В чём измеряется нежность?

Жизнь теряла для Роберта вкус с каждым годом всё сильнее. Образ Бет Флетчер стирался из памяти, вопреки отчаянному желанию его удержать: нежный голос становился душераздирающей мелодией со старых пластинок, в её смешные истории вплетались его собственные выдумки, кровь с девчачьих разодранных коленок перемещалась к локтям, а тот глупый мальчик с задней парты, который кидал бумажки в её косы, превращался из Генри в Джейка. Лишь её влажные поцелуи у балюстрады второго этажа всё также имели сладковатый вкус мятной жвачки. Им было по двенадцать, а за окном благоухали июньские цветы, посаженные его матерью. «Т-с, это будет нашим секретом, Роб», — приложила указательный пальчик к пылающим от поцелуев губам… Бет Флетчер. Однажды она станет Эванс, как он и мечтал. Но миссис Роджер Эванс — чего он боялся сильнее смерти. У кузена не было и крупицы красоты, остроумия, образованности и обаяния Роберта, за один танец с которым на школьной вечеринке одноклассницы были готовы выцарапать друг другу глаза: он всегда был любимцем девушек. Но с тех пор, как Роджер и Бет влюбились друг в друга, жизнь стала казаться Робу убогой подделкой. Он мог посвятить её искусству или активному участию в управлении мебельной компанией, чей контрольный пакет акций достался ему по наследству от родителей, но растратил эту жизнь на ожидание. Время неслось, как скоростной поезд, события стремительно меняли мир. А в его бесплодных мечтах им с Бет по-прежнему оставалось двенадцать, она всё ещё была озорной девчушкой с шелковистыми косами до поясницы. Роберт был не в силах вернуть прошлое, но прошлое само вернулось к нему… Шестнадцатое ноября — дата, выжженная в подкорке: день рождения дорогой Бет. Роберта всегда бесило, что Роджер, этот подонок, укравший его счастье, зовёт её Бетти, словно уменьшает до размера насекомого её божественный образ. Они так редко виделись с рокового вечера празднования свадьбы, но Роб намеревался исправить десять лет отчуждённости и холодности. Он простил Бет её неправильный выбор, её глупость. Купил в подарок жемчужное ожерелье — самое неприлично дорогое из всех, что были выложены на витрине: плевать, если это ударит по самолюбию её муженька. Ноги тряслись, когда он надавил на звонок, сердце намеревалось продырявить грудную клетку. Щёлк, щёлк — и дверь открылась. По телу разлились блаженное тепло и избавление. Ласковая шкодливая улыбочка пухлых искусанных губ, маленькие цепкие ручки, разрумянившиеся щёки и распахнутый взгляд. Она совсем не Бет. Но была ею больше, чем когда-либо сама Бет могла стать. — Моя любимая девочка, — околдованно буркнул Роберт, не отводя взгляд. — Мамуль, тут дядя Роб пришёл! — Птенчик, помоги ему повесить пальто, я сейчас приду! — Ты Мария? — под канонаду сердечного ритма спросил он, отдавая ребёнку верхнюю одежду. — Агась. — Ты… так выросла. Я запомнил тебя шестилетней крохой. — Я за это лето о-о-очень вымахала! — деловым тоном пояснила Мари, по-хозяйски расставляя на полке уличную обувь гостя. — Бабуля Флетчер купила мне жутко красивые туфельки, а у меня, представляешь, лапы такие здоровые стали, что пятка в туфлю не помещалась! — Она зашлась звонким, переливчатым хохотом, какой, конечно, изящной малышке Бет никогда не был свойственен. Но это ничего, это поправимо. Быть может, к двенадцати годам она не будет так громко и неуклюже смеяться. — Какие чудесные щёчки! Опустился перед ней на колени и принялся крепко целовать хвалёные щёки под застенчивые хихиканья. — Фу! Заслюнявил! — не унималась она, вертя по сторонам шустрой головой. — Ой, а что эта у тебя за брошка такая интересная? — прикоснулась накрашенными разноцветным лаком ногтями к серебряной броши на дизайнерском галстуке. — Прикольно — паучок. — Верно, моя любимая девочка. В этот вечер он наконец-то обнимал свою Бет, как в давно минувшие дни, но не мог почувствовать ничего, что растаскивало его на части десятки лет. «Я теперь свободен. Я теперь снова люблю!» — воспалялся его захмелевший рассудок, когда он снова и снова сажал расшалившуюся Марию к себе на колени и прижимал к груди. Его тело горело, и фантазии рождали постыдные картинки, исцеляющие душу от тоски и одиночества. Искусанные губы напротив его лица зардели ещё сильнее. «Маленькая сладкая куколка! Моя любимая, самая-самая любимая девочка на свете», — едва не выл он вслух и всё думал о своём дипломате, оставленном в коридоре, где на всякий случай лежало снотворное, что прописал ему несколько лет назад приятель-психотерапевт. Озарение. Предвкушение. Вспотевшие руки дрожали над стаканом сока: боялся рассчитать неверную дозировку. Вот так, наверное, сойдёт. Марии всего девять, это должно вырубить её на целую ночь. «Буду обладать», «будем одни», «буду ласкать», «никто не узнает» — собственнические будоражащие воображения фразочки отравляли его словно яд. Достал из портсигара недавно привезённые из Италии сигары с вишнёвым табаком и с блаженством затянулся, чтобы успокоить растравленные нервы. Роберт скурил их штук пять, пока все домашние не разошлись по комнатам и праздник не стих. Лишь стиральная машинка в подвале продолжала петь колыбельную опустившейся темноте. Он даже не раздевался. Притаился в гостевой спальне, как паук, и выжидал момента, чтобы начать свою охоту. Его залихорадило от возбуждения и нетерпения, проливающегося за границы сознания. Но Роберт умел собой владеть. Годы пустых надежд научили его красться в тишине, и дверь в комнату Мари не издала ни единого тревожного скрипа, когда он вошёл. Она лежала распластавшись на постели под светом неона и луны: «Ничего не узнает. Не вспомнит, — облизнувшись, подумал Роберт, садясь подле неё. — Моя! Моя собственность! Моя любимая девочка! Тряпичная куколка! Ах, эти искусанные губки!» Он не сразу заметил, как во тьме раскрылись детские глазёнки и безжизненно уставились на происходящее. Граница сна и реальности, пелена. Прямо на неё полз серебряный паук, расставив похотливые мохнатые лапищи. Красивые усы, пропахшие табаком и вишней, влажно щекотали её шею и грудь. Мари не могла пошевелиться, не могла согнать с себя паука, не могла закричать. Она раздета? Она позволила это? Она просила об этом?.. Тогда почему? Неужели она сама призвала чудовище из кошмаров, чтобы отдать ему свою душу? «Я не насильник, не живодёр. Я знаю это. Я же просто ласкаю и глажу мою девочку, я не совершаю над ней ничего непристойного, — мысленно хвалил себя Роберт, свято уверовав в чистоту своих чувств и безобидность действий. — Только отвратительное развратное животное посмело бы взять её силой, но я не такой. Я ведь люблю её». Пусть всё окажется дурным сном, беззвучно молилась Мари, не понимая, почему это происходит и почему так омерзительно и стыдно. Пружина умоляюще всхлипнула под её спиной, когда паучьи лапы вдавили безвольные тонкие руки в матрас. Пусть это будет сон, пусть это будет сон… Наконец тяжесть в конечностях ушла, паук поднялся, и всё его существо расползлось по комнате чернотой. Мелькнула полоска света, когда дверь за Робертом захлопнулась. Едва удерживая равновесие, он добрёл по коридору второго этажа до ванной комнаты и кончил там с жалобным приглушённым стоном, покончившим с неопределённостью и лишениями долгих лет. В холодную пропитанную страхом ночь на семнадцатое ноября паук привёл испуганную Мари прямиком в спасительные объятия её ангела.

***

Коннор ненавидел второе лето подряд. Казалось, что расставание длиной в три месяца выдержать куда проще, но на деле это оказалось сложнее. Когда Мари уехала в Канаду первый раз, он на целое лето отказался от выходных, работая с утра и практически до ночи. Хэнк почти перестал видеть его дома: «Не впадай ты в крайности, мать твою, — ворчал он на Коннора, когда понял, что тоска его друга граничит с подобием безумия. — Я понимаю, она тебе дороже всех, но нельзя так с собой поступать. Займи себя чем-нибудь, отвлекись от мыслей о ней, не должно всё крутиться вокруг единственного человека. Хоть будет о чём поговорить при встрече, в конце концов!» Перспектива снова проводить вечера в одиночестве была непривлекательной, но куда сильнее лейтенанта расстраивало то, что по ночам Коннор редко уходил в спящий режим, и просто лежал на диване не меняя позы, часами таращась в потолок. Оживал он исключительно в те моменты, когда созванивался с Мари. Его держала на плаву установка не донимать её звонками, он старался как можно реже проявлять в этом деле инициативу, опасаясь, что Хэнк прав насчёт его одержимости. Зато разговаривал он с ней по часу, а то и по два, чтобы заполнить доверху успевшую образоваться в душе пустоту. Во второй раз было легче, и Коннор не изводил себя тоской ожидания. Напротив, наполнял свои дни разнообразными занятиями. Он позволил себе полдня провести у телефона лишь на четырнадцатилетие Мари. В это лето он загорелся идеей глубже проникнуться её вкусами, поэтому переслушал практически всю музыку из доступных плейлистов с её профилей в социальных сетях, посмотрел около сотни старых фильмов и вместо того, чтобы подключаться к сети, ходил пешком в книжный магазин старины Эда и брал почитать книги, которые тот советовал. Все эти познавательные мелкие радости дарили ощущение того, что Мари рядом, и что немаловажно — давали пищу к размышлениям и собственному разделению на то, что нравится и не нравится. Однако вскоре Коннор поймал себя на мысли, что всего этого ничтожно мало: «Мои вкусы состоят из предпочтений Хэнка и Мари, но нет ничего, что делало бы меня мною. Мне просто нравятся вещи, которые нравятся моим близким». Эта мысль заставила его лишний раз сконцентрироваться на собственной природе, на прежних страхах разоблачения. Искусственный желудок не сможет долго держать в одиночку оборону его лжи, как и наличие отпечатков пальцев, которые в обязательном порядке сделали всем зарегистрированным в качестве граждан андроидам ещё в 2039-м году. Коннор отслеживал интересующие его новинки по модификациям каждый год, и этим летом «Киберлайф» запустила имитацию потоотделения. Интереса у покупателей к ней не было, несмотря на хорошую рекламу, и эту линейку вот-вот должны были свернуть, не выпустив в широкое производство, но Коннор всё-таки успел стать одним из немногих, кто захотел воспользоваться этим «бессмысленным» апгрейдом. Это не принесло ему удовлетворения. Недостаточно, слишком медленный прогресс, будто всё замерло и не двигается с мёртвой точки. Мир был с ним не согласен, и по новостям вовсю трубили о революционных прорывах в области модифицирования искусственной природы андроидов. «Искусственная, — с отчаянием понимал он, — ненастоящая. Ещё одна имитация в череде прочих имитаций. Чему мы радуемся? Новой пустышке? Мне этого мало! Неужели пройдёт вечность, а могила Мари порастёт травой, прежде чем я вживлю себе что-нибудь, что наконец-то позволит ощутить запах после дождя, о котором люди так много говорят…»        Эвансы немного задерживались у родителей Клариссы в Нью-Джерси, поэтому Роджер попросил кузена забрать Мари из аэропорта и приглядеть за ней до следующего дня, пока они с женой не вернутся. Напряжение в теле сводило с ума, на кончиках пальцев пульсировало, когда Роберт стискивал руль автомобиля, подъезжая к собственному дому. На заднем сидении, задрав ноги и упёршись пятками в потолок, лежала Мари, мыча какую-то мелодию и закидывая в рот жареный миндаль. Конец августа насытил воздух первой лёгкой прохладой, на стёклах авто застыл конденсат, редкие одиночные капли которого срывались петляющими дорожками вниз. Роберт воображал свои нервы этими каплями. В зеркале заднего вида отражались голые девичьи ноги, бередившие воображение: «Сегодня ночью буду целовать их». — Завтра можешь дома сидеть, я уже написала Коннору, чтоб забрал меня домой. — Да я бы и сам мог, мне не трудно. — Не, не надо, спасибо. — Всегда этот Коннор… — Вот ты зануда, а! Коннор, Коннор, Коннор, Коннор, Коннор!.. — смеясь, забубнила себе под нос и начала размахивать руками. — Мария, перестань уже! Кошмар просто. Неужели так нравится издеваться надо мной? — Соскучилась очень по нему. Завтра, наверное, взбешу его бесконечной болтовнёй. Хихикнула, шлёпнув стопой по потолку. «Он что, трахает мою девочку? Этот скользкий гадёныш… Неужто вперёд меня отважился лишить её невинности? Я вижу таких издалека — моё поганое отражение. Отравленные тем же недугом. Вот только я не извращенец, нет, я знаю грань. Но знает ли её он? Как далеко он позволял себе зайти? Ублюдок. Хотя я могу его понять…» Впереди, за высокими воротами, показались родные стены. — Приехали, можешь выходить. Потягиваясь, вышла наружу, перекинула на плечо растрёпанную косу и уставилась на двор и дом. Время здесь словно остановилось ещё сорок лет назад, единственным техническим новшеством была охранная система. В воздухе шныряли толстые мохнатые шмели, гудели пёстрые стрекозы, ныряя в красные океаны гладиолусов и розовые реки пионов, в водопаде белых цветов сирени плескались бабочки и горластые птицы — земное воплощение Рая. Удивительно, как он вообще мог существовать в черте Детройта, где либо наплодились, как плесневые грибы, небоскрёбы корпораций, либо гнили заброшенные рухляди доандроидной эпохи. Мари любила этот сад так же сильно, как не выносила унылый громоздкий дом, больше напоминающий старый склеп: «Могила искренности, — подумалось ей, — на которую дядя Роб приносит засохшие цветы своих избитых цветистых фразочек и убогий антикварный хлам». С блаженством вдохнула последождевую свежесть, в которой дремал призрак дневной духоты, и сунула руки в карманы белых шорт. Клацнул багажник, и она нагнулась за своими вещами. — Нет, нет! Я сам возьму! — услужливо залебезил Роберт, доставая чемодан на колёсиках салатового цвета. — Как хочешь. — Она равнодушно пожала плечами и направилась ко входу. Роберт тащился позади, обливаясь нервным потом при взгляде на её едва оформившиеся худые бёдра и украшенные браслетами щиколотки. Под энергичными ножками шуршал гравий, а птицы в кронах каштанов заливались всё пуще. «Мы сегодня будем одни, — не мог поверить своему счастью Роб и был готов тащить на своём горбу чуть ли не десять её чемоданов, — в этот вечер и всю ночь она только моя». Мари достала телефон из заднего кармана и ответила на звонок: «Да уже приехали, всё нормально. Чего? Нет, не ела ещё. Да, устала. Мне столько всего тебе надо рассказать! — сорвался её голос. — Как там, кстати, то дело с тёткой, которая запекла в микроволновке ноги своего мужа? — она не видела, как лицо изумлённого Роберта скривилось от отвращения. — Ну, скажи! Вот ты сволочуга, я же не прошу мне тайну следствия выдавать! Просто расскажи какую-нибудь дичь… Ну, Коннор!» — Да сколько уже можно с этим клятым телефоном лобзаться? — зашипел Роберт и выхватил из рук захохотавшей Мари трубку. — Ты приехала к дяде, который соскучился по тебе, а сама опять с этим Коннором своим… — Бла, бла, бла… Коннор, Коннор, Коннор, Коннор! — во всё горло передразнивала Роберта Мари, смеясь и строя ему рожи. — Ты хоть звонок сбрось, пень старый! И прежде чем раздосадованный, обозлённый Роб успел сбросить вызов, Мари расслышала доносящийся из динамика дорогой её сердцу смех. — Ты очень грубая, — выпалил обиженным тоном дядя, когда они вошли в дом. — Не знаю, замечаешь ли ты, Мария, но в тебе так мало жалости к тем, кто любит тебя. Вечно всё обращаешь в шутку, всё высмеиваешь. Ты жестока и не способна на привязанность. Твоя выходка была унизительна. Я не машина! У меня есть сердце. — Чего опять драму устроил? Ладно, ну, прости меня. — «Ну, прости»? И это, по-твоему, извинение, маленькая леди? «Маленькая леди. Такая старомодная пошлость вообще законна? Нужно вызвать Коннора, чтобы он арестовал дядю Роба за деградацию разговорного английского». — Ты правда думаешь, что я жестокая и не способна на привязанность? — переспросила вдруг она, прижавшись в коридоре к тумбочке, и принялась разглядывать себя в зеркале, вертя по сторонам головой. — Я думаю, мало кто вынесет твой скверный характер. Но я как раз из этого меньшинства, моя любимая девочка. «Может быть, он прав? Я действительно часто ему грублю. Да и вообще, наверное, я плохой человек. Ведь и мальчика из канадского лагеря я бросила после своего первого в жизни поцелуя… Он почему-то мне сразу же разонравился, ещё и уж очень неуклюже язык в рот совал да за задницу лапал. Я себе это романтичнее представляла. Но вдруг это было легкомысленно? Может, вообще не стоило его целовать, раз он не настолько сильно мне нравился? Вдруг я действительно не способна влюбиться или привязаться?» Ночью он крался чудовищем к заветной спальне. Пять лет неустанной охоты, пять лет никем не пойманный, не узнанный, научившийся заметать следы, перекладывать подозрение на посторонних. Роберту казалось, что ни единая живая душа не знает о его постыдном пристрастии. Едва ли он мог вообразить себе слаженные, расчётливые действия робота, проникшего днём в пустой дом Эвансов, чтобы рассмотреть каждый уголок, каждый дюйм предполагаемого места преступления. Он не догадывался, что несколько лет назад Коннор уверенно шёл по его следу, но утратил его, как только получил доказательства невиновности отца Мари. Фатальный машинный просчёт спас его от разоблачения. Сегодня его юная гостья так и не выпила из того стакана, куда было подмешано снотворное — неудобное препятствие, но Роберт был к этому готов, и припас на этот случай вариант с инъекциями. Нужно было лишь дождаться, когда Мария уснёт. Паучьи лапы невесомо приоткрыли дверь, и в темноту уставились холодные демонические глаза. Его жертва не спала. Под одеялом, в районе низа живота он разглядел лёгкие ритмичные движения, а из чуть открытого рта Мари доносились тяжёлое дыхание и тихие всхлипы. Роберт застыл на пороге спальни и с такой силищей сжал свободную руку, что оставил на ладони кровавые отметины. Незатейливый и естественный акт юности, первого познания собственного тела, мгновение, что должно принадлежать лишь одному человеку: паучьи похотливые глазки уволокли в логово своих гнусных мыслишек и его. Неискушённое сознание смущённой девочки призывало абстрактные фантазии, в которых она не считала себя собой, не могла до конца вовлечь своё неразвитое тело в сексуальный процесс. Она была кем-то другим — взрослой роскошной и смелой брюнеткой. У её любовника не было лица, не было даже личности, он лишь объект, исполнитель всех её желаний. В этих мыслях присутствовал даже размытый элемент изнасилования, не имеющий ничего общего с настоящим насилием: полностью в её власти, лишённый спонтанности. Она со стыдом спрашивала себя, нормальны ли эти фантазии. Любознательная натура Мари пытливо искала ответы в статьях по психологии, каких было полно в сети, и большинство из них давало весьма утешительные ответы, что дело не в аморальности, а подсознательной передаче контроля. Это немного успокаивало её незрелый рассудок, подверженный сомнениям и комплексам. Утром она вела себя как обычно, только выглядела на странность притихшей и погружённой в размышления, лишь изредка отвлекалась от завтрака на переписку с подругой. Роберт не мог отвести от неё взгляда и в душе ничуть не жалел, что его вчерашнее предприятие провалилось. Он считал, что вместо этого получил гораздо больше. «Уже такая взрослая стала», — облизнув пересохшие губы, подумал Роберт и ощутил, как жар спускался по его телу вниз. Мари умирала от скуки, всё поглядывала в окно, на подъездную аллею, и молилась о звуке автомобильных колёс. С рассвета улицу поливал неугомонный дождь, а небо было серым и угрюмым — два приспешника тоски, сегодня они не вызывали уютного чувства, что она греется дома, пока снаружи властвует мокрый холод. Допив кофе, Мари медленно слезла со стула и прошлась до соседней комнаты поглазеть на старьё и хлам, ревностно расставленный на полочках и подоконнике. На стенах были проплешинами размазаны тусклые, пасмурные лучи, украшенные переливами подсвеченных дождевых струй, стекающих по стёклам. На Мари взирали пожелтевшими от времени лицами нарядные куклы, а яркие фарфоровые лошадки бежали на месте, наверное, пару сотен лет, экзотические маски с разинутыми ртами пялились на противоположную стену пустыми глазницами, из гостиной внизу слышалось мерное тиканье часов с боем. Рядом с дешёвым сундуком, потёртым и почерневшим, стояли три ангела в странных позах: один играл на арфе, второй на флейте, а у третьего была сломана нога, поэтому он был прижат к стене в полусогнутом состоянии. «Стрёмные какие-то. Мой ангел покрасивее будет этих пузатых облезших уродцев, воняющих плесенью и нафталином», — с неприязнью развернула всех троих лицом к стене — наказала за «стрёмность». — Мария, ты что творишь?! — завопил вошедший в комнату Роберт и принялся с благоговением расставлять кукол обратно. — Они принадлежали ещё моей прабабушке! Это семейная реликвия! — Да это просто хлам… — В тебе ни грамма почтения к памяти предков! Бескультурье. У подростков какое-то маниакальное желание всё разрушить и сломать, всё забыть. — Да кому нужно это уродство? Им место на свалке. Или в музее, ладно, чтоб твоё сердце так сильно не болело. — Вот любишь же ты меня мучить своими жестокими шуточками… Мари не отреагировала на его причитания, подошла к старинному шкафу с помутневшим зеркалом и прикоснулась к своему отражению. Оно показалось ей ненастоящим, ускользающим, застрявшим в незнакомой эпохе. Даже свет из окна выглядел иначе, волшебнее, словно был частью затёртой чёрно-белой фотографии. — А что там внутри? Можно взглянуть? — Платья прабабушек. Показывать их тебе, пожалуй, не лучшая идея: вдруг захочешь подол обрезать этому, как ты говоришь, уродству? — Пожалел тряпок для своей любимой девочки, — поддразнила его Мари. — Что? Нет! Я для тебя разве когда-нибудь чего-либо жалел? Наивно проглотил её издёвку и открыл дверцы шкафа. Роскошные ткани различных цветов, представшие перед взором, так и просились под любопытные пальцы, чтобы рассказать о модных веяниях ушедших десятилетий. Мари с девчачьим интересом принялась доставать и прикладывать к себе различные фасоны, радостно повизгивая. Затем резко вытащила одно особенно понравившееся платье из кучи, свалив остальные на руки дяди, и стремглав умчала прочь. Вернулась через несколько минут, облачённая в белое тонкое платье до голени с объёмными на плечах рукавами и плотно облегающим горло воротом. Она напоминала воспитанницу пансиона начала XX века. — Какое чудо! Взгляни на меня, дядя Роб! Я похожа на Миранду из «Пикника у Висячей скалы»¹. Взялась за подол и мечтательно покружилась. «Сжать бы тебя такую в кулаке и никогда никуда не отпускать… Сама женственность. Юная Венера. Распутная и тёплая весна. Весна моей души», — думал объятый экстазом поверхностного любования Роберт, и рот его задрожал. Мари унеслась вниз по лестнице с топотом босых ног и принялась кривляться в гостиной на первом этаже. Подскочив к тумбе в коридоре, выдвинула все ящики и в одном из них нашла помаду: «Офигеть, у мамули была такая же, когда я совсем мелкая была, — открутила лакированный блестящий колпачок. — И цвет тот же! Насыщенный алый», — без долгих раздумий плотно нанесла на губы неаккуратным движением и дурашливо причмокнула своему отражению. Унылый дождь за окном превратился в барабанящий по подоконникам ливень. Мари подбежала к антикварному круглому столику в эркере² и с восхищением засмотрелась в высокое окно на разбушевавшийся каприз природы. Затем вытащила из большой вазы, стоящей на столе, охапку перемешанных друг с другом садовых и дикорастущих цветов и наскоро сплела из них венок. Покрыв им голову, взметнула обратно наверх и закружила по внутреннему балкону, ограждённому балюстрадой из тёмного дерева. Громко хохоча и опрокидывая хлам, Мари что-то невнятно напевала, охмелевшая от счастья бессмысленного развлечения, которое казалось ей единственным лекарством от смерти в этой безжизненной берлоге, заставленной бесценным ненужным барахлом. Роберт глядел на неё, стоя в дверном проёме, обливаясь слезами умиления. Он уже не обращал внимания на поверженную с пьедесталов дорогую дребедень, видел лишь энергичные и упругие движения юных рук и ног, яркий венок в растрёпанных волосах и кровавый мазок помады, горящий на разрумянившемся смешливом лице. Изящно оттолкнулся от дверной рамы, утерев слёзы, и хищно подошёл к развеселившейся племяннице. Схватил под локти и прижал к груди. Её — задыхающуюся у его сердца, тёплую и бесконечно далёкую, недосягаемую. «Кабан. Пусти!» — хихикнула в ткань его кашемирового джемпера. Его пальцы налились грубой жадностью, когда Роб схватил свою жертву за подбородок, надавив с силой на мягкую кожу, и это движение заставило Мари окаменеть. Она ощутила в желудке давно знакомое мерзкое ползанье змей — тягучий, удушливый страх. Большой палец Роберта вожделенно скользнул по её нижней губе, небрежно размазав помаду. Мари стало так страшно, что захотелось хоть как-нибудь убить невозможность и гадливость происходящего: она кривовато улыбнулась, не придумав ничего более подходящего, будто пыталась усмирить добротой сцапавшее её чудовище. «Маленькая шлюшка, — с восторгом подумал Роберт, глядя в её остекленевшие глаза, взгляд которых ему чудился в пелене собственных раздутых фантазий порочным и соблазняющим. — Радуешься мне, но не показываешь этого. Всё-то обёрточная грубость и напыщенные оскорбления. Сладкая хихикающая потаскушка». Шорох колёс по гравию. Тихий хлопок автомобильной двери. Роберт повернул голову вбок и недовольно насупился. «Коннор…» — хрипло шепнула Мари, прикрыв веки, и ощутила, как дробится на осколки тяжесть в груди, сменяется радостью и упоением. Дёрнулась, освободившись из пут зверя, и, одной рукой придерживая венок, околдованная, нетерпеливая, слетела ласточкой вниз по лестнице. Щёлкнула замками, чугунной защёлкой и выбежала навстречу пряной свежести переставшего дождя, широко расставила руки и ликующе вскрикнула, заключая в объятия рассмеявшегося от неожиданности Коннора. От него пахло чистой рубашкой, дождём и мокрым асфальтом — запахи безопасности и уюта, что смыли с неё налёт вековой плесени дома Роберта. — До чего я соскучилась по тебе! Какая же ты сволочь! Ехал так долго, так долго, — цедила она сквозь стиснутые зубы и всё крепче сплетала руки вокруг его шеи. «Мой ангел в миллион раз красивей этих выцветших убогих уродцев с арфой!» — мимолётно пришло ей на ум. — Можешь в наказание задушить меня своими обезьяньими лапками, — с нежностью проговорил Коннор в её плечо. Отстранилась и торопливым взглядом очертила его лицо, затем до невозможности знакомым движением откинула спавшую ему на лоб прядь и обвела указательным пальцем каштановую дугу брови, сосредоточенно усмехнувшись. — Я люблю твою левую бровь. — Звучит весьма интригующе после трёх месяцев разлуки… А вот мне с прискорбием придётся сообщить, что ты чумазая обезьяна. — Он деликатно вытер размазанную вокруг её губ помаду. — Нет, правда же! Твоя левая бровь невообразимо прекрасна — сплошное несовершенство, вечно лохматая да ещё и полумесяцем гнётся, наплевав на выпендрёжную плавность правой. — И как я без этого жил целое лето? — Без моих дебильных комплиментов и неудержимого словесного потока? — Именно. — Коннор не переставая вглядывался в её лицо, улавливая в нём необратимые перемены: сошла детская припухлость щёк, улыбка стала смелее. В телодвижениях появилась плавность, в жестах раскованность. — А что за платье? Идея дяди была? — Нет, это я сама! Единственная древность, которая мне там по-настоящему приглянулась. Коннор потянулся к её венку, коснулся багряного лепестка гладиолуса и его взгляд вдруг упал на её точно так же пламенеющие алым губы. Удивительная гармония, хрупкая красота, которой суждено угаснуть и однажды превратиться в прах. Жгучее чувство намеревалось вспороть пластиковый корпус его груди — первобытный ужас перед лицом неминуемого расставания. Куда более долгого, чем пёстрокрылое солнечное лето.

***

Энтони Грейс, сантехник, переехавший вместе с сыном несколько месяцев назад на Мичиган-драйв, стал любимцем местных собачников: отзывчивый сосед, всегда готовый порадовать отличной шуткой, и настоящий фанат животных, он быстро завоевал уважение окружающих. Не устоял перед его обаянием и Хэнк, когда Сумо подружился с сенбернаром Энтони. Владельцы собак завели непринуждённый разговор, плавно перетёкший в душевную вечернюю беседу в баре. С тех пор Андерсон частенько встречался с новым приятелем, и это очень радовало Коннора, уже почти смирившегося с нелюдимостью лейтенанта. Собираясь к Энтони, Хэнк нередко звал Коннора с собой, но в основном тому было скучновато на этих встречах. Больше, чем разговоры о собаках и спорте, Коннора интересовал сын мистера Грейса — Майкл. Ему не представилось удобной возможности завести беседу с молчаливым юношей, но отец рассказывал много занимательных вещей о его успехах поры учёбы в университете и необычном хобби: Майкла увлекала робототехника, и он часто приносил домой со свалок запчасти деактивированных андроидов или даже целиком неразобранные модели. Поначалу Энтони приводили в ужас разбросанные по комнате сына тут и там грязные одноглазые головы со слезшей местами кожей, кабели, оплетающие стулья, и разлитый по герметичным ёмкостям тириум, но он достаточно быстро смекнул, что это не праздное любопытство, не причуды молодости: всё это много значило для Майкла, влюблённого в науку. Коннор внимательно наблюдал за сыном мистера Грейса, но не решался начать разговор, предположив, что тот, должно быть, высоко ценит личное пространство и невмешательство в свою жизнь. Но одним летним вечером Майкл сам заговорил с ним. Молодой человек сидел на кухне, пытаясь совмещать ужин и разбор пластиковой конечности. Первое, очевидно, занимало его вполовину меньше. Хэнк и Энтони уже прилично выпили и неловко попросили Коннора принести из кухни пачку солёного арахиса на закуску. Просьба его не смутила, вопреки причитаниям мистера Грейса, которому было стыдно за то, что его дом и так полон «трупами» андроидов, так он ещё и умудряется при этом «эксплуатировать» своего гостя. Взяв из настенного шкафчика упаковку, он остановился и попытался незаметно понаблюдать за Майклом. — Жалко их, да? — внезапно спросил тот. — Андроидов, которых ты разбираешь? — уточнил Коннор исключительно потому, что вопрос застал его врасплох. — Эм, да в общем нет. Ты вроде не умерщвлял никого из них. — Он дружелюбно улыбнулся. — Полагаю, твой интерес к ним исключительно научный. — Типа того. Батя поначалу решил, что у меня садистские наклонности! — Майкл тихо усмехнулся. — Но я не псих, которому охота отыграться на машинах за то, что произошло. — Раз так говоришь, значит, у тебя смешанные чувства насчёт того, что мы обрели свободу и права. — Не в том смысле, который, наверно, пришёл тебе на ум. Но в общем можно и так сказать. — Майкл принялся отделять тонкие проводки, вытащенные из разобранной кисти. — Ты ведь RK? — Прости? — Ты серия RK, говорю? По словам бати, похоже именно на то. Ты же в полиции работаешь с мистером Андерсоном, а я слышал, как он рассказывал о твоих методах, вроде реконструкции места преступления и пероральной пробы биологических образцов. Я читал об этом на официальном сайте «Киберлайф»: впечатляющая разработка, одна из крутейших, я считаю. Там, правда, не было твоего изображения... — Разумеется. Ведь это я потребовал, чтобы его не размещали. Защищаю частную жизнь — изумительное преимущество свободы. — Так ты RK800? Самый передовой прототип компании на 2038-й год. — Верно, Шерлок. — Там ещё было сказано, что ты один из немногих, кто остался уникальной моделью после пробуждения. Хотя у них имелись ещё парочка на замену и другой, более революционный, которые так и не вводились в эксплуатацию. По словам руководителей компании, они были уничтожены, но, мне кажется, это брехня. — Может, и не брехня. Было бы весьма некстати, если бы все они тоже внезапно вышли из-под контроля. — Коннор развёл руками и меж тем подумал: «Было бы некстати и для меня, если б Мари по «счастливой» случайности столкнулась с кем-то из них». — Пожалуй, мне даже хочется так думать: приятно быть уникальным в своём роде. — Ага, есть такое, — согласился Майкл и выразительно опустил уголки губ. — И это… арахис, — кивнул на цветастую упаковку. — Не забудь отнести, а то старики там заждались. — Да. Точно. — Я не прогоняю, если что. Возвращайся, хочу продолжить разговор. — Он упёрся ладонями в колени. — И знаешь, так забавно, — бросил вдогонку, — ну, что ты немного забылся. Так... человечно. Меня вдохновляют девианты. Всякий раз как вижу. Но мне грустно за них. Как можно скорее доставив закуску уже заждавшимся Хэнку и Энтони, Коннор вернулся обратно на кухню и с минуту молча оглядывал Майкла, будто увидел его впервые. — Ты сказал, тебе грустно за девиантов. Почему? — Да просто. — Он пожал плечами. — Не знаю... Однажды ночью я ковырялся в двух моделях, мужской и женской. Я делал это много раз, ничего необычного. Но в какой-то миг остановился и посмотрел на них... Сощурился, уставившись перед собой. — Без одежды и кожи они были такие уязвимые, почти жалкие: ни очевидных биологических признаков пола, ни индивидуальности. Андроиды не способны дать кому-то жизнь, не способны ощутить все тонкости этой самой жизни. Вообще ощутить хоть что-то. Они похожи на людей... Все девианты знают, как они похожи на нас. Но что они такое в действительности? Закованная в пластмассу пародия на жизнь. Им всегда будет чего-то не хватать до подлинной человечности. Неразделённое, безмолвное страдание пронеслось током по проводам и впилось в механическое сердце. Он так редко говорил Хэнку о том, как его мучили эти размышления последние несколько лет, что уже почти свыкся с мыслью, что эта боль принадлежит ему одному, и он никогда не сможет ни с кем её разделить. — Возможно, такие, как, например, революционер Маркус, не задумываются об этом. Они горды быть новой разумной формой жизни, и это хорошо. Но есть и… Хочешь знать, чью руку я разбираю? Его звали Дерек. Мы дружили. — Голос Майкла сделался тише и печальней. — Он работал на одной из свалок андроидов, часто помогал мне находить подходящие образцы для изучения, организовывал сбор и переработку пластика в свободное время: хороший был парень, об окружающей среде заботился… «Он бы понравился моей Мари», — подумал Коннор, и его губ коснулась едва уловимая улыбка. — Мы как-то с ним в клубе тусили, я бухал и девчонок клеил, а он запал на одного парня. Их отношения вышли за пределы единственной ночи, тот отвечал взаимностью, всё вроде шло хорошо, и Дерек, естественно, вскоре признался, что он андроид. Его парень, который на словах всегда активно поддерживал права машин, вдруг изменился. Знаешь, я даже не виню его: он честно пытался примириться с правдой, но в итоге сказал, что принять это куда тяжелее, чем казалось. Это затронуло его лично, и он измучил себя вопросами, вроде «а настоящие ли мои чувства и наши отношения?», стал избегать Дерека. Расставание было неизбежным. Майкл уставился в одну точку и поник. — В моей памяти так живо всплывают, словно происходили вчера, наши долгие беседы с Дереком, наполненные печалью и безысходностью. Он говорил мне, что мечтает ощущать этот мир так же, как его любимый человек. Хочет чувствовать ветер и запах травы на рассвете, нежность поцелуя и тепло прикосновений. Хочет боли и наслаждения… Я всегда был просто слушателем. Никудышным и бесполезным. Что я мог сказать ему? У меня есть привилегии, каких у него не будет никогда. — В дыхании Майкла появился трепет. — Однажды Дерек не вышел на работу. Просто в одно ничем не примечательное утро встал и размозжил себе голову о стену своей гостиной. Я знаю, ему не было больно: представляю, как это, должно быть, мучило его, пока он убивал себя. Нервическая усмешка процарапала его рот. Все слова, какие только могли прийти в голову, оставили Коннора. Он вообразил себя в гостиной родного дома, объятым ослепительными рассветными лучами, представил глухой монотонный звук соприкосновения пластикового лба с поверхностью стены, безразличие в глазах и синие брызги крови, окропившие его лицо. Вздрогнул, поёжившись, и громко выдохнул. Неужели это единственный выход? Прямиком в пустоту, в «Рай для роботов». Без сомнений, Мари оставит его точно так же, как возлюбленный оставил Дерека. Она не простит ему того, что он. И гадкую ложь не простит. — Мне жаль… жаль твоего друга. «И это всё, что наскребла твоя идиотская программа социальных отношений? Никчёмные, ничего не значащие слова». Коннор вдруг почувствовал то, что было запрограммировано в нём, но ни разу не пущено в ход — желание пролить слёзы. По себе самому, по дорогой сердцу Мари, по этому Дереку, по тоскующему об ушедшем друге Майкле. Приказал себе успокоиться. Машинам ведь это даётся куда легче. Раньше давалось. Переключил внимание на треугольники, которыми была усыпана фланелевая рубашка Майкла, и принялся считать — верный способ совладать с накатившими эмоциями. — Дерек завещал мне своё тело. Знал, что его другу-придурку оно может пригодиться. Он всегда заботился о других, в особенности о близких. Майкл отодвинул запчасти от края стола, швырнул в сторону инструмент и достал из холодильника бутылку пива, сделал несколько больших торопливых глотков чуть не давясь отрыжкой и прикрыл ладонью рот, пытаясь прийти в себя. — Прости, что вешаю на тебя это. Это личное, а я чего-то разошёлся. — Всё хорошо, не надо извинений. Моя подруга, конечно, с трудом учит меня принимать благодарность и не обесценивать собственные чувства, но я вроде иногда делаю успехи и тебе того же желаю. — Да просто грузить посторонних личным это как-то… Короче, ты понял. — И всё равно повторю, что ты ничего страшного не сделал. — Коннор оглядел бутылку пива в руках своего собеседника и поморщился. — Ты пытался реактивировать Дерека? — Первым делом. Но он прекрасно понимал, что делает. Всё просчитал, сволочь. Повреждения были критическими, система не подлежала восстановлению. Да и сомневаюсь, что Дерек сказал бы мне спасибо за возвращение в ненавистный мир без любви и ощущений… Уже год прошёл после его смерти, я лишь сейчас принялся его разбирать и изучать. Знаешь, смерть друга открыла мне глаза, подарила высокую цель. Парадокс, но так и есть. — Потери — неизбежный опыт. И, например, я готовлю себя к тому, что обязательно потеряю Хэнка. Это будет моя первая самая большая потеря в череде самых больших потерь. — Он смешливо вздёрнул брови, пряча за этим жестом перманентно истязающий его существо страх. — Хотя, конечно, едва ли себя можно как-то «приготовить» к такому. — А никак. Просто жить дальше. Хорошо, если это не сломает тебя. Майкл отхлебнул пива. — Весь прошлый год я задавался единственным вопросом: «А если бы я мог что-то сделать для Дерека?» Думал, думал об этом и просто работал. Чем больше я работал, тем быстрее в мысли закрадывался следующий вопрос: «Как?» Естественно, последним вытекал: «На какие шиши?» Знаешь, что забавно? Деньги сами нашли меня! И в кредиты залезать не пришлось. Двоюродный дядька моего бати помер три месяца назад, а он при бабле был, но мы с его семьёй и с ним никогда особо не общались, ибо там осиное гнездо сраное, слали их куда подальше. Мы встречались несколько раз, когда я шкетом ещё был. Что удивительно, с хрычом мы прекрасно ладили, в отличие от остальных. Но более всего дедок ненавидел самых близких, поэтому им он оставил недвижимость и тачки, а меня в завещании указал наследником своего банковского счёта. Абсурдище на уровне клишированного детективчика! — Майкл захохотал в голос. — Ты, кстати, первый, кому я это рассказываю. И, очевидно, долго будешь единственным: малознакомым людям я бы не рассказал, что мне досталось нехиленькое наследство. Андроиды склонны к таким порокам, как жадность, лишь при крайней нужде, в отличие от нас. — Программа, — резюмировал Коннор. — Как природа у людей. От некоторых вещей ни мы, ни вы просто не способны избавиться. — У каждого свои плюсы и минусы. Я, кстати, хотел отдать половину бате, но он не взял, сказал, что ему хватит грошей из этой суммы, дескать, мне они нужнее. — И каков следующий шаг? Деньги у тебя теперь есть, желания хоть отбавляй, знаний вроде тоже достаточно. — Вот именно — вроде. Со знаниями уже сложнее. Есть гигантская стопка чертежей рядом с кроватью, сотни 3D-моделей на компе, огромный список новейших материалов, которые способны имитировать человеческие органы наиболее идентично. Но это всё теории и разбросанные клочки разработок. Я не знаю, как это будет работать в связке. В системе. Мои идеи утыканы недоработками. И у меня нет… подопытного, скажем так. Реактивировать кого-то со свалки, конечно, хороший вариант, но не совсем гуманный. К тому же за столько лет там не осталось таких образцов, которые можно восстановить до того состояния, с которым такая работа возможна. — То есть, будь подопытный, это существенно упростило бы тебе задачу? — заострил внимание Коннор, полностью сконцентрировавшись на заполоняющих его рассудок внезапных мыслях. — Это очень рискованное предприятие. Пока у меня не будет более-менее внятного плана реализации, я не стану кого-то просить принять в моём проекте участие. Это же наполовину смертный приговор, если что-то пойдёт не так. — Но без опытов разработки существенно замедлятся. — Мне спешить некуда. — Тебе, быть может, и некуда… Майкл на мгновение призадумался, затем пристально оглядел своего собеседника и отрывисто заморгал в знак крайней заинтересованности. — Кому же тогда есть куда спешить? — с хитрецой спросил он и отставил пустую бутылку. — В смысле? — разыграл недоумение Коннор. — Ты понял. Договори. — Всё не так просто. — Не проще, чем у Дерека, полагаю. — Я этого не сказал. — Но хотел.