я замечаю слишком много.

      кожа у му цина как фарфор безузорной чашки из дорогого набора — без изъянов, рисуй что хочешь. ни одного шрама, то ли из-за бледности, то ли из-за постоянного заживления ран при помощи духовных сил. и даже с такой гладкой, будто бескровной кожей он всё равно прячется в шелках, закутывается в одеяла (всегда так делал) и до горла запахивает одежды. так, что видны только ладони да лицо. не смешно ли?       но фэн синь всё равно до мельчайших подробностей помнит острые лопатки, молочную ровную спину и совсем не загорелые ноги, жилистые и постоянно будто напряжённые. помнит по купальням, в которые раньше ходили исключительно вместе (му цин всегда плевался, что судьба к нему жестока, так как сводит их вместе из раза в раз, но на самом деле судьбой был сидящий рядом фэн синь), помнит по тем коротким передышкам между боями во время войны, когда они срывали изорванные и грязные одежды с себя и продолжали биться спина к спине. а ещё он помнит по ранам.       помнит, как перематывал изодранные плечи куском белой простынки и долго возмущался, потому что он сливался с кожей, и только по крови, алой розой расцветшей на ткани, можно было определить, где наложена повязка. помнит, как издалека мог видеть, ранен ли му цин или нет: красный всегда выделялся на нём слишком явно. помнит, что даже подбитый му цин, истекающий кровью, не переставал быть чёртовой язвой и напрашивался, чтобы разукрасили ещё и лицо.       и до сих пор, глядя на му цина, завернувшегося в чёрные одежды чуть ли не по макушку, он с содроганием и томлением скользит по нему взглядом, останавливаясь то тут, то там: под ключицей глубокий порез от кухонного ржавого ножа — тогда восставшие напали на них спящих; грудь пересечена саблей, левое бедро прострелено стрелой, а за ухом маленькой точечкой сияет прокол отравленной иглы. на щеках — ссадины от их драк, лопатки стёрты в кровь много раз, колёнки отбиты и чудом ещё целы. чудом, название которому — духовная сила.       и именно поэтому не видно ни пореза, ни прокола, ни ссадин — всё давным-давно излечено и стёрто с кожи, как стираются приливом следы с песка. и единственный, кто досконально помнит и шипение, и пропитавшуюся кровью повязку, и болезненные стоны, — генерал наньян.       мечтающий ещё хоть раз помочь перевязать раны ослабевшему му цину.