Ракета всё ещё гудит, или Новая раса

Ровно в тот миг, когда сёстры Лебедевы закрыли входную дверь, над ними, на самом последнем этаже, доедал скудный завтрак «Этот» Федя. После тихого, «по собственному желанию», увольнения с должности охранника крупнейшего районного супермаркета, у Феди оставались деньги, но на всякий случай, не зная, что будет завтра, он перебивался кашами и бутербродами и пил чай по пятнадцать гривен за пачку. Федя сидел спиной к окну, позволяя ранней осени окунать себя в тень, и пока ещё не видел и не слышал, как стоит прямо во дворе и как гудит ракета. В его голове вертелись одни и те же не дающие покоя фразы: «Таких, как ты, надо расстреливать!», «Я сдавала квартиру двум друзьям. Я доверяла вам. Я никак не могла предположить, чем вы будете заниматься на МОЕЙ кровати в МОЁ отсутствие», «Извините. Поскольку эти слухи дошли до нашей компании, мы не сможем больше обеспечивать вас работой. Нам дорога наша репутация». Первую фразу крикнула чья-то мама, второе говорила старенькая хозяйка квартиры, которую «Этот» Федя снимал с «Этим» Ромой, третью Федя услышал на работе во время увольнения. — Скучаешь? Как рыба, из глубин квартиры вынырнул в облегающих трусах и серой футболке Рома. Федя знал, что Рома поцелует его. Он быстро отпил чая, вытер рот салфеткой и, запрокинув голову, подставил свои губы Роминым губам. Рома с жадностью облизывал губы любимого. Те казались ему водой в пустыне, которая вот-вот может оказаться миражом. Федя напряг шею, напряг кадык и целовался, медленно опустив руки и бессильно сложив их на коленях. — М-м… — промычал Федя сквозь поцелуй. Он мотнул головой, желая что-то сказать. Из-за движения Фединой головы Роману стало неудобно, но, подстроившись, он продолжил целоваться. — Когда нам съезжать? — спросил Федя, гипнотизируя остатки чая. Федя был худой, но с накачанными бицепсами. Когда он напрягался, бицепсы превращали его, двадцатидвухлетнего паренька, в грозного зрелого мужчину. Лицо становилось серым, но не лишалось красоты. Роман, как и Федя, знал, что съехать им велели в течение трёх дней, и понимал, что Федя спросил о другом. Он сказал: — Мало будет просто съехать. Нужно уехать, — он выделил звук «у». — Уехать? Куда? Федя провёл ладонью по лицу, будучи не готовым к разговорам об Америках-Европах. Во-первых, сейчас Америки-Европы частично закрыты. А про «во-вторых» они говорили уже сто раз. Мир — за океаном ли, перед океаном ли, Атлантическим или нет — виделся Феде натянутой тетивой, и ему не хотелось видеть, куда рано или поздно попадёт пущенная стрела. Он видел первые битвы лучников по обе стороны баррикады — ему хватило. — Нам нужно не ехать — нам нужно лететь. Только если улететь, нам с тобой будет лучше, — сказал Федя и многозначительно добавил: — Гораздо лучше. Но улететь не на самолёте, а на ракете. Эту планету нужно оставить другой расе. Другая раса правит Землёй — вот что, к сожалению, давно ясно. Рома с грустью кивнул. Его задумчивый взгляд устремился в окно. — Ты видишь?! — спросил он. — Федя! — он сжал Федино плечо. — Смотри. «Эти» подбежали к окну. — Смотри и слушай. — Я слышу. О боже, я слышу ракету! — восхитился Федя. Их обоих обволакивало жаром, вырывающимся из-под низа ракеты, долетающим до их высокого окна тёплым паром. Пар оставлял на окне — только на их окне — будто бы дождевые капли, заслонял видимость, и Рома, дабы видеть больше, открыл окно. — Готов поклясться, никто больше не видит нашу ракету, — рассудил Рома, почесав подбородок. — Кроме тех, кто тоже захотел улететь. Если кто-то захотел. Ракета пока невидима для новой расы. Я не знаю, откуда это знаю… Федя перегнулся через подоконник и высунул добрую часть торса на улицу. Хотя он был одет и выглядел прилично, и даже не наносил косметику, никаким образом не указывал свою «Этакость», «Этого» Федю тут же кто-то заметил и что-то кому-то другому прокричал. Федя понял, что кричали нечто нелицеприятное. Как правило, так поступали люди, которые велели не кричать, не выставлять свои отношения как норму, потому как «норма — это только мужчина и женщина», таких людей, как Федя и Рома. Федя зажмурился. Ему было тепло от горючего и от рук Ромы, уверенно ложащихся на его гениталии, и приятно прохладно от ветров золотой осени. Смесь тепла и прохлады наполняла его мыслью о том, что он ЖИВОЙ. И его Рома жив. Они — живы и счастливы, а это самое главное. — Ты хочешь улететь прямо сейчас? Федя сощурился, осматривая кабину-конус. Здесь и сейчас сочетались золото деревьев, их редкая, отмирающая зелень и космическое, искусственное серебро; настоящая, хотя страшная и тяжёлая, и красивая, счастливая жизнь где-то на другой планете. — Да, — подумал Рома примерно о том же самом. «Я буду скучать по Земле» — чуть не произнёс он. — Я хотел бы вспахивать красную землю, садить в неё гигантские желейные семена и выращивать огромные спелые фрукты, чтобы заработать денег для нас двоих. Я хотел бы садить инопланетно-сосновые леса и рубить сотую часть лесов ради мебели и бумаги для наших, людских, домов, а взамен одному вырубленному дереву наблюдать за рождением десятков новых растений. Я хотел бы построить наше счастье на планете, где любовь и природа важнее войн и разрушений. — Я хочу того же самого, — кратко ответил Федя. Он зачарованно смотрел на ракету. Теперь она приковала всё его внимание. — Смотри, Рома. Она достаёт до девятого этажа, но я почему-то не уверен, что она сможет взлететь. — Она взлетит. — Уверен? — Да. Если хоть одному человеку нужен полёт, значит, взлетит. Мне кажется, она не хуже «Востока-1». И тоже трёхступенчатая. — Возможно. У влюблённых накопилось столько слов, сколько не выговоришь и за жизнь. Но них ещё была возможность наговориться — среди вздымающихся песочных волн, в железных тоннелях, спроектированных инопланетными жителями, на вершинах Марсовой и Первой Венерианской гор, на берегу Сатурновой реки и в вязких, но пригодных для людей водах Юпитерского озера. Сейчас нужно было отправляться в путь, иначе однажды один из разговоров о счастье мог бы прерваться — новым увольнением Феди, избиением Ромы; насилием над Федей, убийством Ромы. Чем угодно. Новая раса, боясь за своё выживание, никогда не давала жить «Этим», особенно когда они «полезли изо всех щелей» и, по словам той же новой расы, совратили их детей. — Мы летим. Сейчас же! — сказал Федя. — Летим, — подхватил Рома. Парни умылись, оделись, взяли немного воды, питья и вскоре вышли на улицу. — О! «Эти» идут! — завопила старушка в коричневом платье и коричневом платке. — И не стыдно-то держаться за руки. Дети-то, дети-то смотрят! — не успела сказать другая бабушка, когда поднялся галдёж. Бабушки загалдели, как на птичьем базаре. Они испытали настоящий шок, когда «Эти» приблизились к детям! Не поднимаясь со скамеек-насестов, они повернули головы, напрягая жилы на пятнистых от старости шеях, увидели всю ту же непозволительную нежность между «Этим» Федей и «Этим» Ромой, их сомкнутые, как будто у мужчины с женщиной, руки, их отвратительные тела: почему отвратительные, бабушки не знали, но чувство брезгливости не покидало их. Однако все без исключения старушки оставались слепыми, когда Федя, а вслед за ним — Рома поднялись по выдвинутой лестнице к кабине, которую им любезно открыл Дмитрий. — Я пока не буду пристёгиваться, — с азартом заявил Дима. — Сдаётся мне, эти парни — не последние космонавты, о которых услышит наш двор! — О нас, ущербных людях, предпочитают не слышать, — хмуро заявил Федя, в то время как все поняли, что именно он имеет в виду. Его грусть обрамила белая окружность иллюминатора. Внутри окружности виднелись полукруг крыши двадцать восьмого дома, со спутниковой антенной и ковром вздувшегося покрытия, и полукруг иссиня-серого неба с быстро исчезнувшим мазком какой-то птицы. Рома хмыкнул: — Либо слышат слишком много. И придумывают тоже. — Ничего! — приободрила всех Лидия. — Все мы от чего-то бежим. Летим. И все мы будем счастливы на новой планете.