Не суждено

“'Cause I know this flame isn't dying So nothing can stop me from trying Baby, you know that Maybe it's time for miracles 'Cause I ain't giving up on love” ♫ Adam Lambert - Time for Miracles

Алое. Черное. Когда мир разваливается на куски, остаются только цветные пятна под закрытыми веками. Они кружатся в темноте, похожей на липкую патоку, и кажется, что, если откроешь глаза, пропадет и это. Что больше не останется ни движения, ни оттенков, ни ощущений. Когда мир исчезает, все должно исчезнуть вместе с ним. Но судьба жестока. Когда исчезает твой собственный мир, весь остальной становится только громче и ярче. Фэн Синь слышит голоса и шаги. Чужие разговоры. Чужую поступь. Чужие запахи. Чем больше всего этого он воспринимает, тем больше хочется нырнуть обратно во мрак, в котором ему казалось, что он мертв. И этому он был позорно рад. Вопреки всему, он жив. По мельчайшим крупицам в сознании начинают собираться воедино воспоминания и жуткие картинки подобные ночному кошмару, когда ты просыпаешься и понимаешь, что явь куда чудовищнее любого сна. Дыхание становится тяжелее, а сердце на миг испуганно замирает, чтобы в следующую секунду начать колотиться так, что Фэн Синь вздрагивает и открывает глаза. Светлый потолок, который он видит, исчерчен рыжими полосами от лучей солнца. Оно клонится к закату. Не бывает такого цвета ни у дня, ни у зари. Горло пересохло. Его дерет, а губы превратились в сплошную жесткую корку, от которой больно язык, когда он пытается их облизать. В глаза будто еще не успевшего остыть пепла насыпали из едва прогоревшего кострища. Фэн Синь судорожно выдыхает, поворачивает голову вправо, цепляясь взглядом за окно в алом закатном огне и пережидая приступ тошноты. Влево, видя шагах в десяти от себя какого-то человека с забинтованной рукой. Он спит, запрокинув голову и утопив затылок в подушке. В груди начинает дрожать. Фэн Синь скребет ногтями по простыне, словно хочет за нее уцепиться, но она лишь скрипит под пальцами. Он пытается приподняться, и в черепе занимается такая боль, что остается лишь лежать и глотать воздух. Левая рука, вытянутая вдоль бока, вдруг задевает что-то мягкое. Фэн Синь опускает подбородок и в один момент забывает всю боль и все ощущения, с которыми до него пытается достучаться собственное тело. Рядом сидит Му Цин, вытянувшись со стула к кровати и уткнувшись лбом в собственную руку на ее краю. Он не касается Фэн Синя, его волосы всего в цуне от кончиков пальцев, но Фэн Синя будто парализовало. Он не может заставить себя снова шевельнуть рукой, чтобы тронуть их еще раз. Он дрожит. Задыхается. Сердце колотится так, что вот-вот расплавит дыру в ребрах. Если это сон, какая-то шутка подсознания, он готов замереть в этой внутренней агонии навечно, лишь бы так и оставалось. Фэн Синь даже лица Му Цина не видит, но не шевелится, добровольно пытая себя этим животным страхом, что, стоит моргнуть, реальность явится за ним, как палач за исполнением смертного приговора. И больше никогда… Пальцы все же предательски сводит, они вздрагивают, и Му Цин вскидывает голову. Фэн Синя будто насквозь пробивает. Он смотрит на него и видит сразу так много, что не успевает осознавать. Му Цин бледный. У него синяк на виске, росчерк ссадины на лбу, уходящий под встрепанные волосы. На лице одни глаза остались, покрасневшие и заплаканные. Фэн Синь открывает рот. Снова закрывает. Пытается сказать хоть слово, хоть какой-то звук издать, но только беспомощно моргает, как немой и парализованный. Он шарит дрожащей рукой по простыне, находит пальцы Му Цина и вцепляется в них до судорог. Чужая кожа сухая и горячая. Пожалуйста, пожалуйста, проносится в голове, хотя Фэн Синь даже осознать не может, о чем просит. Он держит эту напряженную руку, понимая, что не отпустит, даже если его сейчас на казнь вот так поведут. Хоть на небеса, хоть в мир тьмы и демонов — куда угодно. Му Цин смотрит на него, не говоря ни слова. Бледные губы сжаты в тонкую линию, словно он изнутри в них зубами вцепился. Он даже не моргает, просто сидит, не шевеля рукой, за которую Фэн Синь держится с силой, с какой даже умирающий за глоток воздуха не сможет цепляться. Фэн Синь чувствует, как дрожат собственные губы. Он тянет Му Цина на себя, но тот не поддается, лишь качнувшись вперед. Почему? Почему? Если Фэн Синь умер, если все уже закончилось, он согласен на любые муки до скончания времен, только дайте обнять его хоть еще один раз. Пожалуйста. — Пожалуйста, — сипит он. У Му Цина в глазах стоят слезы, и он опускает голову, так и оставив вытянутую между ними руку в пальцах Фэн Синя. Открывается дверь. Слышатся шаги. Му Цин не шевелится, кажется, что и не дышит. Фэн Синь даже взгляда не переводит на подошедшего человека, лишь видит боковым зрением что-то светлое: может, белое, может, бледно-серое. — Господин? — зовет кто-то. — Господин, вы меня слышите? Фэн Синь выдыхает что-то невнятное, но этого оказывается достаточно, чтобы вошедший продолжил: — Ваш отец пришел в себя. Пальцы в руке Фэн Синя начинают мелко дрожать, и он крепче стискивает их, хотя его самого колотит. — С…спасибо, — говорит он. — Я позову вашего врача. А вам лучше вернуться в палату. Вероятно, эти слова были адресованы Му Цину; Фэн Синь едва понимает чужую речь. Когда дверь снова открывается и почти сразу закрывается, на мгновение впустив в помещение гул коридора, Му Цин подается вперед, будто его кто-то в спину толкнул, сжимается весь. Фэн Синь сползает по подушке ниже, потому что подняться не может, тело, как без костей. Тянет его снова на себя. — Стой… — сдавленно шепчет Му Цин. — Он из-за меня… Он меня… собой закрывал. — Му Цин… Фэн Синь с коротким стоном, как от боли, роняет его на себя, вцепляется в него обеими руками, прижимает, дернувшись, словно от вставшей на место кости. В ушах только свист остается, протяжный и тонкий, и все вокруг пропадает, кроме ощущения тепла и тяжести чужого тела, знакомого запаха и мягких волос, в которые Фэн Синь ныряет носом. Му Цин плачет. Беззвучно, но так, словно его ломает изнутри. — Прости, — сипло бормочет Фэн Синь не своим голосом. — Прости, прости, прости, прости-и-и… Он задыхается от слез, которых нет. Глаза сухие, и он бы хотел разрыдаться, но не может, лишь беспомощно сминает непослушными пальцами одежду на Му Цине, не веря до конца в это помилование небес, когда он уже стоял на эшафоте. Эта немая истерика доводит до такого исступленного состояния, что Фэн Синь просто лежит, зажмурившись и утопив лицо в чужих волосах, и дышит каждый раз, как в последний. В его голове тысячи слов, но он не может произнести ни одно, потому что они прогорают внутри, как в раскаленной печи. Но эту фразу Фэн Синь все же находит, отчаянно цепляясь за нее как за единственное, что готов говорить снова и снова. — Я… я тебя так люблю. Я безумно… тебя люблю. Му Цин, до этого не издававший ни звука, тихо всхлипывает, и это срывает в Фэн Сине последнее, на чем еще держалось ощущение реальности. — Я тебя т-т-тоже, — шепотом произносит Му Цин в его шею. Фэн Синь находит его руку на своей груди, подносит к губам, целуя исступленно пальцы, тыльную сторону ладони, запястье. В сломанной ключице колет, но боль приглушенная, отдаленная, как буря за плотно закрытым окном. Раскаленные угли внутри вдруг сменяет ощущение такого всепоглощающего облегчения и счастья, что Фэн Синя накрывает этим чувством, как пенящейся волной. Алая дымка из окна постепенно насыщается синевой, становясь фиолетовой. Фэн Синь улыбается, чувствуя, как трескаются пересохшие губы, и обессиленно закрывает глаза, слушая дыхание Му Цина и думая, что никогда и ничего больше не посмеет просить у небес. В следующий раз он просыпается, когда за окном уже темно. Или еще — темно. Он не помнит, как уснул, но содрогается от короткого укола ужаса, что все, что было до этого, лишь жестокий сон. Эта паника отступает так же быстро, как подобралась к самому горлу, когда он видит спящего рядом Му Цина. Фэн Синь так и продолжает крепко обнимать его, но тело настолько привыкло к этому положению, что он просто не сразу осознал, что не один. Фэн Синь не удерживается и осторожно целует его в лоб, в переносицу, боясь разбудить, но все равно не в силах не делать этого. Му Цин выглядит настолько измученным, что Фэн Синю страшно лишний раз шевельнуться. Теперь он замечает больше, чем накануне. С ним в палате еще несколько человек. Больницы, должно быть, переполнены, так что стоит благодарить, что получилось попасть сюда и не остаться на каталке в коридоре. Фэн Синь даже не знает, куда именно его привезли, в какой они части города и где Хуа Чэн, Се Лянь и Жое. Врач, вероятно, приходил, но не стал их будить или просить Му Цина возвращаться в собственную палату. Фэн Синь аккуратно убирает с лица Му Цина волосы, трогает, еле касаясь, его плечи, исцарапанные руки, в сотый раз пытаясь убедиться, все ли с ним в порядке. Слушает немного учащенное дыхание, задержав свое. Зажмуривается, пережидая ощущение, что все это просто нереально. Это чудо, что Му Цин уцелел в обрушившемся доме. У него синяки, царапины, но врач бы точно был более строг, если бы было что-то серьезное, верно? Так ведь? «Он из-за меня… Он меня… собой закрывал». Вспомнив эти слова Му Цина, Фэн Синь тяжело сглатывает. Отец… Ему не хочется уходить. Ему страшно делать это. Глупый ужас, что он вернется и обнаружит пустую постель, не исчезает, как Фэн Синь себя ни уговаривает и сколько ни обнимает спящего Му Цина. — Я скоро приду, — одними губами произносит он ему в волосы. — Я рядом. Выбравшись из постели и переждав головокружение, Фэн Синь, не обращая внимания на то, что он в одних носках и длинной больничной тунике, которая болтается на нем, как тряпка на жерди, выходит в коридор. Он переполнен людьми. Они стоят группами у длинных, где-то напечатанных, а где-то — рукописных списков на стенах, переговариваются, снуют туда-сюда, плачут. Этот вид словно отбрасывает Фэн Синя в недавнее прошлое, когда они шли по улицам и наблюдали за каждым поворотом новые и новые картины. Горя. Разрухи. Надежды. Слез. Так и застыв рядом со своей палатой, он озирается по сторонам, не понимая, куда идти, пока не замечает смутно знакомое лицо. В стоящем с какими-то документами в руках мужчине он узнает врача «скорой», который отталкивал его от носилок отца у собственного разрушенного дома. Фэн Синь направляется к нему, держась за стенку и молясь, чтобы его не вырвало прямо на пол, потому что тошнота от сотрясения накрывает резко и неумолимо. Врач вскидывает голову и хмурится, явно узнав его. — Очнулись? — Скажите, что с отцом, — просит Фэн Синь, облизывая сухую корку на губах. — Я не его лечащий врач, но мне сообщили, что его жизнь вне опасности. Я всегда стараюсь узнавать о тех, кого привожу в больницы в критическом. Храни вас небо за это, думает Фэн Синь, не зная, что в этот момент отражается на его лице. Мужчина встряхивает документами в руках, намереваясь уйти, но останавливается и снова поворачивается к нему. — Не думал, что довезем. Спасатели сказали, что, когда их доставали, верхняя плита раскололась. У вашего отца черепно-мозговая. Его ударило в затылок. Чудо, что вскользь. Если бы не он, парню, который под ним лежал, разбило бы лицо. Скорее всего насмерть, потому что в таком положении он бы захлебнулся кровью раньше, чем его бы достали. У Фэн Синя темнеет перед глазами. Он сильнее упирается ладонью в стену, чтобы не съехать на пол. — Ваш брат? — спрашивает мужчина. — Вы не похожи. Фэн Синь мотает головой, силясь вдохнуть. Врач «скорой» трогает его за плечо. — Сейчас узнаю, в какой он палате. Его должны были перевести из реанимации. Ждите здесь. Из памяти стирается то, как Фэн Синь добирается до палаты, номер которой ему сообщают. Он лишь смотрит на часы на этаже, смутно понимая, что сейчас всего шесть утра, заходит в нужную комнату, тут же забывая цифры на двери, и стоит, шатаясь, перед койкой отца, не в силах подойти ближе. В седых волосах уже нет крови. Она скрыта под бинтами, охватывающими его голову белым обручем. Фэн Синь видит, как вздымается его грудь, и сам начинает дышать в такт, сжимая и разжимая дрожащие кулаки. Когда отец вдруг резко выдыхает и поворачивает к нему голову, Фэн Синь прирастает к полу, но, когда он открывает глаза и встречает его взгляд, нервы окончательно сдают. — Папа, — произносит Фэн Синь, подходя на негнущихся ногах ближе. Он натыкается на край койки, как слепой, и падает перед ней на колени, смяв пальцами простыни. — Синь-эр. Фэн Синь роняет голову подле отцовской руки, накрыв ее трясущейся ладонью, и рыдает в голос, не заботясь о том, что разбудит других пациентов. Из него в одно мгновение выходит все, что столько времени приходилось сдерживать надеждой и молитвами. Он плачет и плачет, не в силах остановиться, только сильнее давясь слезами, когда отец начинает гладить его волосы. — Папа… спасибо, — всхлипывает Фэн Синь в уже мокрый край больничного одеяла. — Я не знаю… к-как бы я… Спасибо… — Цин-эр в порядке? — тихо спрашивает отец, уже отчаявшись его успокоить и только слабо стискивая пальцами его пряди на макушке. — Д-да, — икает Фэн Синь. — Не плачь. Но Фэн Синь не может это остановить. Он рыдает, рассыпаясь на части, пока не немеет лицо и не взрывается болью тяжелая голова. Отец больше ничего не говорит, давая ему пережить момент осознания, что оба самых дорогих ему человека остались живы лишь потому, что ради него защищали друг друга до самого конца. Порой то, суждено или не суждено, решают вовсе не небеса, а только те, кто им так отчаянно молится. В свою палату Фэн Синь возвращается, когда утро уже проступает на горизонте персиковыми красками. Плач Жое слышно даже за дверью. Войдя, он застает на кровати обнимающихся друзей. Всех сразу, и непонятно, где и чьи руки сначала. Жое ревет у Му Цина на шее, который сидит, закрыв глаза и уткнувшись губами в ее плечо. Се Лянь обнимает обоих с другого края постели. Хуа Чэн замер перед койкой, держа его ладонь в своей и низко опустив голову. Фэн Синь смотрит с секунду на эту сцену, а потом подходит и сгребает всех, до кого может дотянуться, в какой-то момент втягивая в это даже Хуа Чэна, который едва не падает носом вперед, когда его резко дергают, чтобы тоже обнять. — Мы не знали, куда вас отвезли, — бормочет Се Лянь. — И связи до сих пор нет, не позвонить, не узнать нормально. — Все хорошо, — говорит ему Фэн Синь, прижимая к груди Му Цина вместе с Жое. — Все хорошо. Все правда хорошо. Все хорошо.

5 недель спустя

— Это было так трогательно, я чуть не сдох! Му Цин бросает на широко улыбающегося Пэй Мина укоризненный взгляд, но ничего не говорит. Фэн Синь усмехается, наблюдая через панорамное окно за бликами заходящего солнца на только начавших впитывать коралловый цвет осенних листьях, и отпивает из своего бокала содовую. Алкоголя ему не видать еще как минимум пару месяцев, но его и не хочется. — Цин-гэгэ! Почти не хочется. К ним направляется со стремительностью атакующего военного корабля Жое, и ее лицо не предвещает ничего хорошего. — Ты обещал со мной станцевать! — выпаливает она, почти врезаясь в Му Цина. Тот закатывает глаза. — Да успеем еще. — У тебя нога уже не болит, ты сам мне сказал, не отмазывайся! — Танцуй с братом. — Он танцует со своим мужем! Жое уже раз пятнадцать с момента, как завершилась церемония, повторила это слово, но, похоже, останавливаться на этом не собирается, окрыленная осознанием, что Се Лянь и Хуа Чэн, наконец, узаконили свои отношения, пусть и не совсем в то время, в которое планировали. Фэн Синь не будет спорить с Пэй Мином, это и правда было трогательно. На третьем поклоне он стоял, вцепившись в руку Му Цина, и считал в обратном порядке от ста через одно число, чтобы сдержать слезы. Помогло вовсе не это, а хмурое лицо пацана по имени Ци Жун, который взирал на все происходящее с таким видом, словно перед ним горели костры средневековой инквизиции. — Ладно, — сдается Му Цин, передавая Фэн Синю свой бокал. — Один танец, и ты от меня отстаешь. — Два! — выбрасывает вперед руку с оттопыренными средним и указательным пальцами Жое. — Я что говорил, не спорь со мной! — Я не спорю, я торгуюсь! Му Цин отходит вместе с ней, скрываясь за дверью, ведущей в основной зал ресторана, и Фэн Синь с тоской думает, что с такой «торговлей» со стороны Жое ему танцев сегодня точно не достанется. — А салют будет? — спрашивает Цоцо, дергая за платье стоящую рядом с Пэй Мином Цзянь Лань. — Я не знаю, — улыбается она. — Будет-будет, — успокаивает Фэн Синь, отставив на стол бокалы. — Весь Китай узнает об этом мероприятии, когда стемнеет. Весь Китай, может, и узнает, но лишь увидев издалека, потому что в этом загородном ресторане не так много гостей. Не раздумывая и не сомневаясь, Се Лянь и Хуа Чэн собрали сегодня только тех, с кем провели самые страшные сутки в своей жизни. И лучше компании Фэн Синь не может и представить. — Пойдем тоже танцевать, — говорит Пэй Мин, поймав ладонь Цзянь Лань. Девушка смеется и, подхватив сына на руки, протягивает его ему. — Вот с кем потанцуй, я натерла ноги. — Пошли босиком, это будет прекрасно! — Идите! — отмахивается Цзянь Лань, подталкивая мужчину ко входу в зал. — Дайте дух перевести. Не прекращая улыбаться, Пэй Мин слегка подбрасывает Цоцо вверх и направляется к двери, бормоча что-то про то, что сейчас они забабахают там нормальную мужицкую музыку. Проводив их взглядом, Цзянь Лань качает головой. — Так вы живете вместе? — спрашивает Фэн Синь. — Мне больше негде жить, моя квартира сгорела, — пожимает плечами девушка, поворачиваясь к окнам в пол, за которыми рассыпается листьями только начавшая спеть, как наливное яблоко, осень. — Сниму другую, там посмотрим. — Может, уже и не стоит? — Может, — усмехается она. — С ним весело. И Цоцо уже пересмотрел все боевики и фильмы-катастрофы, вышедшие за последние двадцать лет. Вот только… — Цзянь Лань опускает голову и вздыхает. — В жизни это все совсем не так, как в кино. Фэн Синь с ней согласен. Вот уже больше месяца он просыпается то от своих кошмаров, то от сбитого дыхания Му Цина рядом, которому раз за разом снится, что он снова заперт под завалами в бетонных перекрытиях. С больницы они ни единой ночи не провели друг без друга. Фэн Синь и не смог бы без него уснуть. Раньше Му Цин не очень любил спать в обнимку, но теперь засыпает, только когда Фэн Синь обхватывает его обеими руками, притянув к себе, и держит так, пока он не расслабится и не начнет ровно дышать. И свет они никогда не гасят. В сети пишут, что это пройдет. — Я соврала тебе тогда, — говорит Цзянь Лань, не глядя на него. Фэн Синь хмурится. — О чем ты? — Я не учитель английского языка. Я веб-модель. Английский нужен мне лишь для того, чтобы понимать, что мне говорят иностранные клиенты. Помолчав, Фэн Синь отвечает: — Для меня это ничего не изменило. Цзянь Лань поворачивает к нему голову и мягко улыбается: — Я знаю. Потому и сказала. К тому же я решила бросить. — Хорошо. — Да. Фэн Синь гладит ее ладонью между лопаток, и они вместе возвращаются в зал, где Ци Жун с Пэй Мином уже спорят, чья музыка круче, перекрикивая друг друга. Когда темнеет, все выходят на улицу. Ночь озаряет тысяча огней, и Фэн Синь невольно вспоминает тот фейерверк, на который смотрел у дверей школы, гадая, будет ли в его жизни еще когда-нибудь хоть какое-то хорошо, или он уже никогда не соберет ее из руин. Он переводит взгляд на людей, что его окружают. Се Лянь стоит, улыбаясь одними губами и глядя в небо. На его шее висит тонкий красный шарф, скрывая еще не до конца зажившие синяки. Рядом — Хуа Чэн, который по-прежнему носит на одном глазу черную повязку, напоминая пирата. Все в один момент решили, что ему так даже больше идет. Пэй Мин с открывшим рот Цоцо на руках. Цзянь Лань в смешных сапогах, которые велики ей размера на два — других в ресторане не нашли, а надевать стершие ноги в кровь туфли девушка наотрез отказалась. Жое с белыми волосами, собранными в смешной короткий хвост, чтобы не мешали. Выскочила на улицу в осеннюю ночь в одном тонком платье. Получит от Му Цина по шее, когда тот заметит. Ци Жун, крутящийся вокруг своей оси, чтобы уследить за всеми огоньками, которые взрываются по кругу то в одной, то в другой стороне. Мама Му Цина тоже здесь — стоит, приложив ладони к губам, и даже за ними видно ее улыбку. Хорошо, что она снова такая. Когда она прилетела первым же рейсом, едва открыли аэропорт, так плакала, что Му Цин начал рыдать вместе с ней, а Фэн Синь стоял за ними и не знал, куда ему провалиться, потому что его не было рядом с ее сыном, когда все случилось. И за это он еще не раз попросит у нее прощения. Они теперь живут вчетвером в том же доме, что и Се Лянь с Хуа Чэном, в съемной квартире на два этажа ниже, потому что жилье Му Цина, хоть и уцелело, слишком маленькое, чтобы туда могли поселиться все. И пока такая непривычно большая семья — все, чего Фэн Синю хочется. Пусть ночи и полны кошмаров, просыпаться утром под разговоры их родителей в гостиной приятно. Порой они с Му Цином долго лежат по утрам и слушают споры его матери и отца Фэн Синя по какой-нибудь ерунде, потому что кто-то что-то опять положил с непривычки не туда, и оно потерялось. Папа остался дома, но Фэн Синь привезет ему кучу фотографий. Никогда столько не делал, но теперь хотелось запечатлеть едва ли не каждый куст. И… Фэн Синь поворачивается к Му Цину и притягивает его к себе, пользуясь тем, что все заняты созерцанием полыхающего разноцветным пожаром ночного неба. Целует, надолго задерживаясь губами на губах, гладит по лицу, обнимает, ныряя носом за ворот его рубашки. — Люблю тебя. — М, — отзывается Му Цин, давая понять, что услышал. — Ты мне ничего не ответишь? — А должен? — Хотелось бы. Му Цин какое-то время молчит, положив ладони на его спину, но затем произносит едва слышное за громыханием фейерверка: — Потом. Фэн Синь усмехается, прижимаясь губами к его шее. Потом, так потом. Когда захочешь. Наедине, свернувшись в центре кровати, хотя по краям еще куча места, под светом ночника, который пока еще слишком страшно выключить. Когда и как только ты захочешь.