В чём измеряется нежность?

Паук притаился в углу голодным свирепым чудовищем. Его кривоватые мохнатые лапы — дрожащие жаждущие руки — тянулись к ней через всю комнату. В темноте на безобразной морде сверкнули дьявольские глаза, тусклый свет из окна выхватил чернильные усы... Хорошо бы навсегда позабыть эти красивые усы, пахнущие табаком и вишней! Мария укрыла голову одеялом. Пуховый свод над макушкой стал её мягкой крепостью. С тонкими стенами. Очень тонкими. Безнадёжно, невыносимо тонкими. Подтянула расцарапанные колени к животу, сжалась в комок и чуть слышно заскулила, ожидая в каждой приближающейся секунде катастрофу. Тишина. Девочка тихонько выглянула из-за краешка одеяла и уставилась в противоположный конец комнаты. Груда сваленных на стуле у шкафа вещей грозила превратиться в чёрную жижу-монстра, как в старых ужастиках. Её внушительная тень растеклась по стене, ещё мгновение — сцапает за худенькие лодыжки, утащит во мрак и с хрустом сожрёт. По монстру на стуле чудесным спасительным светом перекатился неуклюжий огонёк от фар проехавшего автомобиля. Вздох облегчения. Это ненадолго. Ведь паук никуда не ушёл. И не уйдёт. Он вечно будет голоден. Он вечно будет желать её украсть. Проклятые усы над проклятыми красивыми губами! Застенчиво беззастенчивые руки... Чтоб им сгинуть навсегда! Слёзы обожгли ей щёки, наволочка под ухом стала сырой и противной. Никто не придёт. Никто не спасёт её от мерзких мохнатых паучьих лап. Папа и мама давно уже спят, последний праздничный гул стих больше часа назад, умолк говорливый телевизор, бытовые приборы дремали, лишь старая стиральная машина громко храпела в подвале, пытаясь переварить режим полоскания. Мария осторожно высунула кончик пальца ноги из-под одеяла — тихо-тихо, неторопливо: паук мог заметить любое резкое движение. Гибко и ловко сползла на пол и замерла, уставившись на груду-монстра: теперь она не казалась такой уж и страшной, но нужно быть начеку. Раз, два, три… Нервный выдох, шмыгнула носом, утёрла его влажный кончик тыльной стороной ладони и сиганула в сторону открытого окна. Пара-тройка отточенных движений, и вот она уже на ладони холодной улицы. Пожелтевшие, почти голые деревья охраняли ночной покой, студёный ветер трепал обнажённые ветви, перекатывался упругой рябью на поверхности серебристых луж, отражающих лунный свет. Оборачиваться нельзя — паук открыл на неё охоту. Позабыть бы навсегда эти руки! Этот стыд… Лёгкий мороз кусал за мокрые щёки, колыхал спутавшиеся светлые пряди, пальцы ног начинали коченеть. Страх резал внутренности, вгрызался под кожу, подгонял незримой жилистой ручищей. «Если я заберусь наверх, паук не достанет меня», — решила Мария, приметив вдоль дороги вереницу хлипких бараков, будто бы приклеенных друг к другу: в паре кварталов отсюда строили новый торговый центр, и рабочие временно ночевали здесь, чтобы быстрее добираться до объекта. Девочка без раздумий взобралась по холодному скользкому стволу дерева, растущего у крайнего домишки, и перебралась на металлическую покатую кровлю. Скорее! Скорее бежать! Он сейчас догонит! Сцапает! Проглотит! Прыгнула на другую крышу, ойкнула, потёрла ушибленную пятку и помчала дальше. Третья, четвёртая, пятая, шестая крыши. Скоро они закончатся. Скоро паук схватит её. Обрыв. Испуганный визг отчаяния. Зажмурилась посильнее, чтобы не видеть своей кончины. Приземлилась в чьи-то крепкие руки, в незнакомые мягкие объятия. — Я поймал! Я держу тебя! Всё хорошо, ты в безопасности. — Ласковый и взволнованный голос, льющийся не иначе как откуда-то с небес. Может, это ангел-хранитель? Спас её, свою непутёвую подопечную. Не разлепляя век, Мария молчала и лишь спустя несколько секунд осознала, что так крепко сцепила пальчики в замок на шее своего ангела, что мышцы налились свинцовой болью. Медленно открыла глаза и посмотрела вдаль, туда, где тень паука трусливо отступала во мрак, унося с собой её страх и беспомощность. — Ты в порядке? — деликатно поинтересовался ангел, но ребёнок продолжал молчать. — Я из полиции, я отведу тебя домой. — Как хорошо, что ты пришёл ко мне. — Проигнорировав сказанное, Мари поёрзала подбородком по его плечу. — Паук боится тебя. — Паук? — Да, огромный и уродливый! — Она отстранилась и обратила к нему зарёванное, опухшее лицо: оно больше не было искажено тревогой, черты мгновенно разгладились, рот перестал дрожать, и в шустрых зрачках зажглось любопытство. С детской непринуждённостью чуть неуклюже убрала ему со лба под шапку каштановую прядь и коротко шмыгнула покрасневшим носом. — У тебя глаза совсем чёрные в темноте! — шепнула с преувеличенным удивлением. — При дневном свете они не такие ужасные, — ответил он, добродушно улыбаясь, — просто карие. — Нет, нет, нет! Они ни разу, нисколечко, ни капелюсечки не ужасные! — И театрально завертела головой. — Наверное, у ангелов они такими и должны быть. — Сомневаюсь, что ангелов берут работать в полицию. — Он искренно и тепло рассмеялся, затем опустил её на землю, снял с себя куртку, укутал девочку и вновь взял на руки. — Меня зовут Коннор, а тебя? — Мари. — Мари, я буду вынужден рассказать о случившемся твоим родителям… — Прошу, не говори им! — взмолилась она, сжав в кулачках ткань джемпера крупной вязки. — Папа будет злиться, он тоже полицейский. Он не поверит, что паук хотел меня схватить. — Я попрошу отца поговорить с тобой, только и всего, обещаю, он выслушает. Твоё ночное приключение могло плохо кончиться, если бы я вовремя не заметил тебя. Не следует убегать из дома в такой час. — Клянусь, я не хотела. Просто не знала, куда могу спрятаться, а паук тянул свои отвратительные лапы через всю комнату, он почти прикоснулся ко мне… Было так страшно. Я знала, что никто не поможет мне. Но он увидел тебя и ушёл. Неуёмный стук крохотного сердца и сбитое дыхание запустили в памяти Коннора череду воспоминаний пары минувших лет: это были долгие разговоры на кухне или перед мерцающим экраном телевизора. Если Хэнк крепко набирался любимым виски, он пускался в откровения о прошлом, в основном о сыне. Порой они могли переслушать почти все джазовые пластинки в доме и умолкнуть лишь к рассвету. Выхваченное воспоминание рисовало лейтенанта Андерсона, размахивающего опустевшим стаканом, в котором позвякивали кубики льда: — Коулу тогда вот-вот должно было стукнуть шесть, и к нему нагрянул обычный для его возраста недуг — одержимость «подкроватным монстром»... Щёлк-щёлк — подтаявшие льдинки ударились о стеклянные стенки. — Я мог дежурить чуть не целую ночь в его комнате. Не скажу, что особенно парился из-за этого, верил, что скоро всё закончится... — Хэнк уставился перед собой не моргая. — И однажды всё действительно закончилось... «Подкроватный монстр» — вывели в сознании Коннора нули и единицы. Он вдруг ясно и живо представил своего друга, браво сражающимся в комнате Марии с гигантским пауком. «Хэнку понравилась бы эта девчушка». Мария уловила зыбкую перемену в лице своего ангела — задумчивую угрюмость, залёгшую в опустившихся уголках губ. Всю дорогу к дому она изучала его черты, объятые бледным отсветом луны, что висела на чёрно-синем небосклоне. Земля лужаек у домов пахла сыростью и перегноем, этот запах убаюкивал, дарил безмятежность; ветер напевал колыбельные кронам деревьев; в промозглом воздухе растекались горячие завитки дыхания, выводя хрупкие, эфемерные узоры. «Вот бы эта дорога никогда не кончалась», — впадая в дрёму, мечтала Мария. Очутившись на пороге дома, она едва улавливала причитания матери и ругань отца, сменившуюся вскоре тихими упрёками. Спрятавшись за спиной своего ангела, она принялась канючить и отпираться от попыток родителей отвести её в спальню. — Паук может вернуться, папочка, он только Коннора боится! — Мари, давай я с тобой посижу? — Мать присела перед ней на корточки и обхватила ладонями холодные ручонки. — Вот увидишь, никакое чудище не явится, пока я рядом. — Мамочка, паук и тебя сожрёт, — задыхаясь от подступивших слёз, пролепетала она. — Мамочка, ну, разреши ему посидеть рядом, пока я не засну! — Детка, так нельзя. Ты ставишь Коннора в неудобное положение. — Всё в порядке, мэм. Ни о каких неудобствах нет и речи, я... — Прошу прощения за эту сцену, — вмешался отец и жестом пригласил гостя пойти за ним. — Поговорим с глазу на глаз, если вы не против? — Затем обернулся к жене: — Бетти, поставь, для гостя кофе. И у нас ещё осталось немного праздничного торта. — Благодарю, в этом нет необходимости. — Коннор виновато улыбнулся хозяевам дома и бросил в сторону Марии обеспокоенный, извиняющийся взгляд. «Пожалуйста», — беззвучно проговорила ему девочка одними лишь губами. Коннор отвернулся и прошёл вслед за её отцом в маленькую столовую. Он всё сделал правильно, но отчего-то чувствовал себя предателем. Мария капризно плюхнулась на диван в гостиной, обложила себя декоративными подушками и притихла. Ей не удалось разобрать, о чём говорили отец с гостем, но она чутко вслушивалась в речной плеск успокаивающего голоса своего ангела и вскоре крепко уснула. Спустя неделю он снова вёл её домой. Можно было бы назвать это забавным совпадением, но повода для веселья не было...       Хэнк ранние подъёмы не любил, Коннор это прекрасно знал; андроидам по утрам и будильник не нужен, чтобы без лишних компромиссов со временем и совестью начать новый день. Вчера вечером у Сумо закончился корм, и морить пса голодом он не собирался. Поднялся в семь утра, заправил диван в гостиной и заранее приготовил на завтрак для Хэнка яичницу с беконом. Коннор напрямую не говорил своему другу, что решил взять под контроль его здоровье, иначе рискнул бы нарваться на ураган протестов «не лезть нахрен со своей заботой». Поэтому он без лишних слов обязал себя готовкой домашней пищи, не позволяя Андерсону лишний раз заказывать в службах доставки калорийные «бомбы», которые добивали и без того посаженную алкоголем печень. Сумо сел рядом с пустой миской и грустно, с трогательной ненавязчивостью, как старичок, поглядывал на Коннора: дескать, я всё понимаю и не злюсь, но было бы славно сейчас набить брюхо. — Я ненадолго, дружок, — с утешением произнёс Коннор и потрепал пса за ухом, затем направился в коридор, быстро облачился в верхнюю одежду и вышел на улицу. В воздухе чувствовался ароматный морозец наступающей на пятки зимы, пожухлые замерзшие листья хрустели под подошвами ботинок. По безлюдным улицам изредка сновали такси и одинокие прохожие. Коннора очаровывала эта ранняя тишь и бледное, словно каждый день прощающееся, осеннее солнце, что едва касалось земли и уже почти не грело. Впереди показалась знакомая детская фигурка: стояла в чёрном платьице и безразмерном кардигане, в домашних тапочках, обхватив себя за плечи и уставившись в вышину. Мария Эванс, дата рождения: 15 июля 2031 года — моментально просканировал ребёнка Коннор. Он знал, почему она в чёрном и почему грустит. Несколько дней назад это было в новостях: андроид убил постороннего человека не на почве ненависти и видовой дискриминации. Бет Эванс стала случайной жертвой в перестрелке между полицией и андроидом, похитившим из магазина набор биокомпонентов. После мирной революции Маркуса и предоставления гражданских прав андроидам, «Киберлайф» не намеревалась обанкротиться и перезапустила производственный процесс, сделав приоритетом выпуск тириума и внутренних органов для замены в случае поломки. Одной из самых востребованных линеек стали различные продвинутые модификации, делающие структуру органов более приближенной к человеческой: невзирая на то, что по сути эти разработки делали андроидов более уязвимыми физически, они пользовались невероятным спросом. Андроиды мечтали быть «настоящими людьми», со всеми вытекающими последствиями, и бизнес не преминул этим воспользоваться. Цены на продукцию стали неприлично высоки: это была та плата за свободу, с которой приходилось считаться. Люди по-прежнему были хозяевами ресурсов и производства, они не собирались облегчать путь к преимуществу над собой для новой расы. Даже став свободными, многие андроиды остались либо у прежних владельцев «рабами с зарплатой», либо не у дел — безработными, которым ряд фирм отказывал в трудоустройстве без объективных причин. Последнее стало толчком роста криминальной деятельности: кражи биокомпонентов малоимущими андроидами стали обычным делом. Коннор дотронулся до виска, проверяя, прикрыт ли шапкой диод. Вряд ли девочке нужно знать, что он андроид, учитывая то, какие болезненные чувства она могла переживать. Медленно подошёл — она даже головы в его сторону не повернула, лишь дрожала и смотрела ввысь сухими глазами, казавшимися чересчур большими на бледном измождённом лице. Солнце скрылось за невесть откуда приплывшими хмурыми тучами, и, плавно кружась на безветрии, с неба посыпались хлопья первого снега. — Доброе утро, Мари, — произнёс он, чуть склонил голову набок. Девочка не отозвалась, наблюдая за парящими холодными пушинками. — Ты здесь одна? Мария с безразличием подалась вперёд и поймала ртом снежинку. — Это я, Коннор, помнишь неделю назад… — Агась, — бесцветно ответила она. — Я видел новости… о твоей маме. Мне очень жаль. — Мне почему-то кажется, что мама просто в гости ушла и ещё не вернулась. Здесь её школьная подруга живёт, миссис Уилкс. — Она кивнула на дом, что стоял за оградой. — Она частенько у неё допоздна сидела. Может, если я подольше здесь побуду, она выйдет, и мы вместе пойдём домой? Мария посмотрела на него с упрямым отчаянием, но на её лице не было никакой надежды: она понимала, что её ожидания напрасны. Это осознание выстрелило Коннору в висок. — Я опять из дома удрала. Там так душно и гадко. Родственники с папой сейчас, наверное, уже уехали на кладбище. Не хочу туда. Не хочу прощаться. Хочу, чтобы всё было как раньше… Там в гробу будто и не мама лежит, а кукла с резиновым лицом. — Казалось, что по её щеке должна была скатиться слеза, но глаза Марии по-прежнему были сухими, словно она выплакала все слёзы. — Кукла убила маму, — тихо, но с отчётливой злобой произнесла она. — Ты ненавидишь того андроида, который это сделал? Мария не ответила, боясь произнести это вслух, лишь её дыхание участилось и стало громче. Коннор опустился подле неё на одно колено, чтобы она могла видеть его лицо наравне со своим. — Никто не должен в твоём возрасте испытывать то, что сейчас испытываешь ты. Даже не могу себе представить, каково это. Но знаешь, я верю, что ты будешь сильной, даже если тебе будет казаться, что это не так и ты едва держишься. — Он внимательно изучал мельчайшие перемены в её настроении и всё надеялся уловить хоть крупицу облегчения. — Не знаю, увидимся ли мы ещё когда-нибудь, но, надеюсь, что мне всё-таки удастся увидеть и то, как ты улыбаешься. Лёд в её чертах треснул, и на губах заиграла невыносимо печальная улыбка, глаза наполнились влагой. Мария дёрнулась с места и со всей силы обняла его. Снежная пыль покрыла всю её лохматую голову, осела на вороте кардигана и на ворсистых тапках. Вдруг она резко отстранилась, упёршись ладонями ему в плечи: — А куда ты шёл? А можно с тобой? — роняя слёзы и гнусавя, промямлила она, утерев хлюпающий нос. — Ты заболеешь в тапочках по такому холоду. — Ну, можно мне с тобой? — протяжно выла Мари. — А потом сразу домой, честно-честно! — Ладно, — сдался Коннор, хоть и понимал, что затея не самая лучшая, но в данный момент это было единственным утешением для неё, — только пообещай мне, что больше не станешь убегать из дома раздетой и заставлять родных беспокоиться из-за этого? — Обещаю. Он согласно кивнул ей. Пока Мария радостно носилась вдоль стеллажей в зоомагазине, вызывая умилительную улыбку у пожилой кассирши, Коннора не единожды посещали мысли купить что-то для неё в кондитерской на обратной дороге, но нежелание поселить в её голове доверие к незнакомому «доброму дяде с конфеткой», которое однажды могло бы сыграть с ней злую шутку, отговорило его. — Какая чудесная доча у вас! — восхитилась старуха, приложив руки к груди. Коннор неловко улыбнулся на произнесённую реплику. «Ни у кого из таких, как я, не может быть по-настоящему своих детей», — нули и единицы сложили в его сознании непрошеную печаль. Он взглянул на свою спутницу, что застыла у крутящейся стойки с игрушками для кошек и гладила щёку хвостиком какого-то пушистого уродца, напоминающего мышь. «Бедный Сумо, наверное, уже совсем сник, пока я развожу по домам сбегающих детей, вместо того, чтобы наконец-то покормить его», — злился он на себя, но понимал, что не мог поступить иначе. — Мари! — окликнул он её у выхода. Шустрый бесёнок вынырнул из-за птичьих клеток и с хриплым криком «бум!» стукнулся лбом в спину Коннора. Не переставая улыбаться, открыл ей дверь и вышел следом. Снег уже перестал. Мария крепко взяла его за руку и притихла, принявшись разглядывать дома и деревья. Зябкий ноябрь 2040-го года покрыл улицы Детройта тонкой вуалью инея.