В чём измеряется нежность?

— Ты обещал, что мы сходим в кино. — Нет, милая, я сказал не так. Я сказал, э-э… я сказал «я подумаю об этом». Железного уговора не было. Мари, у меня скопилась куча бумажной работы, и я должен завоевать доверие нового начальства. Знаю, меня часто не будет допоздна, и для тебя это большой минус. Зато путь отсюда до дома гораздо короче, и ты сможешь легко найти меня, если вдруг что-то понадобится. — Мама не нарушила бы обещание. — Мари обиженно надулась и демонстративно повернула голову вбок. Роджер тяжело вздохнул. Трудно объяснить девятилетнему ребёнку, что на новом месте он должен показать себя, должен добиться уважения коллег. Даже во вред его отношениям с собственным ребёнком. Мистер Эванс был убеждён, что необходимо приносить в жертву что-то важное во имя достижения цели, иначе успеха не добиться. Правда, едва ли за сорок лет жизни он шёл к по-настоящему большим целям, оттого почившей супруге нередко казалось, что жертвы его несоразмерно высоки. Сам Роджер считал, что трезво оценивает свои возможности и не прыгает выше головы. Но ради своих «средних целей» он был готов отдать многое. — Добрый день, Роджер, — сзади раздался хриплый кашель. — Привет, Хэнк. Скажу, пока не забыл: Фаулер хотел тебя видеть. Он с утра в хорошем настроении, говорит вы с Коннором повязали того лысого ушлёпка, что толкал «красный лёд» местной школоте. Мои поздравления. — Отец улыбнулся добродушной, но, как показалось Марии, заискивающей улыбкой. — Коннор здесь работает? — радостно выпучив глазёнки, спросила Мари в полной уверенности, что речь идёт именно о «её» Конноре. — Хах, ты что, знаешь Коннора, малявка? — с задоринкой полюбопытствовал Хэнк. — Коннор спас меня от чудовищного паука, который гнался за мной, он мой друг. — Вот как? Мне он не рассказывал о своих похождениях с гномами в Лихолесье¹. — Это долгая ноябрьская история. — Роджер махнул рукой и издал тугой смешок. — Он просто пару раз возвращал Мари домой, когда она убегала по каким-то своим выдуманным причинам. Дети частенько что-нибудь придумывают. — Я уже не в том возрасте, чтобы выдумывать: огромный паук был в моей комнате, я не лгу! — возмутилась она с ужасом и обидой, затем взглянула на отца, жалобно сведя брови. — Ладно, Роджер, спасибо, пойду загляну к Джеффри. — Андерсон поспешил удалиться, не желая вмешиваться в чужие семейные проблемы. — Мистер Андерсон! — позвала лейтенанта Мария, когда тот уже взялся за ручку стеклянной двери кабинета шефа. — Скажите, а Коннор… он придёт сегодня в участок? — Этого точно не знаю, девочка. — В его голосе прозвучали ласковые ноты. — Он с утра пораньше ускакал проверять зацепку по новому делу, а уж когда вернётся… Неопределённо развёл руками и вошёл внутрь. Мари обернулась к отцу и посмурнела. — Сплошная скука. Опять, — со вздохом пробормотала она и разочарованно повела носком сапожка. — Я договорился с дядей Робом, он заберёт тебя к себе до вечера. Можешь развести его на сладости и развлечения. — Роджер заговорщически подмигнул дочери. — Я не хочу ехать к дяде Робу, — просто и честно ответила Мария, насупив нос, и принялась указательным пальцем качать брелок на своём рюкзаке. — Он скучный старпёр и вечно говорит странными занудными словами. — Мари, дядя Роб очень любит тебя. — Да знаю я, знаю. Просто с ним скучно и неловко. Совершенно не о чем поговорить. — И откуда в тебе такая нелюдимость? Мы и андроида в доме никогда не держали, пусть я и настаивал. — Он погрузился в воспоминания против воли. — Вот маме совсем не нравилась эта идея. А я думаю, что, наверное, и зря. Меньше хлопот по дому. Но теперь-то уж ладно, я поздно спохватился тут жалеть об упущенных возможностях. — Пап, я не нелюдимая. Просто дядя Роб зануда. — У тебя всё равно нет выбора: он мой кузен и твоя родня, нужно быть терпимее и добрее к своим. — Роджер проводил дочь к своему рабочему месту и выкатил обитое чёрной тканью кресло с белой эмблемой полиции Детройта. — Он подъедет примерно через полчаса, посиди пока тут, а мне в архив надо. — Поцеловал её в светлую макушку и ушёл. Унылое ожидание. Вокруг гудение ламп и мониторов, копы попивают кофе на рабочих местах, перекидываются сальными шутками: эти шутки кажутся Марии единственным забавным и ободряющим за этот день; Хэнк Андерсон и Джеффри Фаулер гогочут в кабинете капитана чуть не надрывая животы, и Мари так нравится этот искренний смех — она невольно улыбается, будто понимает, о чём речь. Она бы хотела быть там, в том кабинете — взрослой и понимающей соль шуток, чувствовать себя нужной и полезной. В детском теле слишком тесно. Вот бы вылезти из кожи и убежать. Куда угодно. Куда захочется. В мышцах начало расти напряжение. Паук где-то рядом. Крадётся по коридорам, неустанно ищет её. Мохнатые мерзкие лапки шлёпают по начищенному полу. Мария задержала дыхание и зажмурилась, понимая своё бессилие. «Да у Фаулера твой приятель, ржут как две старые обезьяны», — молодцеватый гортанный хохот прорезал жужжание электроники. «Спасибо, Гэвин», — ответил голос её ангела. Мария шумно выдохнула и повернулась в кресле, чтобы поймать взглядом знакомую фигуру, но перед ней возник статный человек в тёмно-сером пальто и чёрных кожаных перчатках. Елейно улыбнулся и грациозно наклонился, влажно поцеловав девочку в щёку. — Здравствуй, Мария. Я так соскучился по моей любимой девочке. — Дядя опустился на корточки подле неё гибким движением. — Папы нет что ли? — В архив ушёл. — А-а-а, — с наигранной важностью протянул он. Затем достал из-за пазухи нарядную куклу со стильной причёской. Мария не обратила внимания на протянутый подарок, с волнением глядя куда-то через плечо господина в пальто. Её глаза внимательно изучали то, на что были нацелены, будто охотились. — Это тебе. — Роберт коснулся куклой её плеча, пытаясь привлечь внимание ребёнка. Мари без видимого восторга приняла подарок, флегматично приподняла прядь роскошных блестящих волос пластмассовой красавицы и с равнодушием положила её на колени, продолжая свою «охоту». — Тебе не нравится? — Он ощутил укол разочарования. — Я уже год не играю в куклы, дядя Роб. «Пару тестов сделал на месте, остальное отправил в лабораторию», — умные карие глаза бойко скользнули в сторону Марии, но на лице Коннора не отразилось каких-либо особенных эмоций. «Терпеть не могу эти твои «тесты на месте», блевать хочется», — проворчал в ответ закрывающий за собой стеклянную дверь Андерсон. — Больше не играешь? Ну, да, да, конечно… стоило бы заметить... — Роб виновато потёр кончиками пальцев лоб. — Я помню, ты их обожала. Она ему не отвечала, лишь кисло поджала губы. Роберт трепетно положил ладони на колени Марии, разглядывая причудливый узор её зелёных колготок. — Вы с папой в кино собирались? Может, всё-таки съездим, м? Или ты уже не хочешь? Мари посмотрела на потолок, где мотыльками с пёстрыми крылышками порхали её мечты о побеге. Скука становилась невыносимой. Как только она опустила голову, вновь встретилась взглядом с Коннором и, не теряя больше ни секунды, произнесла беззвучно, как в ту ночь, в которую его встретила: «Забери меня отсюда». Коннор нахмурился, вглядываясь в лицо девочки, и прокрутил в памяти запись только что увиденного. Сознание за долю секунды реконструировало сказанное по движению губ. «Она напугана? Этот человек ей чужой? Почему она просит о помощи?» — спросил он себя и отстал от Хэнка, медленно двинувшись в сторону Марии. — Ладно, вставай, по дороге что-нибудь придумаем, — сдался Роберт и поднялся с корточек, брезгливо отряхнув полы своего пальто. Мария с неохотой повиновалась и поднялась с места, взяла подаренную куклу за ноги и стала небрежно раскачивать её из стороны в сторону, зашагав к выходу с театрально обречённым видом. Человек в пальто повернулся, и его лицо наконец-то можно было просканировать. Он тоже оказался Эвансом, а значит, приходился Мари кем-то из родственников. Коннор остановился на полпути и мотнул головой, осознав нерациональность своего порыва, вызванного страхом за чужую безопасность. — Эй, сынок, ты чего там застрял? — окликнул его Хэнк. — Может, двинем куда-нибудь пообедать? Я бы сейчас умял пару бургеров Гэри и картошку: работать на голодный желудок не охота. Спонтанные налёты Хэнка на «Chicken Feed» изрядно портили грандиозные планы Коннора по контролю за рационом лейтенанта, но отговаривать его всё равно было бы бессмысленной затеей, так что приходилось мириться со слабостями близкого человека и не превращать свои добрые намерения в абсурд. Коннор учился быть живым каждый день своего нового пути. Зачастую это означало позволить спонтанности владеть ситуацией, отдать предпочтение вопросам, а не заблаговременному анализированию. «Это ещё одна важная составляющая человечности: нести бремя незнания, кропотливого труда, чтобы что-то выяснить. Суть не только в том, что ты обрёл способность мыслить самостоятельно», — объяснял ему Хэнк. В пору, когда Коннор не имел полной власти над собственной волей, он просто знал о людских несовершенствах, адаптировался к ним и помогал ликвидировать их последствия, теперь же — должен был с ними жить и принимать. Вещи не то чтобы кардинально разные на практике, но непохожие по существу. Ныне у Коннора было своё мнение об этих явлениях и палитра связанных с ними негативных эмоций. Он злился, если Хэнк налегал на спиртное, опаздывал на работу, игнорировал адекватные инструкции, забывал о важных мелочах. Злился, потому что это мешало ему, а не потому, что отражалось на благополучии человеческого рода. Однажды он поделился этими чувствами с Андерсоном и ожидал потока ворчливых возражений, но тот лишь остановил на нём задумчивый взгляд и оптимистично опустил уголки губ: «Что ж, так даже лучше. Все люди — эгоисты». Но куда более странным было то, что в один из тёплых вечеров лета 2039-го года он принёс ему бумаги об усыновлении взрослого. Тогда Хэнк пофигистично констатировал, что это не из сентиментальных соображений, а полностью прагматичное решение, чтобы Коннор не жил в его доме в качестве «бездомной машины», а имел «хоть какой-нибудь юридический статус и место в обществе». Вместе с ролью сына ему досталась и фамилия Андерсон. Теперь он стал частью семьи — простого и огромного понятия. Самого важного для любого человека. Прагматично — вне всякого сомнения, однако с тех пор в активный лексикон Хэнка прочно вошло обращение «сынок», потеснив все прочие. Считал ли он своего новоиспечённого сына заменой Коулу? С присущей машине рациональностью, Коннор понимал, что отчасти так и было, но чувства подсказывали ему и то, что эта причина вовсе не главная, а лишь составляющая сложного комплекса переживаний. Вскоре он понял ещё одну вещь: человек Хэнк прощал и ему — андроиду Коннору — особенности его искусственной природы. Постепенно, сражаясь с ленью и местами нежеланием, Андерсон подстраивал свой быт под нового члена семьи, закрывал глаза на его склонность к постоянному поиску причин и логики там, где в мире людей у них не обязательно есть место — прощал несовершенства совершенства Коннора. Сам Коннор впоследствии стал много рефлексировать над этим внутренним открытием, и временами его охватывали страдания. Они устраивали в программе хаос и беспорядок, они терзали нули и единицы не предписанными электрическими импульсами. Почему-то именно теперь, на пике становления человеком он говорил себе: «Но ведь я по-прежнему машина. Машина. И ничто не изменит этого. Никакой программный сбой не позволит мне ощутить на своей шкуре бренность человеческого бытия. Андроиды свободны и живут так, как пожелают. Но мы лишь имитируем эти тонкие, неуловимые оттенки подлинной человечности, нам необходимо верить, что она у нас есть. Иначе наше существование вновь лишится всякого смысла». Острота этих страданий напомнила о себе, когда он шёл в морозное ноябрьское утро до зоомагазина с грустной девчушкой, у которой на днях андроид пристрелил самого родного человека. Коннор никак не мог выбросить из головы стыд перед Марией за то, кем он являлся, за вынужденную ложь. «Заметила ли она мой диод, пока сидела в участке? — всё думал он, разглядывая из автомобильного окна унылые стены старых построек Детройта и апрельский дождь под рёв одной из любимых песен Хэнка. — Разочаруется ли, если узнает, кто я такой? Кто угодно на её месте не пожелал бы больше и знать меня… Пожалуй, я чересчур беспокоюсь о том, что подумает человек, с которым я не близок и с которым едва ли буду дальше общаться. Хотя эта штуковина всё равно ненужный атрибут моего облика, обыкновенная привычка, лучше избавиться от неё сегодня же вечером». Он себе не лгал, не брал на слабо, вести с собой такие игры казалось пустой тратой времени, и Коннор действительно извлёк диод в ванной комнате в тот же вечер, пока Хэнк заканчивал с ужином. Его отражение осталось прежним: тот же нос, тот же рот, те же брови и глаза. Словно ничего не изменилось. Голубой кружок света покинутой сиротой скатился на дно раковины. Коннор осторожно поднял его большим и указательным пальцами, рассмотрел на прощание и бросил в белый выдвижной ящик. Вернулся на кухню к Хэнку, налил свежей воды Сумо и направился в гостиную, но поймал на себе оценивающий взгляд Андерсона и остановился. — И зачем? — насупившись, проворчал Хэнк, вытирая губы салфеткой. — Ты про диод? — Коннор потянулся пальцами к виску. — Решил, что он мне больше не нужен. — С чего вдруг? Два года не заморачивался над своей «светяшкой», а тут взял и отковырял втихую. Что-то случилось? В голове лейтенанта раскинулись мириады вариантов: от унижений паршивца Гэвина до различных событий, которые могли вызвать в Конноре чувство вины или неполноценности. От его взгляда не ускользнуло и то, что тот с неуверенностью обдумывал ответ. — Ничего не случилось. Хотя… здесь нужен другой ответ, — с машинной обстоятельностью поправил он себя. — События последних двух лет изменили мир, и я чувствую, что это неизбежно повлекло изменения и внутри меня. — Ты стесняешься что ли этой штуки? — в лоб атаковал Хэнк, потому как ему уже было знакомо это уклончивое соскакивание на протокольную приторность, за которой Коннор по рабской привычке прятал подлинные чувства. — Уж не представляю, чем там андроиды глушат душевные муки, но люди пичкают себя бухлом, дурью, вредной жрачкой или одноразовым сексом; я по себе знаю, что тянуть это дерьмо в одиночку не лучшая идея. — Он громко выдохнул с надутыми щеками, умеряя свой пыл. — Я всё вёл к тому, что не хочу, чтобы ты занимался молчаливым саморазрушением. Ты можешь мне рассказать, если тебя что-то тревожит. «Но сам-то ты редко делишься со мной собственными тревогами, предпочитаешь выглядеть суперменом», — Коннор не озвучил своего упрёка и не заметил, как его руки сжались в кулаки. — Твоё беспокойство напрасно. Просто я думаю, что диод — пережиток прошлого, для нас он символ несвободы, поэтому лучше его убрать. Знаю, решение выглядит несвоевременным, — Коннор мягко улыбнулся, — и поэтому кажется странным. Но всё хорошо. Брови Хэнка по-прежнему были нахмурены, а в глазах плескалось недоверие, он неопределённо хмыкнул и понёс свою посуду к раковине. «Его это не убедило», — без сомнений решил Коннор, провожая взглядом опущенные плечи Андерсона.