Ракета всё ещё гудит, или Новая раса

Вскоре, однако, ракету увидели и услышали сёстры Лебедевы, жители первого подъезда, первого этажа и второй (за неимением первой) квартиры двадцать шестого дома. Оксана Лебедева беспокойно ходила по дому в запретной короткой чёрной юбке, в запретной чёрной, с блёстками блузке и в запретных туфельках на высоком каблуке. Запретными их называли мама, папа, бабушка, дедушка, пара учительниц, три соседки и сосед дядя Вася. Оксана думала… Много думала о себе и о своём возлюбленном, боясь, что он попадёт в тюрьму, а она сойдёт без него с ума… Оксана мучилась от того, что ей всего лишь пятнадцать лет и триста шестьдесят четыре дня. Именно пятнадцать лет и триста шестьдесят четыре дня превращали её молодого человека, восемнадцатилетнего Дмитрия, в насильника. Изверга. Человека с больной головой. Посмотревшего в сторону ребёнка педофила. Его взгляд, его руки, его нежные, обычно в щёку, поцелуи — всё виделось зорким наблюдателям орудием его безнравственности и его опасностью для юной Оксанушки. А вот завтра… Завтра у Оксаны день рождения, и тогда, только тогда, по мнению общества, можно будет что-то говорить о светлых чувствах Дмитрия, только тогда можно будет начать доверять его нежностям и написанным им стихам. Но сегодня Оксана была жертвой, Дмитрий — насильником; Оксана была глупой наивной школьницей, Дмитрий — смышлёным, талантливо скрывающим свою дьявольскую сущность преступником. Оксана ходила и ходила по комнате, цокая каблуками, и тут вдруг подошла к окну и… увидела ракету. Оксана раскрыла рот от удивления: из окна на первом этаже виднелась огромная тринога, над которой возвышалась воющая махина. Её маленькая кабина сверкала в лучах белого солнца. — Карина! Каринка! — закричала Оксана, зовя младшую сестру. — Каринка, быстрей! — Да! Что там такое? Карина бросила рисование и прибежала к Оксане. — Что это? — спросила она и, не веря своим глазам, наконец ахнула. — Это же ракета! Ракета! Гуп-гуп-гуп. Карина побежала в комнату, схватила свой рисунок и вернулась к сестре. — Смотри! — Карина протянула Оксане альбомный лист, продавленный фиолетовым и жёлтым карандашами — на месте фантастического неба и инопланетного песка. — Я нарисовала ту прекрасную планету, которую насмешливо обещали мне взрослые. Да, да, Карина так и сказала — «насмешливо». У неё был богатый словарный запас. А ещё она вложила в свою речь иронию и грусть не хуже, чем могли её вложить в драматическое произведение актёры-выпускники театрального вуза. Карине было тринадцать лет. Самый худший возраст. Тринадцать — почти такой же ад, как пятнадцать. Тринадцать лет, если доверять словам большинства людей, — возраст маленьких, глупеньких девочек. Которые слушают такие же глупые, как они сами, песни, читают — если вообще читают — только глупые подростковые книжки и начинают интересоваться глупыми «бульварными» романами. Которые пьют, курят, хамят, ни во что не ставят своих родных и близких, не уважают учителей. Которые только и мечтают, как бы скорее влюбиться в плохого мальчишку и закурить, запить, продолжить хамить взрослым уже в паре с ним. Тринадцать лет — возраст застывающего серого бетона и коричневых помоев, без конца льющихся на самого́ тринадцатилетнего человека. Остановить грязное течение невозможно, ведь чем более добродетелен, чем лучше воспитан, чем мудрее юный по годам человек, тем сильнее его обливают за надуманные грехи. Можно, конечно, достигнуть небывалого уровня развития: знать более двух-трёх языков, побеждать на разных конкурсах — не только на школьных олимпиадах, в совершенстве знать правила этикета, готовить кулинарные шедевры и зарабатывать, как специалист с высшим образованием. Но вот какая штука… Даже тогда, даже тогда тринадцатилетний человек не будет защищён от помоев! Его обольют — не нечистотами, так лестью и деланными комплиментами, убеждая в неотразимости и исключительности, бесконечно сравнивая его, прекрасное юное дитя, с другими, худшими детьми. Вонь, направленная на других детей, всё та же ругань, всё та же желчь, всё та же грязь, коснётся и обаняния хвалёного гения — так, как если бы нечистотами надарили его самого. Может случиться и так, что ребёнок перестарается. Тогда все его знания и умения пойдут ему во вред. «Куда ты торопишься? Зачем лезть во взрослую жизнь с её сложностями? — с упрёком спросит народ. — Поиграй в куклы. Покатай машинки. Посмотри мультики». И укорят! Обязательно снова укорят! Не за то, что ты плохой, так за то, что хороший. Не за то, что не развиваешься, так за то, что развился быстрее ожидаемого и не дай бог стал умнее тех, кто корит. За… За… За… Однажды Карина начала умничать и постоянно повторяла, что она не хуже взрослых. Не самая лучшая, но не хуже. Взрослые знали, как реагировать на подобные выпады, и, ехидно сощурившись, сказали ей: — Да? Так, может, тебе отправиться в сказку «Праздник непослушания»? «При чём здесь «Праздник непослушания»? Я никогда не была непослушной» — без восторга от столь заманчивого предложения подумала Карина. Нет, ей не нравилась чёрно-белая сказка, в которой родители называют своих детей Ужасными; она знала, что по педагогике правильно критиковать проступки, а не самих детей. Не «Ты ужасный», а «Ты поступил ужасно», хотя даже слово «ужасно» говорить кому бы то ни было не стоит. Ей никогда не хотелось вседозволенности — наедаться мороженого до хрипоты, сметать с прилавков торты, курить папиросы! Ей хотелось свободы, а не вседозволенности. Единственное что — в сказке Сергея Михалкова Карине нравились Воздушный Змей и циркач Фантик, очень добрые и очень отзывчивые персонажи. — Да не знает она ту сказку! — с уверенностью возразил другой взрослый. — Каринка, а может, тебе улететь на другую планету? Туда, где будет всё, как ты захочешь? Ась? «Может быть» — мысленно ответила Карина под немое, едва заметное шевеление губ. Теперь, когда ракета, рождённая её мыслями и фантазиями, стояла прямо во дворе и заманчиво, громко гудела, когда её жар проникал в квартиру и феном обдувал шею и волосы, ласкал руки, Карине захотелось не просто улететь, а взять с собой старшую сестру. Если Оксана пожелает — то и её Диму. Без разницы. Димка нормальный и её, Карину, не обидит, да и в Оксане души не чает!.. Да, пожалуй, его тоже нужно будет забрать! Главное — добраться до счастливой экзопланеты. — Я хочу улете-е-еть! Хочу улететь с тобой и твоим Димой! — Карина говорила громко, стараясь заглушить нарастающий в стерильно серебряном цилиндрическом чреве гул. — Но как мы будем без мамы и без папы? Я буду по ним скучать. Оксана всплакнула, но тут же приняла решение: — Ничего, милая сестрёнка. Мы обязательно к ним вернёмся. Если… Если новая раса не помешает нам. А если помешает, наша ракета сама вернётся за ними. Я ведь тоже не могу без мамы и папы… Ничего страшного. Ракета прислушается к нашему желанию. А пока — пока мы полетим втроём. Ты, я и Дима. Кинувшись к мобильному телефону, Оксана набрала номер Дмитрия и прокричала в трубку: — Дима! Привет… Я тоже рада тебя слышать. Дима, я сейчас дома. Ты слышишь гул за окном?.. Да, это ракета… Да, очень хотим!.. Да, я как раз собиралась у тебя спросить. Ты хочешь лететь с нами? Вот здорово! Поспеши. — Тут её возбуждённая улыбка сменилась гримасой тревожности. Телефон чуть не выскользнул из потных рук. — Пожалуйста, поспеши. Я не хочу, чтобы на моего любимого человека косо смотрели, даже если косые взгляды продлятся не более дня. Двадцать четыре часа мучений — совсем не то, что я кому-либо когда-нибудь пожелала бы. Я не хочу — и ты, знаю, не хочешь — после этого дня потерять год, целый ГОД жизни на Земле. Поспеши! Оксана подождала, пока Карина умоется, оденется, и с ней выскочила на улицу. Старушки-говорушки увидели «проститутку с ребёнком», повздыхали, обеспокоившись дальнейшей судьбой малышки, да продолжили говорить о пенсиях, скорой помощи и правительстве. «Шесть тысяч стоило полежать. По тысяче в день!», «… что дети будут кормить родителей. И вот они — те времена», «Не-е-е-е, раньше две весны и не мечтайте. Оно так будет до…», «У меня дочка только в гражданском браке. Уже почти там была. Автобус развернули. Теперь надо…» — тянулись их привычные, меланхоличные и откровенно страшные разговоры. С тем же пылом, с той же тревогой никто, однако, не обсуждал ни стоящую прямо во дворе ракету, ни подошедших к ней вплотную Лебедевых. Да, вы правильно поняли. Ракету снова никто не видел. Сёстры озирались в поисках Дмитрия. Оксана — в поисках парня, которого не раз видела и обнимала. Карина — в поисках мальчика, чьи фото видела во «ВКонтакте». Она думала, что узнает Димку. Прошло пять минут. Гудение в ракете усилилось. Оно просто кричало: «Лезьте скорее! Мы скоро отправляемся!» Оксана чуть не расплакалась от мысли, что может или пропустить старт, или улететь без Димы, но тут она заметила знакомые джинсы, футболку с полустёртым рисунком и лёгкую Димину куртку. — Оксана! — закричала «куртка». Ребята обнялись и поцеловались. — Ну вот теперь, — сказал Дима, — я готов лететь на сказочную планету. Недавно я видел такую же ракету в своём дворе, но не решился лететь без тебя. А когда собрался позвонить тебе, ракета исчезла. — Может, это была как раз наша ракета, — подумала Карина. — Просто пилот — если в ней есть пилот — не захотел лететь, потому что было мало людей. — А сейчас нас только трое. Всё равно мало, — пожала плечами Оксана. — Почему же мало?! — крикнул кто-то сверху. Дверь кабины приоткрылась. Это малышка Аня, высунувшись, крикнула: «Почему же мало?!» Мама Лида её придержала за пояс. — Тётя Лида?! — задрав голову, с удивлением спросила Оксана. — Здравствуйте, тётя Лида! А вы с нами?! — Да, дорогая! — Мы улетаем от папы! — с болью, но и с какой-то новой, незнакомой радостью объяснила малышка Аня. — Что-то?! От папы что?! — Лезьте к нам!!! — скомандовала тётя Лида. — Только осторожно, не упадите! Оставаться на этой планете опаснее, чем удариться и сломать руки и ноги! — Мы вас поняли!!! Спасибо! — ответил Дмитрий. Он подстраховал Карину: хотя она возражала и желала взобраться сама, но на одной ступени чуть не упала. Дальше девочка, однако, успешно взобралась самостоятельно и юркнула в кабину. Следом за ней полезла Оксана, а за Оксаной поднялся Дмитрий. Только тогда, наверху, вдыхая особенный ракетный запах, какофонию из железа, пластика, тюбиков с едой, стерильной чистоты и свободы, наблюдая за прямоугольником земли с детьми-муравьями и машинами-термитами, за кронами жёлтых деревьев и коврами из желтизны и гнили, Дима ощутил себя в безопасности. Было ему хорошо с Оксаной, а с Оксаной да в ракете стало ещё лучше. Теперь Дмитрий точно знал, чем он займётся и на что терять время, теряя самого себя, ему никогда не захочется, как не хотелось до сих пор. Дима был мальчиком. Парнем. А значит, должен будет стать мужчиной. Но он не был уверен, что станет мужчиной на родной планете. Дима знал, что целый год он бы учился собирать и разбирать оружие, стрелять, что вроде было бы полезным навыком, но он также знал, что в любой момент ему могут отдать приказ стрелять в товарища. В друга. В девушку. В такую, как Оксану, юную, хорошую, красивую, с планами ещё жить и жить, или в её парня — потому что они окажутся врагами. Дима мог бы стерпеть стрижку, хотя любил чуть отросшие волосы; умывание ледяной водой, хотя умывался обычно хоть немного тёплой, и не сразу после сна; даже крики, и оры, и «матюки», и наставления, и — бог с ними — мысли и позиции, с которыми он бы никогда не согласился. Он бы терпел запрет любых книжек и банальную на них нехватку, труд сверх меры и даже был бы благодарен за закалку. Но он не мог потерять ни минуты своей жизни на обучение убийствам! Он не мог даже поднять руку на любого землянина! И он очень, очень не хотел, чтобы кого-либо ещё кто-то заставил покалечить, оставить без руки, без ноги хотя бы его; чтобы когда-нибудь кто-то узнал, что такое клюшка и костыли, на собственном примере. Диме хотелось… Он закрыл глаза и представил, чего ему бы хотелось, в то время как самая маленькая Аня, до конца не привыкнув к кабине, не желая пока осматривать кабину, изучающе смотрела на его куртку… Ему хотелось растить нежные листья салата и необыкновенные, изумрудные, красные, голубые, жёлто-гарячие цветы в саду, похожем на один из загубленных земных садов, под куполом голубых, почти земных небес экзопланеты. Ему хотелось взять разодетых не в шелка — в простенькие, но божественно красивые, кристально чистые ситцевые платья — Оксану и Карину за руки, подвести их к окну и сказать: «Смотрите, какой у нас чудесный сад!» Ему хотелось кружиться с Оксаной в свадебном вальсе, сыгранном маленькими серокожими, маленькими зеленокожими или розово-жёлтыми, с человеческий рост, инопланетянами; слушать скрипку, виолончель, флейту или их аналоги — и думать о мире. Жить в мире. Наслаждаться миром. Жить в мире и любить. Что могло быть лучше? «Не скучай по земным страданиям» — подмигнув, взглядом ответил Дима Ане. — Я люблю тебя, — сказал он вслух Оксане. Пятеро пассажиров, без пяти минут космонавтов, уселись поудобнее, точно не улетали надолго с планеты Земля, а собрались смотреть кино на большом экране. Гул ракеты всецело заполнил их души и тела предвкушением чего-то радостного.