, убрал совершенно все эмоции, чтобы не показать ничего лишнего, и с досадой ощутил, как от волнения запылали щеки. В прошлые годы его тоже награждали, тоже велась трансляция на всю страну, но он так не беспокоился. А теперь, зная, что на него смотрят по ту сторону камеры, едва держал себя в руках. Он ведь не Сяо Чжань, который мастерски держался перед фотографами и операторами, улыбался, выгодно поворачивался рабочей стороной. Ибо прежде знать не знал, что бывают рабочая и нерабочая стороны, — какая разница, это же все равно одно лицо, один человек. А оказалось, что бывает, — Сяо Чжань тогда наглядно продемонстрировал на собственном примере, показав свои старые портфолио, которые снимались еще до. До. На тех фотографиях он забавный пухлощекий обаятельный юноша, и, пусть Ван Ибо, поскольку был профессионалом и любящим человеком, мог узнать того с любого ракурса, он действительно увидел разницу. И еще оказалось тяжело никак не отреагировать на осознание, что вот такого Сяо Чжаня и похитили — светлого, лучистого, доброго. Тот явно не для этого показал свои старые снимки, и Ибо удержал свои мысли в узде. Сяо Чжань многое ему рассказывал — столько, сколько Ван Ибо и не ожидал бы от человека, перенесшего то, что выпало тому на долю. И о работе, и о своей жизни, а иногда делился какими-то закулисными сплетнями, так при этом хихикая, что Ван Ибо слушал его, и слушал бы всегда, лишь бы тот не замолкал, и любовался. Ван Ибо всегда им любовался, вот как начал с самого первого дня, когда увидел перепуганного и бледного, сливающегося цветом кожи с бежевыми стенами прихожей, так и продолжал до сих пор, с каждым днем падая в него все дальше и наслаждаясь падением. Ван Ибо не умел рассказывать — он умел отвечать. Сяо Чжань не сразу понял это, и потому они не раз ссорились из-за сущей ерунды, когда тот раскрывался, показывая всего себя, а он молча принимал откровение, ничего не давая взамен. А потом словно что-то щелкнуло, и детали встали на место, и Сяо Чжань научился задавать правильные вопросы, на которые Ван Ибо с удовольствием и развернуто отвечал. Так они преодолели первый порог. Ван Ибо, едва подняв голову, проводил взглядом человека, чье имя только что прозвучало. Этот полицейский тоже был ему незнаком; кажется, тот вовсе не относился ни к одному пекинскому подразделению. А, ну верно — Шанхай. Назвали со сцены город, завуалированно обозначили, что это было сложное дело о наркотиках. Сложное дело?.. Этим тут было никого не удивить. За раскрытие кражи велосипедов сюда не пригласят. Он сам тому пример — едва не погибнув, он ликвидировал опасного преступника-рецидивиста, с честью и достоинством справившись с очень тяжелой задачей. Так было написано в его деле. Так было написано в приглашении. Такой ли сложной была задача? Явно непростой. Пусть дядя и предупредил его, с чем придется столкнуться, пусть сам он изучил закрытое дело так досконально, как смог за жалкий выделенный самому себе час, а потому был с ним неплохо знаком, — столкнуться лицом к лицу с человеком, попавшим в такую беду и теперь вынужденным разгребать последствия в одиночку, оказалось очень тяжело и, если говорить начистоту, довольно страшно. Ибо не знал, что делать, а ведь он проходил обучение, как действовать в стрессовых ситуациях; столкнувшись с ними в реальности, он оказался к ним не готов. А потом интуитивное понимание, что нужно делать и как себя вести, повело его, и он прислушался к себе, и все стало налаживаться. За исключением некоторых моментов. Которые. Которые очень выбивались из всех правил и кодексов. Которых не должно было произойти. Но сопротивляться которым не смог ни он, ни Сяо Чжань. Было ли Ибо стыдно за то, что он пошел у того на поводу? Было. Был ли он рад, что все-таки сдался? Был. Вообще он получил уникальный опыт — такое дело. И этот уникальный опыт привел его туда, где он и не думал оказаться: в объятия любимого человека. На сцену поднимался уже десятый полицейский. Имена называли в алфавитном порядке, поэтому сидеть Ибо предстояло очень долго. Над всем залом по тросам пролетела камера-паук, и он проводил ее глазами, думая, что, может, вот сейчас Сяо Чжань нашел его в толпе? Ибо представил себя со стороны, расслабился, думая — видишь, Чжань-гэ, я пользуюсь твоими советами! Если Чжань-гэ его сейчас видел, то точно улыбнулся. Они не виделись уже неделю, и на этот раз разлука давалась Ибо намного проще. Он с самого начала знал, что легко не будет, потому что у Сяо Чжаня еще контракт на три года, он подневольный человек, и только благодаря опять срезонировавшему скандалу и убедительным доводам господина Юя получил немного свободы. Для Ван Ибо это было ничтожно малое количество совместных дней, но Сяо Чжань радовался им. Когда он рассказал про свои редкие в прошлом выходные, Ибо начал радоваться вместе с ним. Сяо Чжань делал чертовски много для того, чтобы у них все получилось. И Ибо это видел. Ибо это ценил. Ибо старался в ответ и прекрасно знал, что привыкнет к такой жизни; уже почти привык — к нечастым ночевкам в одной кровати, ужинам на двоих и подобным вещам, которые должны делать парочки. Обиднее всего было, когда его дежурство выпадало на выходной Сяо Чжаня, — вот тогда Ибо едва сдерживался, чтобы не колотить стены в участке. Не колотил, конечно, потому что умел держать себя в руках. А Сяо Чжань в спокойные ночи приезжал к нему. И это было лучше всего. Наконец-то добрались до фамилии Ван. Ибо медленно выдохнул, сжал фуражку в руках, готовый выйти в проход и подняться на трибуну. Фуражка, конечно, мешалась, но по форме ее нужно прижать к боку, аккуратно, под нужным углом обхватив снизу пальцами, чтобы видно было только первые фаланги. Ибо каждый раз репетировал перед зеркалом, хотя его тело не могло этого забыть. Его тело вообще ничего не забывало, в этом была его особенность. Даже танцевальные движения он запоминал с первого просмотра и сразу был готов их воспроизвести. Это каждый раз удивляло тех, кто видел его впервые в зале. Сяо Чжаню понравилось, как он танцует. Ибо стал танцевать больше. Иногда перед ним. Иногда Сяо Чжань к нему присоединялся, и, пусть тот действительно оказался не самым хорошим танцором, Ибо это не мешало. Однажды, когда у Сяо Чжаня был плохой период, затянувшийся на несколько неприятных для них обоих дней, Ибо привел его в студию и показал, как можно выплеснуть то, что было лишним. Сяо Чжань сначала не соглашался. А потом стал выбираться в зал вместе с ним. “Капитан Ван Ибо, пекинский участок восемь-пять, приглашается к награждению!”. Ван Ибо собрался. Он немного напрягся, поднимаясь, — рана, пусть и зажила, все равно напоминала о себе, и да, эта боль больше походила не на настоящую, а на ту, которую испытывал, пока лежал в больнице. Он помнил ту боль, как помнил и другую, которая никак не касалась тела, но зато затрагивала другие чувства. Ибо с таким прежде не сталкивался: испытывая неуверенность, сильную влюбленность и холодящий страх, он проводил дни и ночи в ожидании хоть чего-нибудь. Когда они были заперты, Сяо Чжань ему говорил, что его симпатия может быть наносной, спровоцированной. Говорил, что нужно время, чтобы разобраться, что правдиво, а что нет. Говорил, что всегда будет относиться к Ибо по-особенному, но не считает себя вправе отвечать на чувства ложью, потому что Ибо такого не заслуживает. Ибо-то знал, что это никакая не ложь, по глазам видел, чувствовал, как никогда раньше не чувствовал. Но. Но за пять недель, что Ибо провел в больнице, Сяо Чжань ни слова не написал о том, что их связывало. Зато писал, что общается с психотерапевтом, пусть сеансы по телефону были совсем не тем, но, Ибо, лучше так, чем никак. И это сделало все таким понятным. И таким ужасным. Ибо поднялся по ступенькам, встал вполоборота напротив генерала. Девушка в форме передала тому медаль в коробке с прозрачной крышкой, наградной лист, и генерал с легким поклоном вручил это Ибо. Ибо с глубоким поклоном принял награду, выпрямился и направил взгляд прямо в камеру. Теперь Сяо Чжань точно его видел — они созванивались перед самой церемонией, тот взволнованно ждал ее начала, не желая пропустить ни секунды. Ван Ибо не понимал зачем — это же скучно. Но Сяо Чжань горел, и Ван Ибо его поддержал. И теперь, глядя в камеру, едва заметно изогнул уголок губ, ухмыляясь, потому что Сяо Чжань любил эту ухмылку. Он поблагодарил своих коллег, поклонился генералу и нижестоящим чинам, ему зааплодировали, и он, с достоинством неся медаль и похвальный лист, вернулся на свое место. Досидеть нужно было до конца. Теперь, когда на коленях лежала не только фуражка, но и награда, время пошло быстрее. Он то и дело опускал глаза на отполированную золотого цвета медаль, поблескивающую в свете множества потолочных ламп, и наконец с тихой, согревающей гордостью преисполнился понимания: пусть он во многом уступал Сяо Чжаню и не был таким одухотворенно-возвышенным, пусть он твердо стоял на ногах, просто хорошо делая свою работу, — Сяо Чжань выбрал его. В глазах Сяо Чжаня Ибо был достоин. А раз сам Сяо Чжань счел его достойным, то не глупо ли Ван Ибо беспокоиться о таких мелочах?* * *
На выходе из здания он остановился, услышав сигнал входящего сообщения. Немедля достал телефон — и улыбнулся: “Я завтра прилечу. Вырвал зубами два дня! Ты был самый красивый”. Ехидно сощурившись, настучал ответ: “Нет, Чжань-гэ, за красивого у нас ты”. “Дома поговорим”. Сяо Чжань не любил сдавать позиции. Ван Ибо вздохнул полной грудью и убрал телефон в карман. И направился домой.
