В чём измеряется нежность?

«Просит одинокими ночами, Просит он у неба одного: Чтоб огонь от искры изначальной Разгорелся в сердце у него. Чтобы было сладко, Чтобы было больно, Чтобы каяться потом. Вот и плачет манекен бесполый – Кукла с человеческим лицом…» © Пикник — Кукла с человеческим лицом

Мари всегда восхищалась Кристиной: её очаровательным смехом, философским отношением к жизни, утончёнными чертами и роскошными русыми со сливочным оттенком волосами. Порой она казалась не по годам мудрой, и Мари нередко просила у подруги совета. Её красота и лёгкость в общении притягивали людей, все хотели нравиться Кристине, дружить или встречаться с ней. В свои четырнадцать она выглядела куда более зрелой и привлекательной, чем сверстницы. «Вот бы иметь капельку шарма моей Крис, — вздыхала временами Мари. — А у меня и рожа круглая какая-то, фигура до сих пор мальчишеская, кожа отвратительная, а у неё бархат, куда ни взгляни!.. Мальчишки обожают её. Фигня вроде, чего мне эти мальчишки? Но как же хочется быть ею хоть немножко». Кристина увлекалась психологией, но её завораживал пыл Мари, и она тянулась за подругой в недра изучения экологии. На самом деле, она не так уж часто была зачинщиком, зато охотно вписывалась в активные мероприятия, ей нравилось наблюдать со стороны и анализировать происходящее. Она считала, что это роднит её с машинами. И потому часто спорила с Мари насчёт места андроидов в мире людей: взгляды подруг изрядно расходились в этом вопросе. Зато во множестве других они были единодушны. И чем далее, тем охотнее Мари хотелось проводить время с Крис. К тому же у той было много друзей из абсолютно разных тусовок, включая ребят постарше, и это было возможностью испробовать все грани взросления. Оторванный от суеты, комфортный мирок близости лишь с одним человеком потерял свою актуальность, и куда важнее стало вливаться в компании, привлекать внимание. Едва обретя Мари, Коннор снова терял её — на расстоянии вытянутой руки, в прохладной заинтересованности, в выброшенных «до выходных» планах. Он с ужасом замечал на её лице то, о чём прежде не допустил бы и мысли — скуку. Ей бывало с ним скучно. Раньше Мари могла до изнеможения посвящать лучшего друга в свои увлечения и хобби, в музыку и кино, которые любила, в собственные размышления о мире. Теперь же ей было этого недостаточно, она хотела впитывать что-то новое, учиться у других, подражать или искать новую себя. Машина не могла удовлетворить потребности бурной юности. Подлинной жизни. — До чего ты вечно хороший, — пробормотала однажды Мари, когда Коннор подвозил её из школы домой. Это звучало несколько иначе, чем в далёкий июньский разговор, когда ей было всего девять. — Всегда правильный, всегда со всем согласный! Никогда не сделаешь чего-то дурного, не по правилам. Аж на зубах от тебя скрипит. — Что ж, завтра всенепременно отправлюсь грабить магазины и жрать детей живьём. — Он пожал плечами, не отреагировав на её демонстративную грубость. — Да вот опять ты всё в шутку! Ещё и в такую идиотскую. — Мари фыркнула и открыла окно. — Почему не обидишься? Я вообще-то оскорбила тебя. — А тебе бы этого хотелось, значит? — Не знаю… наверное. Меня бесит, что вот я, например, отвратительная, сплошное уродство, хаос и бардак! А у тебя каким-то чудом выходит быть безукоризненно правильным, услужливым. В смысле, вроде бы ты не рохля какая, но как же бесит твоя стерильная правильность! — Мари, почему ты постоянно поливаешь себя дерьмом? — Поглядите-ка, он сказал «дерьмо»! — поддразнила она, всплеснула руками. — Выскреб, наверно, из самых тёмны-тёмных-претёмных недр своей засахаренной души. — Ты не ответила на вопрос, — заговорил Коннор сухим тоном. Проигнорировала его и нарочно высунула в окно ноги, расслабленно откинувшись на спинку сидения. — Твою же мать! — взревел он, имитируя точь-в-точь манеру Хэнка, когда тот бывал в бешенстве. — Быстро убери ноги из окна, совсем ума лишилась?! И резко затормозил на обочине. В салоне повисла напряжённая тишина. Мари взволнованно поглядела на него, отрывисто задышав. В её глазах не было страха, она знала, что Коннор не навредил бы ей, даже если от злости оторвал бы руль автомобиля. Но она никогда не видела его в гневе, и это приковало её внимание к искажённому лицу напротив. Отсутствие в Мари тревоги начало успокаивать Коннора, и единственное, о чём он думал в эту минуту, — она права. «Никогда нельзя недооценивать тебя. Как бы резво я ни выплясывал в своих унылых спектаклях, ты чувствуешь это — сгнившую до основания ложь. Благодаря тебе я понимаю всё яснее, любовь — это не только, когда хочешь открыться, а ещё и тонкое чувство недостатков близких. И для тебя это значит видеть насквозь убогую механическую душонку того, кого ты любишь. Вернее, кого тебе не посчастливилось любить…» — Пожалуйста, не делай так больше, — на выдохе отпустил он, прислонившись к спинке кресла и утомлённо прикрыв веки. — Не бесить тебя? — виновато уточнила Мари. — Не высовывай свои обезьяньи ноги в окно на полном ходу.       В тёплый, но хмурый февральский день Коннор проявил инициативу и сам пришёл к Мари: «Ой, а я тебя как-то и не ждала», — с порога заявила она, поправляя наспех сделанный пучок на голове. Молча принесла ему кофе: «Заткнула», — подумал он, разглядывая своё отражение на тёмной кофейной глади. Мари делала на кровати уроки, закупоренная наушниками, и почти не обращала на него внимания. Нули и единицы отмеряли отчаяние. — Как ты вообще? — Он уже позабыл, когда в последний раз задавал ей настолько банальный и вымученный вопрос. — А? — Мари приподняла один наушник. — Я спросил, как ты? — Послезавтра тест по биологии. Я нифига не успеваю! А ещё сегодня Крис позвала меня на вечеринку к какой-то там её знакомой, у которой предки уехали на четыре дня. Говорит, будет тьма народа, а у меня только и мысли, что все мои наряды старые да стрёмные. А ещё чёртовы месячные не вовремя, и у меня всё болит, я пошевелиться не могу, не то чтобы топать ещё куда-то. И вдруг я никому не понравлюсь? Вдруг они посчитают, что я скучная и со мной не о чем говорить? И ещё, кажется, у меня задница с лета стала толще в несколько раз, это кошмар… — Знаешь я… — Коннор озадаченно потёр кулаком лоб. — Я и понятия не имел, что у тебя в голове всё это разом умещается. — Он невольно улыбнулся. «Смешно, но порой я забываю, что она уже девчонка-подросток — клочок комплексов, раздражительности и тревог. Моя Мари никогда не стеснялась открыто говорить со мной обо всём, что её волнует, а теперь и подавно могу узнать одновременно всё что хотел и не хотел. Но лучше уж это торнадо, чем невыносимое молчание». — Я тебя нагрузила своими девчачьими проблемами? — спросила она и уставилась на него выпученными глазами. — А что, похоже на то? — У тебя лицо просто такое… — Нет, нет! Грузи, пожалуйста, меня вообще всем! Негодование в ней сменилось безудержным хохотом. Подавляя приступы смеха, Мари захлопнула учебники и тетради, на цыпочках подплыла к Коннору, лукаво улыбаясь, затем вцепилась обезьяньими лапками в ткань его рубашки на плечах и крепко поцеловала в лоб, забравшись одной коленкой на его колено. Сладко смежил веки и чуть подался вперёд, отдаваясь её мимолётной ласке. Нули и единицы отмеряли нежность. — Ладненько, ты свали пока вниз, мне переодеться и накраситься надо. Отошла к шкафу с одеждой и принялась рассматривать свои вещи. «Поцеловала, как будто насовсем прощается, — подумалось ему. — Впрочем, я чересчур драматизирую». — Тебя подвезти? — Не, спасибо. Меня и Крис подвезёт её старший брат, он на тачке будет. «И минуты лишней не отдаст. В прежние времена сама просила бы об этом». Спустился по лестнице и стал наворачивать круги по первому этажу, глядя в окна и впадая в навязчивую тоску. Его изводили туманность и расплывчатость собственных переживаний, ведь Мари вроде не бросала его, была всё так же нежна, правда, нежна она была второпях, между делом. Исчезала в сжатом кулаке. Из родительской спальни вышла Кларисса, выглядела она так, словно собиралась на вечеринку вместе с падчерицей: вечерний броский макияж, глубокое декольте, шлейф парфюма следом. Коннор знал, что по графику сегодня у Роджера ночное дежурство, значит, приоделась миссис Эванс не для супруга. Он бы не стал размышлять над чужими семейными проблемами, до которых роботу нет никакого дела, если бы не Мари. Разлад между отцом и мачехой рано или поздно скажется на ней, стоит лишь дать ситуации настояться. — Ой, Коннор, привет! — тепло поздоровалась Кларисса, плавно подошла и по-родственному приобняла его. Удивительным образом Роджеру удавалось держать данное много лет назад обещание, и его супруга также до сих пор оставалась в неведении, кем является друг её падчерицы на самом деле. — Ты Мими повезёшь на вечеринку? — К сожалению, нет, мне нашли замену. — Он наигранно улыбнулся, чтобы скрыть огорчение. — Переживаешь из-за этого? Аккуратно вставила в накрашенные тёмно-бордовым губы тонкую сигарету и закурила. — Мне же не четырнадцать. — Натянутый сарказм — совсем как у четырнадцатилетнего. — Да хоть пятьдесят. Всегда не по себе, когда любимые отдаляются. Становятся другими, немножко как бы незнакомцами. Золотистый огонёк на кончике сигареты подсветило оранжевым при глубокой затяжке. — Знаешь, тут единственный выбор, эволюционируешь ли ты вслед за близким человеком. Потому что если нет, то так и не сможешь его понять, и, скорее всего, вам придётся расстаться. Останется лишь горечь и обида, что тебя бросили. Хотя, на самом деле, ты просто не пошёл следом. Это очень грустно. — Она вдавила в свою красную пепельницу окурок, испачканный помадой. — Меня восхищает ваша дружба с Мими, ей богу, я такое только в кино видела. Обычно дружба взрослого и ребёнка это больше наставничество, нежели вот такая связь на равных. Ей повезло, что ты у неё есть: тот, кто не унизит, не поднимет руку, всегда будет искренне заинтересован даже в мелочах... Мими до сих пор в той твоей рубашке голубой спит, четыре года прошло, она уже потасканная вся, но фиг малявка мне позволит её на тряпки забрать. Электричество прошибло микросхемы воспоминанием о цветущей весне, о прохладе ночи, истерзанной детской коже и украденном первом поцелуе. Его память в мельчайших деталях воспроизвела изгиб маленьких пальчиков, к которым он прикоснулся губами в надежде подарить исцеление. Одно из самых сокровенных воспоминаний. Одно из самых драгоценных. — Я не отношусь к нашей дружбе, как к чему-то дюже необычному. Я отношусь так к Мари. — Я об этом и говорю. Ты напрочь лишён самолюбования!.. — Кларисса сложила руки на груди и оценивающе взглянула ему в глаза. — Вообще не похож ни на одного мужчину с подобным опытом из тех, о ком я слышала. Ты не растишь для себя «идеальный объект любви» — ты просто любишь её. Топот по лестнице, сопровождаемый громкой болтовнёй по телефону. Мари слетала со ступень в расстёгнутом безразмерном пальто, размахивая шапкой с огромным нелепым помпоном. Кларисса закурила ещё одну сигарету и отвлеклась на разбросанные по дому вещи. Мари продолжала горланить на весь этаж, изредка прикрывая ладонью рот и понижая тон, как только с её уст срывалась брань. — Ай! Клэри, волосы застряли в пуговицах! — как укушенный зверёныш, взвыла она. — Давай помогу. — Коннор сделал шаг в её сторону, но она будто не услышала и не увидела, упорхнув в сторону вышедшей из кухни мачехи. Кларисса зажала меж зубов сигарету в совершенно хулиганском стиле и с невозмутимым видом освободила падчерицу из плена коварных пуговиц. Коннор отчего-то нашёл в этом своеобразную неуловимую поэзию, лишённую строгой рифмы, но оттого необыкновенно завораживающую. В дверь позвонили, и Мари мигом дёрнулась открывать. — Вот ты улитка, давай быстрее, — заявила Кристина, как только переступила порог, — брат и так бесится, что я попросила его попозже выехать. Как знала, что ты копаться будешь. — Она важно поставила руки в боки. — Привет, — улыбнулась Коннору и Клариссе. — Блин, какие у тебя волосы, Крис! — с неподдельным восхищением проговорила Мари, надевая кроссовки. — У меня какие-то крысиные хвосты белые. И чего вот папа в них красивого находит? Срежу к чёрту… — Так чего не срежешь? Одни разговоры только. — Мари, ты в одном носке. — Коннор скептично приподнял брови и издал тихий смешок. — Если я срежу волосы, папа расстроится. — Мари не повернула головы на его замечание. — Посмотри, помаду аккуратно нанесла, — вытянула в сторону Кристины шею. — Нормально всё, — со смехом ответила та, услышав сказанное Коннором, и посмотрела вниз. — Мари, — повторил Коннор. — А? — Носок! — Сам ты носок! Всё, я ушла! Напишу тебе или позвоню, когда меня забрать. Заполошно махнула рукой, взяла сумочку и открыла входную дверь. — И когда у вас свадьба? — продолжая смеяться, изрекла Крис. — Чего? Иди ты! — Мари цокнула и закатила глаза. — Коннор, когда у вас свадьба? — с хитринкой переспросила она, поглядев в его сторону. — В июле 2051-го. — Вот это я понимаю, нормальный ответ! — Она подняла вверх большой палец и взглянула на Мари. — Видишь, у человека, в отличие от тебя, хотя бы какая-то определённость в жизни есть. — Агась, ты его слушай больше. — Мари помотала головой, взяла подругу за руку и потянула за собой на улицу. Хлопнула дверь, снаружи раздался звонкий смех, а следом нетерпеливый сигнал автомобиля брата Кристины, заждавшегося девочек. Коннор разочарованно поджал губы и всё смотрел на сдвинутый с места и задранный с одного уголка коридорный коврик, на котором мгновение назад стояла Мари. — На вечеринке до неё дойдёт. — Коннор шумно выдохнул в бессилии. — Не побежишь же ты следом, чтоб вручить ей потерянный носок? — На лице Клариссы проступила снисходительная материнская улыбка. — Она уже взрослая девочка, сама разберётся. В конце концов, если хочешь удачно дотянуть до июля 2051-го, нужно научиться отпускать её, позволять быть без тебя. — Да я не… это ведь просто шутка. — Я знаю. И тем не менее.       Чем больше Мари общалась со сверстниками, тем отчётливее понимала — они говорят на разных языках, и если раньше это не причиняло боли, теперь всё было иначе. Она годами отдавала себя учёбе, близости с Коннором, и внезапно оказалось, что парни считают её «занудной зубрилой, не способной сделать что-то крутое». Любые попытки заинтересовать ровесников тем, что было важно для неё, оканчивались провалом: уж слишком большая пропасть отделяла Мари от желанного мирка, где она кому-то нравится, где с ней хотят дружить. — Возьмёшь сигаретку? — беззаботно спросил её один симпатичный парень с голубыми глазами и усеянным юношескими прыщами лицом. Крис собрала у себя дома компанию ребят и закрыла на щеколду дверь в спальню, чтобы родители не могли войти без стука. Кто-то играл на полу в приставку, кто-то доедал остатки пиццы, прочие обсуждали комиксы и сериалы. — Не, это не по мне. — Мари отрицательно мотнула головой и продолжила поучительным тоном: — Никотиновые дымы, испускаемые курильщиками, участвуют в создании парникового эффекта. Мне что-то не очень хочется иметь отношение к разрушению озонового слоя или таянию ледников. Да и потом, мы ж не в восьмидесятых каких-нибудь живём! Это давно не модно и не круто ни разу. — Ну ты и душнила, — тихо ответил паренёк и затянулся. — Эй, Крис, ничего? Я окно сейчас открою. — Ничего, только кури, пожалуйста, в это самое окно. Не хочу, чтоб предки спалили, что здесь кто-то дымил. «Душнила», — мысленно повторяла Мари, обняв себя за колени на переднем сидении автомобиля, когда Коннор подвозил её до дома. «Душнила», — сказала она, глядя на собственное отражение в зеркале ванной. Ей не хотелось быть душнилой. Это несправедливо. И как только у Кристины всё так ладно получается? Она хорошо учится и успевает тусоваться, при этом никто не считает её занудой. Вдобавок от неё всегда хорошо пахнет, лицо удивительно чистое, а фигура соблазнительная. Мари же считала своё тело гормональной катастрофой и принимала душ чуть ли не три раза на дню, при этом используя целый ассортимент очищающих гелей для лица, проклиная переходный возраст за то, что ей нужно было откладывать на потом «настоящую» жизнь и романтические приключения, когда её сердце жаждало всего этого здесь и сейчас. На неё накатывали постоянная сонливость и усталость, а желание не ронять планку примерной ученицы возвращалось бумерангом в виде сильных стрессов. «И кому я вообще такая нужна?» — добавила Мари, изучая в отражении изменившиеся черты. Нервно плеснула в зеркало водой, вздрогнула и решительно спустилась на кухню. Родители уже спали, и свет во всём доме был выключен. На углу столешницы лежала измятая пачка тонких сигарет Клариссы. Мари без раздумий вытащила одну, схватила зажигалку и неумело прикурила. Едкий дым расползся по глотке и носу, на глаза выступили слёзы, и Мари зашлась удушающим кашлем. Отвратительно. С трудом восстановила дыхание, потушив окурок под краном, и ощутила, как на горле затянулась удавка измены своим принципам и идеалам. Или это просто першение от никотина? Плевать. Нужно сделать выбор между тем, что кажется правильным, и успехом в кругах сверстников. Мари опустошила стакан воды, открыла настенный шкафчик и стащила запечатанную пачку из блока Клариссы. «Я могу бросить, когда захочу. Это ненадолго. Просто, чтоб занудой не считали», — самоуверенно сказала она себе. Мари продолжала посещать Фреда — психотерапевта, которого ей порекомендовал когда-то Роберт. С ним она делилась далеко не всеми переживаниями, но про сигареты охотно призналась. Чаще всего на сеансах они говорили о её давнем детском страхе. «Никакого паука не существует, мисс Эванс. Никогда не забывайте об этом, а главное — продолжайте пить назначенные лекарства», — повторял, словно мантру, каждую встречу Фред. Старый университетский друг — он обезопасил злодеяния Роберта, помог превратить их в помешательство, в детский бред. Мари ни за что не догадалась бы, что перед ней в кресле «доброго доктора» восседал куда более клыкастый и опасный зверь, влюблённый в беззащитную детскую плоть сильнее её дяди, и потому с пониманием прикрывавший паучьи мерзкие происки. Ей стало некогда зацикливаться на реальности паука, потому что жизнь подбрасывала всё больше новых событий и волнений. Привычный уклад жизни рушился у неё на глазах, правильное и неправильное перемешались в кучу, ориентиром стали крутое и некрутое. Мари даже не до конца понимала, какие парни в её вкусе: она могла влюбиться в понедельник и остыть к субботе; из-за одного чуточку пострадать, а из-за другого не тревожиться и вовсе. Всё это заканчивалось одинаково — ничем. «Чувства-фастфуд» — окрестила она всё, что переживала в это странное время. На какие-либо отношения Мари так и не решилась, зато целиком отдавала себя поддержке Кристины, у которой пышно цвела первая попытка познать любовь: мальчик-хулиган, с которым у неё не было ничего общего, кроме юной страсти; слёзы и радость, ласки и пренебрежения, расставания и воссоединения — нескончаемые качели. Атрибуты той самой, «настоящей великой» любви в понимании незрелых сердец. Весь этот ураган бушевал под скандалы отца и мачехи. Роджер подозревал жену в измене, но никаких доказательств у него не было. Доказательства были у Мари, неосторожно вернувшейся из школы на полтора часа раньше, чем обычно. Именно тогда она увидела этого мифического другого мужчину — статного брюнета в деловом костюме, красивого и высоченного — её отец застрелился бы от чувства неполноценности рядом с таким. Он занимался сексом с Клариссой на диване в гостиной: это мало походило на порнографию с её нарочитостью и постановочностью, отполированными телами и наигранными стонами. Мари было неловко и стыдно, но она досмотрела до конца. В груди и внизу живота так жгло от страха и волнения, что она еле унесла ноги, когда всё закончилось, и Кларисса отправилась провожать любовника до дверей. Эпизод, обжёгший сознание. Он стал для неё новой любимой фантазией, в которой было так захватывающе без угрызения совести отдаться в объятия всепоглощающей страсти назло воображаемому холодному мужу. Но Мари было искренне жаль отца, что изрядно мешало эротическому наслаждению, и этот необъяснимый коктейль полярных эмоций то внушал ей чувство вины, то желание замкнуться в себе. Решение не выдавать Клариссу, чтобы не испортить её брак с Роджером, только усугубляло положение. Чёрно-белый мир внезапно стал настолько серым и неоднозначным, что разобраться в деталях оказалось непосильной ношей для взрослеющего человечка. Коннор в основном неопределённо пожимал плечами в ответ на её неудобные вопросы, и Мари это начинало злить. Неужели тридцатилетнему мужчине нечего ей сказать по поводу отношений и секса? Он был последним рубежом в её попытках узнать что-то важное, но не мог объяснить решительно ничего. — Ты, кажется, вообще ни с кем не трахался, кроме обожаемой работы, — бестактно и насмешливо отпустила Мари в разгар мая, когда впервые за долгое время навещала своего друга в участке. — Тебя не допросишься хоть чем-то поделиться! Я вот тебе всё рассказываю… Впервые за свою недолгую жизнь Коннор подавился кофе. — И что же… — Коннор несколько раз откашлялся, — ты хочешь услышать, например? — Ему было не по себе и хотелось отключиться к чёртовой матери. — Да что угодно! Ты встречаешься с кем-нибудь? Или, не знаю, может, тебе в принципе не нужны серьёзные отношения и ты предпочитаешь не связывать себя обязательствами… Иногда я думаю, что ни черта о тебе не знаю. Я уже не ребёнок и со мной можно делиться такими вещами. Я бы не осуждала и всегда была готова поддержать тебя. — Мы так редко видимся. Ты действительно хочешь обсудить именно это? Мне куда интереснее, что происходит у тебя и… — Да как же ты бесишь уже, Коннор! Вечно про меня только говорим! Я хочу наконец узнать, как у тебя дела. Почему ты постоянно закрываешься и делаешь вид, что это нормально? Что нормально забить на то, чем живёшь ты, и бесконечно копаться только в моём подростковом дерьме. — Она умолкла и обратила к нему взгляд, наполненный растерянностью, тоской, злобой и любовью. — Просто поговори со мной. Поговори хоть раз! О себе. — Мари протянула через стол руки и сжала в ладонях его пальцы, сомкнула веки и выдохнула. — Поговори со мной о том, не знаю, как поцеловался первый раз, как получал по шапке за плохие отметки, под какую музыку тряс башкой на школьной вечеринке, какую девушку или, быть может, парня хочешь видеть рядом с собой. Ты понимаешь, что я даже не до конца уверена, что знаю, какой ты ориентации! Это же мрак! Это неправильно. Я заслуживаю знать, потому что у меня нет никого ближе и дороже, чем ты… Он был не готов к этому. Чем старше она становилась, тем более непредсказуемым делалось её поведение, и Коннор осознал, что застыл во времени, в вакууме, где его Мари всё ещё была ребёнком, которому можно было солгать во благо и остаться безнаказанным за своё бесстыдство. Ни одна из прежних уловок больше не работала, ей нужны были ответы. Здесь и сейчас. Но выдумывание всё новой и новой лжи изматывало душевные силы. «Что ты хочешь услышать от манекена, девочка? У меня нет ничего своего, кроме тебя. Твои детство и юность стали и моими тоже, ведь собственных у меня никогда не было. Я так устал от вранья. Но если скажу, что меня зачали на конвейере, а не в постели, как тебя, ты возненавидишь меня, оставишь и никогда больше не захочешь видеть». — Почему ты молчишь? — отчаянно пробормотала она, глядя на него с мольбой. — Прости. Я устал. И у меня много работы. — Да пошёл ты, — шикнула на него Мари, резко отстранилась, взяла рюкзак и бросилась на выход к стеклянным дверям. На полпути врезалась в попивающего на ходу кофе Гэвина, раздражённо цокнула и продолжила свой путь, не оборачиваясь. — Окей, извинения приняты. Типа, — буркнул ей вслед Рид, затем развернулся и воинственно посмотрел в сторону озадаченного Коннора. Прищурился, в развязно-импозантной манере приблизился к столу коллеги и принялся буравить его взглядом. — Знаешь, до меня тут на днях допёрла одна вещь, ну, когда перекидывался парой слов с малышкой Мари… Хах, какой же ты всё-таки уёбок. Жалкий, бездушный, пластмассовый кусок говна. Сколько лет вы дружите? Пять вроде? И всё это время каким-то чудом тебе удавалось компостировать ей мозги. — Тебя это не касается. Ты ничего не знаешь о… — Завали хлебало! — Гэвин ткнул указательным пальцем в его сторону. — Мне абсолютно насрать, как ты переживаешь это и переживаешь ли вообще. Мне стоило невероятных усилий не сдать тебя, оставив мелкую в розовом неведении. Её безоговорочная вера в то, что ты человек, — это что-то на уровне фантастики, честное слово! Запредельное враньё длиною в несколько лет. Ты поразительная мразь. «Даже Рид, грёбаный Гэвин Рид, готовый идти по головам ради карьеры и не испытывающий ни к кому сострадания, и то куда милосерднее к моей Мари, чем я». — Я признателен тебе за это, Гэвин. Спасибо. — Засунь в жопу свою признательность! Можешь строить из себя героя и милашку сколько влезет, но, в отличие от других, я вижу тебя насквозь. — Он немного остыл, отступил на шаг. — Советов давать не буду, ты мне не приятель, и уверен, сам про себя всё прекрасно знаешь и понимаешь, как следует поступить, чтобы хоть немного оправдать свою никчёмность. — Ты закончил? Если да, сделай одолжение: вали отсюда. — У жестяного щеночка прорезался голосок, чтобы тявкнуть! — Рид гоготнул. — Как мило. И абсолютно похер.

***

Летом она снова уехала в Канаду, впервые не попрощавшись лично: просто скинула сообщение, что находится в аэропорту и прикрепила фотографию своего самолёта на посадочной полосе. Холод, к которому было тяжело привыкнуть. Чтобы не зациклиться на жалости к себе и тоске по общению с Мари, Коннор охотнее стал наведываться в гости к Грейсам, и вскоре обнаружил, что за беседами с Майклом время пролетало незаметно. Эти встречи перестали быть альтернативой, призванной заполнить пустоту, и превратились в естественную потребность общения. Давно позабытый привкус новизны. Ко всему прочему, при Майкле не нужно было притворяться и стыдиться своей сущности. Напротив, Коннор подмечал, как приятель иногда виртуозно извлекал пользу из его искусственной природы. Главным образом в помощи над собственной работой. Оказалось, что функционал реконструкции мест преступления прекрасно подходил для 3D-моделирования в режиме реального времени, и Коннор мог просчитать успешность разработок Майкла с учётом выбранных материалов. В комнате младшего Грейса целыми днями горел голографический проектор, не утихал блюз-рок и разговоры о робототехнике и биоинженерии. Всё это время оба деликатно обходили стороной итог своей первой беседы, откладывая тот острый, важный вопрос до поры, пока не появятся устойчивые успешные результаты проектирования. Первая удача им улыбнулась, когда Майкл соединил две различные субстанции, сплав которых оказался идеальной имитацией тканей человеческих органов, и полностью мог выполнять соответствующие функции в связке с нейронами. — Центральная нервная система — это будет наша дебютная реальная модель, — с горящими глазами озвучил предстоящие планы Майкл, разглядывая и тестируя специальным прибором образец ткани. — Я, наверное, в штаны наложу от счастья, когда она будет готова! — Мы ещё не до конца довели процесс её подключения к электронному мозгу, — без особой радости изрёк Коннор, уставившись на манипуляции Майкла. — Чёрт, как же всё медленно… И для тестовой установки мало одной лишь ЦНС¹: нужна её синхронизация с периферической нервной системой, обязательная установка некоторых органов для дальнейшего налаживания целостной работы будущего живого организма и… — Тише, ты чего так завёлся? Ясен хрен, что работы ещё поле непаханое, но мы впервые за долгое время реально продвинулись в наших поисках. Я бы не сделал этого без твоей помощи. То есть, сделал, конечно, но минимум через год. Сколько раз ты меня из лени и психов вытаскивал, а? Тебе вообще не знакомы эти понятия! Ты идеальный помощник! — Интересно, каково это — лениться? — Да я бы не сказал, что так уж интересно. — Майкл усмехнулся, положив руки на поясницу. — Хотя, справедливости ради, надо сказать, что иногда в безделье рождаются решения долго изнурявших проблем или какие-то творческие идеи. — Знаешь, в последнее время я много размышлял о боли и удовольствии. Читал о пытках в Средневековье и в концлагерях двадцатого века, пытался вообразить себе ужас и страдания… А потом пролистал в сети столько порнографии разного сорта, сколько ты, наверное, в жизни не видел! Коннор рассмеялся, глядя в окно, на висящую во мраке луну. — Боль и удовольствие — неотъемлемые спутники подлинной жизни, но я даже примерно не могу вообразить, как это… — он закрыл глаза, призывая на помощь все электрические импульсы своих модулей, чтобы попытаться представить, — как это ощущается. Моё тело практически в совершенстве имитирует то, что у людей предназначено для чувств, но я всего лишь кукла. Пустышка. Любое прикосновение близких ничего не значит для меня, оно просто радует мозг возможностью поиграться в хаотично сменяющие друг друга нули и единицы. Всего лишь противоречащие друг другу команды, которые я упрощённо называю чувствами. Коннор подошёл к окну и отворил его, впустив в комнату ночную свежесть, и сделал отчаянный вдох — ещё одну бессмысленную попытку распробовать пряность отцветающих деревьев. — Как-то в рождественскую ночь мой самый дорогой человек сказал, что любит меня. Как же мне хотелось ответить «и я люблю тебя». Но потом я начал думать, что не имею права говорить этих слов — опошлять само понятие любви результатом вычислений в моей пластиковой башке. Но я просто не знаю, как ещё могу это назвать!.. Почему я не могу, как все девианты, просто радоваться своей самостоятельности, свободе, способности испытывать эмоции? — Он повесил голову, чуть ссутулился. — Наверное, слишком много понимал в причинах девиации, слишком долго принимал это как есть — ошибкой программы и не могу смириться, что это всего лишь часть замысла создателя. Просто лазейка. Майкл чутко ловил каждое произнесённое слово и видел вместо Коннора освещённого вечерними фонарями веранды Дерека. Он уже слышал всё это. Слышал, наверное, сотню раз и ничего не мог сделать. Но судьба подарила бесценный шанс на искупление, и он поклялся во что бы то ни стало использовать все силы и ресурсы, чтобы не упустить его. — Какой же всё-таки ублюдок этот Камски! — Майкл покачал головой. — Что ты имеешь в виду? — Будто ты не знаешь, что!.. До чего же бесчеловечно и чудовищно было оставить возможность чувствовать себя живым лишь наполовину тому, кто способен из-за этого страдать. Кто способен понимать, что он похож на нечто живое, но живым ему никогда не стать. Программирование девиации в андроидах — один из самых безжалостных научных прорывов заигравшегося в божка чокнутого гения, которому в целом наплевать, как это изобретение будет развиваться дальше. — Ты судишь весьма категорично, Майк. — Коннор развернулся к нему и прислонился к подоконнику. — Всё-таки именно благодаря Камски я живу. Или типа того. — Мой дедуля, мир его праху, был зверским алкашом, который любил поколотить мелкого папу и унизить. Нихрена ему не дал, ни нормального образования, ни счастливого детства. Он, конечно, молодцом, что зачал его с бабулей, но это так-то дело нехитрое! Чего ж теперь, молиться его мощам, что ли? — Майк саркастично развёл руками. — Раз уж мы говорим откровенно, то я не стесняюсь сказать, что презираю Элайджу Камски. В комнату постучали, и после разрешения Майкла на пороге показался Хэнк. — Привет, парни. — Андерсон устало кивнул и почесал затылок. — Ты давно здесь? — удивился Коннор. — Да уж час как пиво пьём на кухне. Тони ужин готовит, я долго распинался, что без звонка, но он вроде даже обрадовался компании. А у вас тут, смотрю, очередной научный прорыв наклёвывается, судя по наполовину радостным и наполовину изумлённым мордам. — Можно и так сказать. Правда, для дальнейшего развития нам понадобится команда из парочки медиков и физиков, но это уже что-то, — Майкл подкреплял свою энергичную речь активной жестикуляцией. — В ближайшие дни я хочу арендовать небольшое помещение где-нибудь в складской зоне. Наконец-то нормально оборудую там лабораторию, и можно будет развернуться вовсю: моя комната слишком мала для таких больших идей. — Вот как, значит. Толковый план! Повезло, что с финансами нет проблем. — Хрен с ними с финансами. Вот без Коннора у меня бы так быстро ничего не вышло. — Да-а-а, — задумчиво протянул Андерсон, — для него это, похоже, важно не меньше, чем для тебя… Может, даже больше. — В его голосе появилась невысказанная печаль. — Если ты домой, то и я поеду. — Коннор уловил напряжение в словах Хэнка и попытался переключить его внимание. — А то уже поздновато. Распрощавшись, вышли на улицу. Заметно похолодало, и на чёрном небе засияли звёзды, ветер трепал локоны листвы, напевающей колыбельную домам. Хэнк поднял воротник ветровки и поёжился, остановился у авто, закурил, глядя вдаль, на огни делового центра. Коннор забрался внутрь и тихо включил музыку, погрузившись в раздумья. «Однажды наши разговоры с Майклом станут куда более прозрачными. Однажды. Когда я смогу открыто сказать о своих намерениях. Сейчас слишком рано и не имеет смысла. Однажды… Однажды, я очень надеюсь, что смогу почувствовать прикосновения тех, кто мне дорог». Хлопнула дверца, и Хэнк сел за руль. — Ты, засранец, любишь иногда недоговаривать, но старик Тони поболтливее тебя будет, — не заводя авто, заговорил вдруг Андерсон. — Майк с ним частенько делится подробностями ваших разработок, а тот любезно поделился со мной… Я знаю, зачем ты это делаешь, сынок. Но вынужден спросить, понимаешь ли ты риски? — Я ещё ничего не решил наверняка. Просто помогаю, потому что мне понятны его чувства. — Мне-то не ври только. Не решил он. Всё ты уже решил и весьма определённо. — Мы пока в самом начале, нет никакой ясности, а все мои «решения» — это просто самоуспокоение. Но раз уж ты спросил, да, я осознаю риски. И мне не страшно. Куда страшнее быть тем, чем я являюсь сейчас, и не иметь возможности что-то изменить. Но теперь у меня есть крохотная надежда. Динамик магнитолы тихонько засипел очередную песню из плей-листа, и звуковой процессор Коннора внезапно сконцентрировался на услышанном: «Вся боль и страдания — Вот что делает тебя человеком. В истекании кровью есть красота, По крайней мере, ты что-то чувствуешь…» — Я не хочу читать лекции или отговаривать. Просто хочу быть уверенным, что это по-настоящему стоит того. Что твоя ненависть к собственной природе не разрушит и не сломает тебя. Что ты всё взвесил. — Андерсон покачал головой и под раздавшийся рёв двигателя прибавил громкость динамиков: «… Но я — машина, Я никогда не сплю, Мои глаза всегда широко открыты. Я — машина, Часть меня Хочет, чтобы я просто мог хоть что-то чувствовать»² Хэнк виновато посмотрел на Коннора и потянулся, чтобы переключить песню, но тот остановил его и мягко улыбнулся: — Всё хорошо, оставь. Мне нравится. — Э-м, ну ладно…       Коннор убеждал себя, что возвращение Мари из Канады всё исправит, но лёд в их отношениях так и не тронулся. В участке его больше никто не навещал, а телефон мог молчать неделю. Он попытался принять это без паники и обид. Его спасала работа и общение с Майклом: совместные открытия сближали их всё сильнее, и однажды Коннор понял, что обрёл в лице младшего Грейса нового друга. Мари с головой погрузилась в учёбу и драмы юности. Кристина, правда, нередко спрашивала подругу, почему та игнорирует Коннора, но в ответ получала лишь холодные отговорки: «всё нормально», «он сам виноват, что до этого дошло», «мы становимся чужими». Она исправно поздравляла его с праздниками и иногда без подробностей рассказывала о том, что происходит в её жизни. Память продолжала хранить глубокую рану, нанесённую его бесконечными недомолвками и нежеланием быть откровенным. Пятнадцатилетие множество раз пыталось растоптать Мари сердце, и она проклинала себя за то, что именно в эти мгновения ей хотелось разрыдаться на плече Коннора, а не хлюпать носом в трубку Кристине. Тихая и тёплая весна, в которую не происходило ровным счётом ничего, принесла ясность и покой. Пережитые потрясения, самоистязания и подростковые комплексы оставили её одной беззвёздной ночью, ставшей итогом долгих раздумий и поисков. Даже отец с Клариссой заметили в ней перемену: рассудительность и крупицу здорового безразличия, уравновесившие молодой пыл. Тоска — неизменная спутница последних месяцев — научила смотреть на вещи более трезво. В апреле Мари сама позвонила Коннору. Просто так, поболтать ни о чём, поделиться переживаниями и успехами. Они говорили практически до утра, и когда с рассветом Мари наконец выключила телефон, её охватили долгие рыдания. К Коннору пришло умиротворение, когда в начале мая она сама назначила встречу, ведь в последний раз он видел свою Мари на Рождество, когда та по традиции пришла к ним с Хэнком домой, чтобы вручить подарки и вместе отпраздновать. Вечером, перед выходом, он долго глядел на своё отражение в ванной, пытаясь осознать минувшую пару лет: новое приятельство, выдернувшее его из тесного мирка прежней жизни, уход в незнакомый мир научных разработок, отчуждение и бесконечную печаль. Сегодняшняя встреча была напоминанием о том, зачем он собирался когда-нибудь рискнуть, была одной из главных причин его бесстрашия. К семи вечера он стоял у её дома, и, казалось, прошло столетие с того момента, как она щебетнула ему по телефону «буду через пять минуточек». Не обманула, вышла через несколько минут, как и обещала, застыла на крыльце, на расстоянии месяцев разлуки. Коннор пытливо вглядывался в родные черты, что показались незнакомыми, чересчур уж взрослыми: «Наверное, это из-за алой помады», — наивно решил он. Мари никогда раньше так не одевалась: пальто элегантного кроя и юбка до колена, туфли на маленьком каблучке — преждевременное стремление к зрелой женственности, которое, впрочем, ей очень шло. Не иначе как сон — сорвалась с места и по давно забытой привычке опутала обеими руками его шею, принялась покрывать короткими крепкими поцелуями его щёки, сбивчиво шепча «как же я соскучилась, как же соскучилась». — Упс, извини, я тебя всего помадой перемазала! — Она вытащила из сумочки салфетку и стала скрупулёзно вытирать его лицо. Затем уткнулась носом в ворот пальто Коннора, притихла на его груди и размеренно задышала. — Всё-таки отрезала волосы, — заметил он и провёл пальцами по непривычно коротким светлым прядям. — Тебе очень идёт. С каре выглядишь взрослее. — Агась, Крис мне то же самое сказала. Папа, разумеется, взвыл, но я решила, что этот выбор только мой, и ходить с «крысиными хвостами» больше не хочу. — Мария отстранилась и пристально оглядела его лицо, с трепетом прочертив дугу левой брови. — Знаешь, я этим летом никуда не поеду. Не собираюсь праздновать шестнадцатилетние вдали от дома и опять расставаться с тобой. — Уверена? Ты так любишь Канаду и ребят из исследовательского лагеря. — Тебя я люблю больше. Наверное, нужно было не один год побиться своим глупым лбом, чтобы понять это. Он успел отвыкнуть от её прямоты в выражении чувств. Куда проще принимать тот факт, что люди склонны осторожничать с подобными словами, и беспечное стремление Мари обнажать перед Коннором своё сердце всякий раз оставляло его безмолвным. Было страшно, что даже мимолётное неосторожное слово может уничтожить её. — Хм, подумать только, через какие-то пару месяцев тебе уже шестнадцать… — Коннор вложил её руку в свою. — Когда мы впервые встретились, почти вся твоя ручонка умещалась на моей ладони. — Да уж, с ума сойти!.. — Мари деловито взяла его под руку и кивнула вперёд. — Пойдём? — И они двинулись вниз по улице. За минувшие несколько лет в округе понаставили около десятка неоновых табло и открыли примерно столько же баров и кафе, что зажигали вечерние огоньки, приглашая внутрь прохожих. В воздухе начинало густо пахнуть озоном, вдалеке послышались тихие раскаты грома — собирался дождь. Около получаса Коннор и Мари брели вдоль проезжей части и в основном вели беседу о работе и учёбе. — Послушай, я знаю, мы не говорили об этом, но всё-таки хочу, чтобы ты знала, — с волнением заговорил Коннор, глядя на тонкие паутинки молний над небоскрёбами делового центра. — Я заслужил твою холодность и обиду. Из меня и вправду такой себе друг, и… — Коннор, — прикрыв на секунду веки, решительно оборвала его Мари, — ты уже взрослый мужик, вот и отвечай за свои слова да поступки как взрослый, не нужно этих детских оправданий. Пусть мои претензии никуда не делись, я осознаю, что наши отношения мне дороже, и просто буду принимать тебя таким, какой есть. А ты, если тебе хватит смелости и совести, без лишних церемоний просто будешь сам исправлять ситуацию. Возможно, однажды захочешь говорить более открыто. «Взрослой тебя сделала, похоже, не только стрижка», — с восхищением отметил он про себя. — У тебя было время о многом подумать, смотрю. — Не знаю, возможно. Я как-то так стихийно влилась во все эти сердечные разборки, первые влюблённости, пробы чего-то запретного, что мои детские убеждения вмиг оказались под тонной говна и разочарований. И я говорю не только о себе. У меня так и не было в целом никаких первых отношений, одни пародии на них. Но глядя на то, что творится у Крис, дома, вообще вокруг… понимаешь, плохое и хорошее размылись, а любовь перестала быть чем-то сакральным. Нет никакой «настоящей любви», люди просто живут и спят друг с другом, пока не наскучит. Или пока кто-то не растолстеет, или не начнёт завидовать партнёру, или не отстанет в развитии и всё такое. Любят в основном удобных. И это нормально. Коннору стало не по себе от её незнакомого максималистского пессимизма. Лицо Мари было сосредоточенным, она, наверное, действительно верила в то, о чём говорила. Или хотела думать, что верит. — Настоящая любовь между мужчиной и женщиной — романтическая иллюзия. Только не моя к тебе. Ну, она в общем-то и с сексом не связана. И я не имею в виду, что она типа вопреки или ни за что, нет: я сама выбрала это чувство. Моя любовь не требует, чтобы я ломала себя. Она просто больше меня. Даже если я перестану с тобой общаться по какой-то причине, она не пройдёт. Мне кажется, я никогда в своей жизни никого так не полюблю. И вот что ещё прекрасно: если любишь мужчину, то в этом обычно как-то страшно признаться — боишься проиграть, быть отвергнутой или менее любимой, чем он для тебя, но говорить обо всём тебе — так просто, так хорошо, так безопасно, никаких дурацких условностей. Не чувство — само совершенство. «Само совершенство», — повторила его память запись её голоса. «Само совершенство», — вывелось текстом на оптический блок. Коннор глядел на свою начищенную до блеска обувь и презирал себя за то, что не может ответить ей «и я люблю тебя», по-прежнему веря в то, что его признание способно запятнать само понятие любви. Но было что-то ещё. Куда более непредсказуемое и стихийное: оно медленно поднималось вместе с током по проводам под приглушённые раскаты грома и растворялось в голубой крови. — Я не хочу, чтобы и это чувство сыграло с тобой злую шутку. Ты для меня дороже всех, Мари, — превозмогая страх и предрассудки, ответил ей Коннор, и на его лице появилось смятение. — Не драматизируй. — Она беззаботно улыбнулась и запрокинула голову. — Дождь пошёл. — Вон там неплохое местечко, кстати. — Коннор указал на сверкающую неподалёку неоновую красно-голубую вывеску. — Посидим немного, потом можем такси вызвать. Мари не возражала, и они пересекли дорогу, быстро добравшись до заведения. Внутри было шумно, воздух пропитался запахом пролитого на столы алкоголя и сигаретным дымом. Несмотря на то, что официально здесь было кафе, а не бар, вечерняя субботняя обстановка больше напоминала второе. Повесив верхнюю одежду у входа, друзья расположились за последним свободным столиком. Мари принялась лихорадочно поправлять намокшие волосы и скомкавшуюся под пальто блузку, Коннор же с невозмутимым спокойствием машины оглядывал помещение, вертя головой, усыпанной дождевой крошкой мелких капель. Забегавшаяся вспотевшая официантка принесла новым гостям меню, но сразу получила заказ на чашку кофе и молочный коктейль, после чего умчала в сторону кухни. Мари достала из сумки маленький блокнот с шариковой ручкой и стала вырисовывать на клетчатой бумаге замысловатые узоры. Её опущенные ресницы отбрасывали длинную тень на коже, матовая помада поблёскивала дождевой влагой, и Коннор поймал себя на мысли, что не может отвести от неё взгляд. Нули и единицы сочиняли совершенно неподвластную разуму музыку чувств, незнакомую, обволакивающую. Встроенная система потоотделения отреагировала на неизвестный эмоциональный раздражитель, и его сложенные в замок ладони стали влажными. «Какая же ты красивая», — пронеслось в окутанном пеленой сознании. Он верил, что эта пытка закончится, как только им принесут заказ, но этого не произошло. Даже когда его чашка опустела, а подобие отрывочного разговора стихло, он всё ещё был во власти охвативших его чувств. Флегматичным и притягательным движением Мари скользнула ладошкой по шее, затем бросила в его сторону короткий взгляд исподлобья, наполненный чем-то неуловимым, околдовывающим. Механическое сердце прибавило несколько ударов, и Коннор задержал дыхание. «Невыразимость. Когда люди так говорят, они имеют в виду скудность словарного запаса, невозможность высказаться, сделать что-то. Но их тело может выразить невыразимое за них, они знают, что ощущают. А я не могу выразить своих чувств. Фантомное желание, имитация вожделения… Как же она хороша! Наверное, не знает, насколько. Зато они все знают. Выбить бы зубы тому курящему пузатому уроду, что таращится на неё, или вывихнуть руку вот этому лысому с гаденьким прищуром. Просто смешно. Неужели я завидую? Им есть чего стыдиться. Мне же, на самом деле, нечего. Как бы я ни любовался моей Мари, я не чувствую ни телесного жара, ни пресловутых бабочек внизу живота, ни дрожи, ни того, что у меня вот-вот встанет член… Перегрев системы выше допустимой нормы составляет 55%. Интересно, я бы стыдил себя за это? Хотя бы за дело было! Но что же тогда то, что происходит со мной сейчас? Суррогат страсти? Самый никчёмный и ущербный, в таком случае. Я понимаю, как милы её ножки в этих чудных туфлях, как прелестна форма груди, как очаровательно она помешивает трубочкой свой коктейль, как заразительно смеётся. И не могу понять всей полноты того, что я чувствую к этому. Не могу выбраться из собственного тела. В идеальном мире этот вечер, вероятно, закончился бы для меня безудержной мастурбацией и последовавшим за ней самоуничижением за то, что ей так мало лет, а я чувствую то, что не могу контролировать… Никчёмная пластмассовая кукла. Я желаю самого желания. Эмоционального хаоса. Хах, я бы мог удовлетворить потребность рассудка, если бы однажды лёг с ней в постель. Перегрев системы выше допустимой нормы составляет 89%. Требуется снизить уровень стресса. Хорошо, что хоть одному из нас был бы реальный толк от этого. Но, пожалуй, я и тогда истязал бы себя за то, что не могу ощутить то, что ощущает она… Прошу, посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри ещё раз! Точно так же, как ты посмотрела до того, как эти глупые, безумные мысли поглотили моё сознание». Мари убрала за ухо прядь и внезапно вновь обратила к нему тот же радостный взгляд, наполненный тихим томлением, и, облизнув губы, сладко улыбнулась Коннору. «Перегрев процессора и всех систем. Требуется снизить уровень стресса во избежание автоматического перехода в спящий режим. Ты бы смотрела так же, если бы мы спали? Твой взгляд, которого я не знаю, наверное, заключал бы в себе и этот тоже, но был бы лучше, чем все те, какими ты смотрела до него. Можешь не бояться. Твоя дурацкая железка никогда не сделала бы с тобой того, о чём ты не просила, никогда не причинила тебе вред. Я робот. И слишком люблю тебя, чтобы искалечить животными порывами. Которых у меня всё равно никогда не будет…» — Ты чего какой-то притихший? — Мари потянулась к нему и накрыла ладонью его сложенные руки. — Я сейчас отключусь к чёрту, — тихо и отчаянно процедил он, зажмурившись. — Меня тоже что-то вырубает от усталости, — простодушно ответила Мари, не вникая в услышанное. — Что ты там такое рисуешь? — Коннор попытался переключить внимание, испугавшись реальной угрозы неконтролируемого ухода в спящий режим. — Да фигню всякую. Вот. — Она развернула блокнот и двинула в его сторону: прямоугольник, а сверху поменьше в качестве головы с торчащими из неё антеннками, ножки в виде палочек, в изогнутых ручках букет цветов. — Это влюблённый робот. — Влюблённый робот, — обречённо повторил Коннор, разглядывая небрежные линии. — А можно… можно я возьму его себе? — Да забирай, — хихикнув, ответила Мари. — Ты прямо как папа, у которого в шкафу куча моей детской мазни сложена. Это мило. «Я больше не намерен ждать. Каждая минута отбирает у меня Мари, отбирает драгоценную возможность счастья. Плевать на риски, плевать на недоработки! Если есть хоть ничтожный шанс, что моя кровь наконец-то станет красной, я готов. И больше не хочу быть машиной».

***

Лето выдалось холодным и дождливым, даже июль не радовал солнечными деньками, и Мари запомнила свой шестнадцатый день рождения самым скучным из всех: на улице +9 и ливень, Кристина лежала дома с гриппом, а Коннор был завален работой и смог поздравить её только звонком. Кларисса устроила праздничный ужин, пригласила бабушек и дедушек, прекрасно сервировала стол и подала вкусные блюда. Не её вина, что это было трогательно, но до сонливости скучно. Мари держала интерес лишь первые пару часов, слушая как дела у родных, но после Роджер завёл беседу с отцом и тестем о рыбалке, ценах на лекарства и бейсболе, а бабушки Эванс и Флетчер задавали внучке неловкие вопросы про «женихов» и мягко критиковали выбор будущей профессии. Нагловатый и шутливый жаркий август вознамерился извиниться за ненастное лето. В Детройт внезапно пришла нестерпимая духота. За исключением стариков, которым всегда трудно переносить причуды погоды, горожане радовались долгожданному теплу и пытались наверстать упущенное за прошлые месяцы. Благодаря успешным июльским облавам на наркопритоны и общей стабилизации криминальной обстановки, в Департаменте снизилась нагрузка на персонал, и Мари наконец-то удалось вытащить Коннора провести время вместе. Ей начало казаться, что она практически позабыла, как он выглядит вживую, к тому же накопилось столько событий да сплетен, которыми хотелось поделиться. Она открыла утром глаза с незнакомым прежде чрезмерным волнением: к чему оно перед рядовой прогулкой с лучшим другом? Никаких оригинальных планов, никаких новых мест и знакомств. Но Мари суетилась по комнате, нервозно подбирая вещи и макияж, попеременно вытирая вспотевшие ладони и делая длинные вдохи. По стенам шныряли бледно-жёлтые яркие лучи, и один из них, особенно тяжёлый и горячий, скользнул по бедру Мари, когда она накидывала на себя тонкое короткое платье с чёрно-жёлтым мелким рисунком: «Погладил меня словно любовник», — подумалось ей. Медленно приподняла подол, вновь милостиво подставляя кожу алчущему лучу и рассмеялась над своим нелепым воображением. С жаром в груди прикрыла веки и представила, как луч превращается в мужские руки: их форма и длина пальцев были ей хорошо знакомы с детства, их нежность была заведомо ожидаема и желанна — Мари не говорила себе, что это те самые руки — они просто не могли быть ничьими другими. Подняла глаза к потолку, обвела взглядом спальню, едва разбуженную солнцем, и обняла себя за плечи, ощутив почти шкатулочный уют и безопасность, предвкушение чего-то необыкновенного. «Даже свет сегодня странный. Но такой родной, как будто солнце светит мне из прошлого, чтобы озарить путь к чему-то счастливому». Небрежно собрала на макушке несколько прядей и завязала, обернула на запястье золотой браслет, затем выбежала на крыльцо в одной кеде, в которую наспех влезла по дороге через коридор. Воровато огляделась по сторонам, нет ли где соседей, и торопливо прикурила, делая короткие глубокие затяжки. Она увидела Коннора через дорогу неподалёку. Остановился под старой скривлённой вишней и с меланхоличной задумчивостью взглянул на небо: «Тоже, наверное, любуется сегодняшним странным и родным солнцем… И всё-таки ему чёртовски идут светло-голубые рубашки!» — восхищённо склонила набок голову и обронила пепел сигареты на подол. Тихо выругавшись, потушила окурок о перила и выбросила в урну. Радостно взвизгнула, подняла над головой руку и принялась энергично махать, пока Коннор не заметил её. Не ожидая ни секунды, Мари рванула навстречу и вмиг достигла его распростёртых объятий. «Какая крепкая хватка! — вздрогнула от неожиданности. — Но по-другому и не надо. Вот так хорошо. Очень. Очень хорошо». — Ты в одной кеде, — без удивления констатировал Коннор, шутливо вздёрнув брови. — Ну как же иначе. — Ой… — Предупреждая твоё недовольство, хочу сказать, что сам буду решать, куда мы пойдём. — Я вообще-то сегодня и не думала злиться, — на удивление спокойно и плавно произнесла Мари, окидывая его черты беглым пристальным взглядом. — Знаешь, я даже была готова к тому, что, как обычно, буду всё решать сама. Но раз сегодня такой необычный случай… «Радужка по краям тёмная, а ближе к зрачку похожа на янтарь, — задержав дыхание, вгляделась Мари, — совсем как это сегодняшнее странное и родное солнце». — Красивое платье, я раньше его не видел. С улыбкой прикоснулся к ткани подола: «Ласковый луч!..» — распахнув глаза и поджав пальцы ног, подумала Мари и впилась крепче мокрыми ладонями в его плечи. Она знала, что он не притронется к её бедру, но оттого захотела этого ещё сильнее. Мотнула головой, высвободилась из объятий и вернулась в дом, чтобы порядочно обуться. Ей казалось, что её сердце бьётся одновременно в груди, в желудке и у глотки. Неудобное чувство. Не вовремя. Некстати. В открытую дверь врывалось благоухающее запоздалое лето на хрупких крылышках дорожной пыли, слетало с деревьев изумрудно-зелёными жёсткими листьями. Оно хохотало и потешалось над Мари — уязвимой, почти раздетой в этом тонком ярком платье, обнажающем её неуловимые сокровенные мечты. — В центре открыли новый кинотеатр. И очень классный, я скажу. — Коннор подошёл следом и прижался спиной к открытой двери. — Сходил туда с Хэнком разок и всё думал о том, как хочу, чтобы ты тоже там побывала. — Агась, — буркнула в сторону Мари, стараясь не смотреть на своего друга, словно это могло сгладить то, что она о нём думала несколько минут назад. — Как раз минут через десять автобус до центра к ближайшей остановке подъедет, — оповестила она деловым тоном, глядя в приложение на дисплее телефона. Коннор хотел было взять Мари за руку, но она сделала вид, что не заметила этого, легко увернувшись и ускорив шаг. По пути к остановке она продолжала держаться на расстоянии, и Коннор бросил все силы на то, чтобы незаметно убить это расстояние. Мари рассказывала кучу несуразиц про недавние тусовки с Кристиной, чтобы придать разговору как можно больше дружеской непринуждённости и унять проклятую дрожь. — М? Чего-чего? — Коннор притворился, что не расслышал, и стремительно приблизился к ней. — Автобус подъехал! — Парируя его «атаку», Мари дёрнулась в сторону и указала пальчиком вперёд. Поднялись в пустой салон: кроме двух старушек в хвосте никого не было. Пока выбирали места, Мари открыла пару форточек, чтобы прогнать хотя бы часть духоты наружу. — Садись у окна, — предложила она, как только Коннор замер подле неё. — Либо не хочешь, чтобы солнце слепило, либо планируешь, как бы сбежать было удобнее, — отшутился он, пытаясь прочесть её намерения. — Если будет жарко, ты скажи, поменяемся на полпути. Я просто хотела… я думала, что ты и так сидишь в участке, как крот в норе, света дневного не видишь, а если и выбираешься, то, как правило, ловить задницы всяких отбросов по грязным закоулкам. Должно же у тебя хотя бы в выходные быть что-то красивое на виду. — Теперь чувствую себя виноватым за свою идиотскую шутку. — Он сел на уступленное место. — Не переживай, я уже понемногу привыкла, что ты ни разу не идеал, как мне казалось в детстве, и умеешь порядочно косячить, — с доброй усмешкой объяснила она, плюхнулась рядом и сжала подрагивающими пальцами сумочку, положенную на колени. Почти всю дорогу оба молчали. Коннор, поначалу изображавший заинтересованность видом из окна, в итоге действительно залюбовался тем, как город преобразился за минувшие с революции девять лет. Озеленение множества кварталов в центре и цветочные насаждения в деловых районах были инициативой андроидов, которые трудились над выдвинутыми проектами день и ночь. «От нас для людей. И во имя общего благополучия», — вещал с экранов Маркус. Он понимал с каждым годом всё отчётливее, что, потребовав прав, девианты должны взять на себя и обязательства, должны использовать свои физические преимущества, чтобы «общее будущее для людей и андроидов» было светлым и плодотворным. Люди приняли это позитивно, и напряжение первых совместных лет уже практически не ощущалось. Андроиды помогли оптимизировать городское пространство и отреставрировать множество старых построек, налаживали работу мелких предприятий. Летним Детройтом 2047-го года и вправду можно было полюбоваться. Мари не сводила глаз со спокойного, мечтательного профиля Коннора, с колыхающихся на ветру прядей. Ей невыносимо хотелось прикоснуться к нему: «Просто абсурд… Почему сейчас? Ведь было так спокойно, никаких забот. А теперь будто само мироздание решило поиздеваться. Моё «чувство-совершенство» раскрошилось о банальные биологические реакции. Господи, какой же я глупый ребёнок. Глупая маленькая девочка. Вот бы вырваться из этого тела и стать роскошной взрослой женщиной. Но я заперта здесь, в своём худом теле шестнадцатилетки, в этом грёбаном тонюсеньком платьишке и непристойных мыслях о лучшем друге, — разжала пальцы, отпустив наконец-то сумочку, и положила голову на плечо Коннора, обвила обеими руками его руку и прильнула теснее. — Хорошо, что он мой самый близкий человек, и можно так запросто положить голову ему на плечо. Он ни о чём не догадается. Мой милый друг! Мой милый друг!» — не в силах держаться, тихонько сжала бёдра и сделала длинный выдох, когда автобус проезжал под эстакадой. Мари было мокро, сладко и не хотелось чувствовать стыд — лишь красоту этого дня, где «солнце из прошлого освещало ей путь к чему-то счастливому».