All for us.

labrinth — gangster.

Регулус вздохнул, качая головой. Руки дрожали, от чего блистерная упаковка маггловских таблеток ломано зашуршала. Фольга на упаковке изрядно истерлась, утрачивая возможность понимания что это за таблетки. Он направил пачку на свет, нервно разглядывая дрожащие капсулы, прячущиеся за тонким слоем пластика. Звук драже, бьющегося об упаковку вызвал у него приступ гнева, заставляя шумно выдохнуть, комкая в руке квадратную фольгированную пластинку, отозвавшуюся в ладони давящей резью. Он ненавидел свою семью, ненавидел себя и ненавидел место, в котором придется учиться еще два года. Он ненавидел вечно мямлящего отца, неуравновешенную мать-истеричку, брата-идиота и всех остальных родственников. Но больше всего он ненавидел себя, самого себя, Регулуса, пай-мальчика, образцового, мать его, сына. Ненавидел за уродливо-слащавую кротость, которая липкой слизью тянулась за ним на протяжении всей его жизни. Юноша неопределенно дернулся, глазами, горящими ненавистью, смотря в свое отражение, видя в нем бешено вращающиеся глаза и капельки пота, стекающие по бледному лицу, подсвеченному противным теплым светом. Оперевшись на жалобно скрипнувшую раковину, он прокашлялся, сплевывая набежавшие от тошноты слюни. Наследник, мать его, благороднейшего дома. Колеса поезда резво задребезжали, приводя его в еще большее бешенство. Он прорычал сквозь стиснутые зубы ругательства и отбросил от себя смятую упаковку таблеток, машинально протягивая руку к потайному карману форменного пиджака, как к спасательному кругу. Прохладная ткань подкладки легко защекотала кожу рук, но и этот жест экзистенции заставил его рукой снести все предметы, разложенные по периметру поездной раковины. Он одичало зарычал, срывая подкладку у пиджака и нетерпеливо вытаскивая прозрачный пакетик с белой субстанцией. Он вздрогнул. Один вид, один только вид заставлял его трепетно трястись, чуть ли не высовывая язык, словно послушный песик перед своим хозяином. — Блять, — просипел юноша, морщась. По телу прошлась волна теплой дрожи. Нос отчаянно защекотало. Он облизнул иссохшие губы, кончиком языка раздражая ранки на поверхности губы, надавливая на них с силой и вызывая приступ удовольствия от боли. Иногда ему становилось хорошо. Но сейчас ему хотелось блевануть себе прямо под ноги, лишь бы не терпеть противный грязно-желтый свет, источаемый старой потрескавшейся лампой. Он взвыл, борясь с желанием разгромить крохотное пространство туалета Хогвартс-экспресса. Он резко поднял голову, впиваясь глазами в грязное туалетное зеркало, заляпанное пыльными разводами, и захохотал, прикладываясь лбом к ледяной поверхности стекла. Регулус Блэк до жути ненавидел себя, но больше всего он ненавидел мании. Выйдя из туалета, он скроет заклинанием красные глаза и раздражение вокруг ноздрей, поправит на себе мантию, ценой в пару тысяч галлеонов, и нацепит на лицо привычную дежурную ухмылку. Он ненавидел брата, а значит ненавидел Поттера, потому что так надо было. Потому что так ему диктовало сознание. Потому что Поттер — враг. Он предатель, он магглолюб, он разгильдяй и пьяница, прям как его, Регулуса, брат. Он гриффиндорец, в конце концов. Блэк вышел в коридор, сталкиваясь с Поттером взглядами и заносчиво ухмыльнулся, вызывая у Поттера порыв заехать ему, Регулусу, по его аристократичной роже, потому что так надо было. Потому что так Поттеру диктовало сознание. Потому что Блэк предатель, магглоненавистник, пай-мальчик, староста и педантичная ханжа, почти как его, Джеймса, девушка. Он слизеринец, в конце концов. Регулус лениво отвел глаза от гриффиндорца, совершая медленные движения то ли от невозможности контролировать свое тело, то ли нарочно, от желания выбесить вечно энергичного Поттера, двигающегося как заведенный мешок с костями. Весь Поттер был сделан из углов и резких линий. А Блэки терпеть не могли резкость. Регулус дернул рукой под мантией, заставляя тяжелую дверь купе отъехать Поттеру в плечо, от чего тот вылетел обратно в проход, спиной срывая занавески, держащиеся на одном только честном слове. — Мразь, — слышится ему в спину. Он оборачивается в последний раз, наблюдая как Поттер в отвращением сплевывает, прожигая Блэка взглядом карих глаз. Какой-то еще трезвой частью мозга Блэк чувствует, как его подхватывают чьи-то руки, различает в тускло освещенном купе лицо вечно накуренного Барти и его рыжую шевелюру. В угол по обыкновению забился младший Лестрейндж, курящий вонючие маггловские сигареты. Регулус почувствовал очередной накат тошноты, потому как в их купе смешался запах перегара Рабастана и его же табачного дыма, запах травы, неизменно преследовавший Крауча, и еле уловимый парфюм Паркинсон. Его стошнило аккурат на дорогие чищенные ботинки. — Где он так наклюкался, — он перестает различать голоса, проваливаясь в транс, угождая самому себе и мыслям, роящимся до этого в голове, а ныне расползающимся, будто кто-то снимает у него перед глазами толстый слой паутины. Регулус почти не осознает, что его переводят в горизонтальное положение и тупо улыбается, довольный тем, что Поттеру хоть на миг, но стало больно. Ему мерещится мать, как обычно орущая, молчащий в тряпочку отец, капризно сморщивающееся лицо маленького Сириуса и сиськи обеих Паркинсон, мерещится как тринадцатилетний Поттер разбивает ему губу, следом мерещится его грязнокровная подстилка Эванс с ее надоедливыми рыжими волосами и сразу же визжащая Белла, кидающая Аваду в рыжего котенка. В ушах резко слышится свист, перекрывающий все окружающие его звуки. Он глубоко вдыхает, и улыбается, потому что знает, что занимается этим ради одного единственного вдоха полной грудью. Блэка опять тошнит, из-за чего Рабастан морщится и открывает форточку, чтобы хоть как-то проветрить купе. С глаз Барти — удивительно — пропадает покраснение и взгляд его проясняется, выражая все его недовольство бытием. — Ну ты еблан, — Лестрейндж опять закуривает, выдыхая горячий дым в холодный шотландский воздух за окном. Пока Крауч-младший орудует своей волшебной палочкой — а кому как не Лестрейнджу знать, как он это делает — Блэк преспокойно отрубается, свесив голову с сидения. — Урод моральный, — продолжает Рабастан, нахально пиная голову Регулуса обратно на сидение. Он садится подле Крауча, который спешит опять накуриться, ведь другие состояния ему чужды, и собственнически кладет ладонь на его бедро. Спать с сыном Министра оказалось чуть интереснее, чем Лестрейндж себе представлял, вероятно, из-за непостоянности этого самого сыночка. У него, Рабастана, не было такого тотального контроля, как у Рудольфуса. Родителям просто было лень возиться и воспитывать еще одного дотошно-чистокровного выродка. Сколько он себя помнит, он всегда был предоставлен самому себе. Даже домовики с какой-то неохотой помогали пятилетнему мальчику что-то сделать. Он был ненужным. И если поначалу Рабастан ночи напролёт плакал, обнимая свои колени, то потом, ночью первого сентября семьдесят шестого года, он встретил в коридоре Крауча и понял, что он не ненужный. Он свободный. Возле купе, как бы невзначай, остановилась младшая Паркинсон, ослабляя на себе давление верхних пуговиц рубашки и кидая на парней обжигающий взгляд болотных глаз. Барти криво ей улыбается, светя влажными красными глазами, пока Рабастан сжимает его бедро. Лестрейнджу, по правде сказать, были крайне безразличны заискивания Паркинсон перед их компанией. У него ведь был Крауч, который оказался шлюхой похлеще этой пятикурсницы. Регулус несвязно бурчит сквозь сон, пачкая слюнями ворот рубашки. Барти кривится, потирая изящные запястья. На его руки ложится грубая ладонь Лестрейнджа, призывающая успокоиться — Барти сложно переносил отходы Блэка, нещадно блюющего и орущего благим матом на каждого желающего помочь. Потом Регулус уходил к себе в комнату и надрывно рыдал, кидая в стену все, что под руку попадалось так, что Рудольфус в соседней комнате отвлекался от старшей Паркинсон и шел вытряхивать из наследника благороднейшего и древнейшего рода все дерьмо. На утро Блэк просыпался со сменой фазы и отвлекался от порчи своего здоровья на неопределённое время, не смея попадаться кому-либо на глаза и пропуская половину тренировок по квиддичу. Все время он проводил в своей комнате, бездумно лежа на постели, принимая от однокурсников еду и забываясь во сне. А потом все начиналось по новой. Одним утром Блэк вскакивал с постели взбудораженный и возбужденный до предела, набивал свой прямой аристократичный нос отменным кокаином, цапался с Поттером, явно желающим его скорейшей кончины, а в перерывах трахал Забини или одну из сестер Паркинсон. Блэк не мог думать, носился по Хогвартсу в бреду, влипая в потасовки с братом, и бесконечно много матерился, агрессивно шипя на окружающих, словно подхвативший бешенство подранный уличный кот. Барти вздохнул, сминая руку Рабастана. Лестрейндж был одним из его более менее постоянных партнёров. Он мог сказать, что они встречались, совершенно точно встречались — свободные отношения или какой-то еще маггловский лепет. Он и сам не знал причину такой своей непостоянности, предпочитая курить траву и отмалчиваться, боясь пробовать нечто более сильное, например, то, что употреблял Регулус. Его, Барти, уважали на факультете и ненавидели одновременно — сын Министра магии, ярого защитника магглорожденных, отличник и староста. Затем шли «самая настоящая потаскуха», «подлая змееподобная падаль» и «почти телка». Барти воспитывался матерью, даже внешностью будучи копией миссис Крауч, всегда брал с нее пример, невольно отторгая отца. Он вырос бы неплохим человеком, сильным магом, политиком, вероятно, если бы не его отец. Будь что будет, Барти затянуло в водоворот жизни «золотой молодежи» их факультета, которая прожигала свои жизни в струях дорого шампанского, наркотиках и золотых украшениях. Они устраивали вечеринки, на которые стремились попасть все, напивались и упарывались, а потом по очереди трахали Забини, которой все поделом, лишь бы дарили дорогие блестящие цацки. Он прекрасно помнит свою первую такую вечеринку, когда его, феминного мальчика-невротика, рисующего картины и носящего мамин шарф, волей рока, олицетворенного треклятым Регулусом Блэком, затащили в эпицентр пьянки. Тогда еще он увидел Беллатрису Блэк, жгучую фанатичную брюнетку, отрешенную, единственную адекватную в этой компании Андромеду и миловидную Нарциссу, смущенно топчущуюся возле старшей сестры. Его тогда выставил на посмешище Люциус Малфой, а Эван Розье, будучи пьяным в стельку, решил защитить «бедного министерского мальчишку». Барти было четырнадцать в тот год и он мужественно вытерпел защиту Розье, который всегда просил что-то сделать взамен. На следующий год Крауч-младший вернулся неожиданно спокойным, в том же шарфе и с черной подводкой на слезящихся глазах. Он подошел к Блэку и пожал его руку, не замечая Рабастана. А в тот же вечер лег с Лестрейнджем в одну постель. Еще Барти ненавидел Поттера и старшего Блэка. Несомненно, он также ненавидел и мохнатого Люпина и крысеныша Петтигрю. Казалось, что эти четверо балбесов мешают всему Хогвартсу, пока каждый профессор считает своим долгом боготворить Поттера или Блэка. Эти двое ураганом носились по школе, паразитируя всех и каждого, включая старые исполинские гобелены и доспехи. Весь слизерин бесили эти Поттер и Блэк. Старший Блэк, предавший свою семью, буквально озверевший после пары лет пребывания на Гриффиндоре. Старший Блэк, который был самым настоящим пьяницей и бабником, старший Блэк, который при любой возможности пытался насолить младшему Блэку. Старший Блэк, который писклявым голосом пародировал Барти и неприличным жестом шлепал кулаком о ладонь, следовало ему заметить Рабастана и Барти вместе. И Поттер. Урод Поттер, такой же предатель и магглолюб. Неуязвимый болван с шилом в заднице. Поддакивал вечно Блэку и плевался на Регулуса всей своей праведной гриффиндорской желчью. А еще с малых лет носился за рыжей грязнокровкой Эванс, которая под конец их пребывания в Хогвартсе соизволила таки наконец раздвинуть перед Поттером ноги. Барти проследил за встающим Регулусом и прикрыл глаза, ожидая поток брани. И ожидания его подтвердились настолько, что пришлось закрыть уши ровно до того момента, пока из соседнего купе не вышел злой Рудольфус и не припечатал Блэка к дверце купе, встряхивая. Оттуда же вышли сразу две Паркинсон с растрепанными волосами и вечно скучающий белобрысый Яксли. — Ну и свинья же ты, Регулус, — игриво отозвалась Патриция, хватаясь за руку старшей сестры. Взгляд ее густо накрашенных глаз очертил короткую линию от глаз до губ Барти, который сей час же ей подмигнул, схватывая от Лестрейнджа ощутимый шлепок по заднице. — Я повторяю тебе хер знает в какой раз: еще одно такое проишествие и ты вылетишь на полном ходу поезда, — прошипел Рудольфус Блэку в расслабленное лицо и оттолкнул его от себя. Яксли задумчиво покачал головой и прошел дальше по вагону, подцепляя руку старшей Паркинсон, которая словно покорная овечка поплелась за ним. Барти фыркнул, с презрением смотря, как компания Поттера повылезала из своего пропитавшегося магглами купе, услышав шум. Блэк-старший с улыбкой шлепнул ладонью о кулак, кивая в сторону Рабастана. Петтигрю как мешающаяся крыса мельтешил у них под ногами, что выглядело комично, учитывая его рост. Люпин и Эванс — незаменимые старосты Гриффиндора стояли уже в школьной форме и со своими значками, строго взирая на слизеринскую молодежь. Эванс открыла рот, хмуря брови и собираясь утихомирить их. — Рот прикрой, — послышалось со стороны оклемавшегося Блэка. Он насмешливо осмотрел дернувшегося Поттера, который следил за каждым его движением и явно намеревался не убить его, так ощутимо покалечить. — Расходимся, — послышался низкий голос Забини, вышедшей из разделяющего их купе. Поттер, обняв Эванс, в последний раз кинул взгляд на Регулуса, натыкаясь на безразлично оглядывающие интерьер серые глаза.