В чём измеряется нежность?

Коннор считал это лето лучшим из всех, что пока привелось пережить. Ему не грозила тоска по Мари, оставшейся в этот раз дома, но он чувствовал, что даже её отъезд не нанёс бы столь существенного урона его душевному равновесию, как в былые времена. Теперь он не изводил себя ожиданием встречи, если вдруг Мари говорила, что проведёт время со школьными друзьями. Вместо этого брал на прогулку Хэнка или заглядывал к Майклу Грейсу. Он воспринимал своё спокойствие как новый этап близости и доверия между ними. Вместе с тем в нём крепла уверенность насчёт принятого в мае решения, и оставалось только дождаться подходящего момента, чтобы обсудить детали с Майклом. Коннор намеренно отодвинул запланированный разговор, чтобы насладиться последними безмятежными днями вместе с Мари. Трансформация чувств к ней как будто сделала конечную цель яснее, придала грядущим изменениям больше смысла и в целом заставила глубже задуматься о будущем. Об их общем будущем. Несмотря на то, что Коннор старался рассуждать на этот счёт как можно более трезво и приземлённо, что-то подсказывало, что прояви он однажды инициативу — Мари не отказала бы ему. Он не мог не замечать, как с недавних пор её пульс учащался в его присутствии, кожа становилась горячее, а прикосновения дольше. У машины есть несправедливое преимущество сканировать человеческие реакции. «Так нечестно и подло, прекращай анализировать её! Всё, вот теперь точно последний раз», — клялся он себе снова и снова, когда намеренно сокращал между ними расстояние, брал её за руку, целовал с нежностью в щёку на прощание, льнул к её шее во время объятий. Тело Мари отвечало лёгкой дрожью, голос становился вкрадчивым, дыхание интенсивным. Коннор не хотел обманываться и делать преждевременные выводы, но уверенность в возможности счастья придавала силы. Мари было страшно. Сомнения мешали ей наслаждаться близостью с лучшим другом. С одной стороны, влюбиться в того, с кем комфортно быть собой, являлось приятной перспективой: она не нервничала, если выглядит неидеально, если они долго молчат или говорят о пустяках, потому что эти этапы отношений давно были пройдены и сделали их друг другу родными. С другой стороны, это же являлось проблемой, как и то, что Мари переживала из-за разницы в возрасте. К тому же пресловутый страх быть отвергнутой резал ножом её «чувство-совершенство», в котором прежде не было подобных условностей. На мгновения её страхи растворялись в приглушённом свете ламп гостиной дома Андерсонов, когда они смотрели кино или читали друг другу вслух. Когда брели вдвоём по тёплым ночным кварталам, болтая обо всём на свете, неуверенность таяла в пропахшем нагретой листвой воздухе. Ночные прогулки по центру особенно полюбились им в это лето. Бессонный Детройт был выстлан неоновыми дорожками света, наполнен весёлым гамом, подвыпившими горожанами, перемещавшимися от одного бара к другому, и автомобильными гудками. Четырнадцатого августа Коннор обычно отмечал день рождения: это была дата его активации в 2038-м году, накануне первого дела. Мари уговорила его устроить себе праздник после тяжёлого дня, и они отправились открывать новые маршруты по ночному мегаполису. Прожекторы пронзали небесную тьму, по эстакадам неслись автомобили, задорно подмигивая фарами, над крышами сонно плавали полицейские дроны, а вдалеке, между футуристическим стеклянным небоскрёбом и бизнес-центром в стиле необрутализма¹ пролетал дирижабль, корпус которого был полностью облицован рекламным экраном, витрины и вывески горели разноцветной подсветкой, стены клубов едва удерживали рёв танцевальной музыки. Неумолимый прогресс, стремящийся в небесную высь: центр был так не похож на спящие, старомодные окраины. Коннор чувствовал себя влюблённым в каждое движение Мари: вот она убрала за ухо лезущую в глаза прядь, выхваченная из темноты фиолетово-зелёным лучом прожектора и объятая ветерком, или схватилась обеими руками за железную балюстраду набережной, вытянувшись, как струна; вот она смеётся своим заразительным смехом, обводя пальцами завитки чокера на шее, или запрокидывает голову глядя на серебристо-жёлтую луну. Он ощутил себя вправе заковать её в кольцо нетерпеливых, трепетных объятий и почувствовал, как Мари мягко вцепилась в его пряди на затылке и принялась с пылом пропускать их меж пальцев. Она тихонько засмеялась, желая избавиться от неудобного жара, от электричества в воздухе, от онемения в ногах. Мари понятия не имела, что, как и она, Коннор пытался максимально задействовать все доступные системы охлаждения под пластиковым корпусом, чтобы избежать перегрева, ведь программа социальных отношений настойчиво оповещала его, что это удачнейший момент для поцелуя. «Могу ли я позволить себе такую беспечность? Слишком рано и слишком не вовремя. Может, я ошибаюсь, но чувствую, что так будет правильно, — Коннор припал к её лбу своим, и его руки соскользнули с её талии. Из груди Мари вырвался неприкрытый вздох разочарования. — Она тоже понимает это». — Спасибо, что уговорила меня не отсиживаться сегодня дома. — Он продолжил помогать себе и ей сбавлять обороты. — Я обещала этим летом с тобой не расставаться, так что никому не позволю испортить мои грандиозные планы. Даже твоей работе. — Мари дурашливо вздёрнула подбородок, не отрывая взгляда от Коннора. — Жаль, что скоро уже рассветёт... К дому? — К дому. Уверена, ты из последних сил держишься, чтобы не заснуть где-нибудь на первой попавшейся скамейке. — Я не устал. — Ага, заливай больше! Весь день на работе торчал и полночи шастаешь тут со мной. Не устал он, — достала телефон. — Я вызову такси. Четверть часа в дороге до дома Мари продремала на плече Коннора, укрытая одеялом полосок ночных огней. Водитель, пожилой мексиканец, тихо подпевал шуршащему радио: незнакомый Коннору хит родом из далёкого 2000-го года. Свет фонарей размывался и сливался в разноцветные дорожки, шорох колёс убаюкивал. Коннору казалось, будто они с Мари вне времени и пространства, несутся в упоительной тьме. Необыкновенное умиротворяющее чувство единения, словно его электронно-пластиковый и её, живой и телесный, миры навечно соединились в нечто прекрасное. Неделимое. Он бережно заключил в ладони её обмякшую кисть. Когда такси довезло пассажиров до дома на Мичиган-драйв и унеслось прочь в темноту, Мари устало и очарованно взглянула на Коннора, взяла его за руку и потянула за собой влево, в сторону решётчатого забора, за которым находилась маленькая пристань для катеров. Там, на краю деревянного пирса, они частенько вели праздные разговоры и делились сокровенным. Но в этот раз приглушённый топот по деревянным доскам чудился Коннору необыкновенным, не таким как всегда. Из-за недавних дождей вода поднялась высоко, и Мари сняла обувь, чтобы опустить в прохладу ноги. Коннор последовал её примеру. Они сели, тесно прижавшись друг к другу, и поглядели на высоко поднявшуюся в чёрном небе луну, обливающую сиянием пристань и водную гладь. — Ты не против, если я завтра побуду у тебя и позову к нам Крис? — заговорила после продолжительного молчания Мари. — Не против. Крис мне нравится, а ещё подслушивать женские разговоры иногда весьма любопытно, — со смехом ответил Коннор. — Хотя, если серьёзно, я давно не проводил время в компании. На работе-то в основном компания из уродов, типа Рида. — Знаешь, Рид не такой уж урод, — возразила она; опустила уголки губ и пожала плечами. — Нет, он тяжёлый тип и часто ведёт себя неприятно, но к нему нужен подход. Ты сказал мне примерно то же самое, когда мы впервые беседовали в участке. В глубине души Гэвин просто хочет, чтобы его оценили, восхищались им… Ну, или хотя бы проявили капельку заботы и доброты. — Лучше буду продолжать считать, что у тебя есть какое-то особое заклинание для задабривания этого засранца. Они посмотрели друг на друга, тихонько смеясь тем неловким смехом повисшего в воздухе напряжения, какое снимается только решительными действиями. Но никто из них не был полон решимости. И луна, и вода, и деревья, разводили руками в ожидании смелых шагов, а в разморённой тишине раздавались лишь неуверенные вздохи. — Коннор? — М? — А какой возраст согласия в Мичигане? — стараясь сохранять невозмутимость, изрекла Мари, склонив голову и бултыхая ногами. — Шестнадцать лет, — дежурно ответил тот с профессиональной сухостью, но через пару секунд призадумался. — А тебе это… зачем? — Да так, ни зачем... «Не притворяйся, будто решил, что она спросила это из чистого любопытства. Едва ли вопрос был о ком-то другом, уж ты бы первый о нём узнал… Что же я должен делать? Ответ-то, разумеется, простой — ничего аморального и противозаконного. Но до чего трудно впихнуть это в неопределённые, кривые рамки моих и её желаний и чувств. Уверен, все её телесные порывы заглохнут, стоит мне раздеться и явить её взору бесполое тело пластиковой куклы, не предназначенной для эротических утех. Я напичкал себя десятком модификаций и, конечно, мог бы прикрутить себе имитацию члена, вот только смысла в этом столько же, сколько в переливании из пустого в порожнее». Мари поднялась, взяла в руки обувь и кивнула в сторону дома, надеясь, что по дороге растворится смущение и какое-либо напоминание о её вопросе. Коннор молча направился за ней, принимая всю ответственность за происходящее. Мари подскочила к разросшейся яблони у окна, устало раскинувшей отяжелевшие от плодов ветви, и сорвала самое крупное яблоко, шаловливо подкинула его, поймав обратно в ладонь, затем юркнула в дом следом за Коннором. На цыпочках прокралась в гостиную к узкому платяному шкафу справа от камина, достала одну из его рубашек, чтобы переодеться, и скрылась в ванной. Когда вернулась, обнаружила разобранный и расстеленный для неё диван. — Ложись на своём месте, — командирским голоском проговорила Мари, — я с комфортом и в кресле расположусь. И нет! — Она остановила его указательным пальцем, как только Коннор собрался возразить ей. — Мы не будем спорить. — Я и не собирался, — усмехнувшись, сдался он. — Ты уж если из-за пустяка лбом упрёшься, чужие аргументы для тебя белый шум. — Я рада, что между нами такое взаимопонимание, — саркастично отпустила она, чмокнув его в щёку. Погасили свет и легли. В упоительной тишине Коннор прокручивал в памяти записи прогулки, боясь окончательного прощания с этой ночью и эмоциями, что охватывали его сегодня. Сквозь картинки и звуки он вдруг расслышал что-то извне, что-то совершенно невозможное, нереальное в своей реальности. — Подвинься, — тот же командирский голос, только ласковее, — что-то мне там неудобно. — Он не успел произнести ответных слов удивления, как Мари забралась к нему под одеяло и прижалась спиной. — Ничего, что вот так? — Ничего, — околдованно буркнул Коннор, замерев. «Так и будешь лежать бревном, идиот? — спросил он себя. — Что может быть красноречивее этой минуты? Обними её. Просто обними. Она должна знать, должна понять, как ты относишься к происходящему, — его правая рука плавно обвила её талию, а левая, подперев подушку, остановилась у плеча. Мари уютно поёрзала в его объятиях и удовлетворённо выдохнула. — Вот теперь славно». — С днём рождения и добрых снов, — шепнула она, прикрыв веки. «Ты подожди ещё чуточку. Клянусь, я всё исправлю, я во всём тебе признаюсь, и мы будем жить так, как захотим. Мы с тобой. Дай мне хотя бы год, это ведь совсем немного. Ты пришла ко мне, и этого вполне достаточно, чтобы понять, что мы хотим одного и того же. Послезавтра я буду у Майкла, и ничего больше не будет как раньше. Надеюсь, к лучшему».       В три часа к ним приехала Кристина, и субботний день заметно оживился: после просмотра фильма Коннор и Крис засели играть в приставку, отпуская друг другу смачные подколы в пылу состязательного азарта. Мари увлечённо наблюдала за процессом, подперев висок кулачком и положив ноги на колени Коннора: ей было хорошо и хотелось укутаться этим мгновением. К тому же воспоминания о минувшей ночи разгоняли в ней тревоги и неуверенность. Может быть, если она просто позволит происходящему плыть по течению, всё будет так, как и должно быть? Мари не хотелось думать, что сегодняшний покой может оказаться игрой подсознания, всего лишь на миг упрятавшей её страхи. — Господи, да у тебя реакция, как у настоящего задрота! — громко сокрушалась проигравшая Кристина. — Он же коп, — намотав на кончик носа прядь волос, объясняла Мари, — и Гэвин мне говорил, что Коннор отлично стреляет. — Что? Гэвин сделал мне комплимент? — Коннор издал скептичный смешок, отложив джойстик. — Тебе-то лично он, разумеется, никогда не скажет! — Он скорее кусок дерьма проглотит, чем скажет мне что-то доброе. — Гэвин — это тот дядька с побитой рожей, который для тебя классного репетитора по биологии и географии ещё нашёл? — уточнила Крис. — Агась. У них с Коннором тёрки там какие-то свои давние. — Кстати, Эванс, я всё хотела с тобой поговорить кое о чём… Просто знаю, что ты с одной бутылки пива можешь начать пороть горячку и нечаянно задеть кого-нибудь. Помнишь мою знакомую, Джуди? Ну, которая студентка второго курса академии художеств? В общем, когда будем снова тусить с ней, не вздумай заводить любимую шарманку про своё отношение к андроидам: её новый парень — машина. — Ты шутишь… У неё? Офигеть. — Мария презрительно вздёрнула брови и помотала головой. — Это ведь как, не знаю, всё равно, что спать с вибратором в человеческий рост! — Она запрокинула голову и расхохоталась. «Вибратор в человеческий рост, — мысленно повторил Коннор, в упор глядя на смеющуюся Мари. — Какое неуютное и точное определение для того, чем я потенциально могу стать, если не смогу что-либо изменить». — Нет, её можно понять: андроид послушен, деликатен и, готова поспорить, удовлетворяет вообще все её желания. — Её голос становился всё более саркастичным. — Да и потом, парень, наверное, без вредных привычек, без низменных потребностей и без недостатков. Машину любить удобнее, чем живого человека. — Почему тебя так оскорбляет это? — Крис спустила затёкшую ногу с дивана и развернулась лицом в сторону подруги. — Тебя ведь никто не подкладывает под андроида силком, благо у нас свободная страна, все дела. А люди так уж устроены, что хотят быть счастливы, хотят быть рядом с кем-то подходящим. Ты не хуже меня знаешь, как мало тех, кто находит своё. Ещё меньше находят настоящую любовь. Может, не так уж плохо, что рядом будет тот, кто примет таким, какой есть? И кто вправе судить за это? Общество? Мораль? Хах, да большинство человеческих токсичных пар достойны осуждения куда больше за то, какую отвратительную ячейку общества они образуют! — То есть, ты считаешь нормальным «потребление любви»? Что мы не должны воспитывать общество, а просто вместо этого заменять «гнилые» образцы куклами? Так что ли? — Блин, как же ты любишь иногда выкручивать до крайностей... — Крис цокнула и поджала свои красивые аккуратно накрашенные губы. — Умерь этот пафос! Мари в ответ состроила гримасу и высунула язык, сложив руки на груди. — Я всего-то хотела сказать, что технологии шагнули так далеко и теперь определяют нашу жизнь гораздо сильнее, чем в начале века. Вот сколько лет Сумо, а? — Кристина кивнула в сторону кухни, куда только что свернул из коридора пёс. — Да он наш с тобой ровесник уже, а выглядит весьма неплохо для столь почтенного возраста. Знаешь, раньше сенбернары жили в среднем лет одиннадцать. Но потом случился 2029-й год и большой научный бум в селекции, медицине, нейробиологии и биоинженерии. Я уж не говорю о нейропротезах! По итогу мы имеем возможность жить рядом с домашними питомцами лет на десять дольше, чем им было положено изначально. Да что уж там — и люди стали дольше жить здоровыми и молодыми благодаря науке! — Крис принялась эмоционально жестикулировать. — Мы неизбежно движемся в сторону постоянной выборки: мы корректируем возможность хронических болезней зародыша в утробе матери, мы оставляем престижные и ответственные должности лишь самым квалифицированным, и, конечно, мы выбираем себе партнёров с удобными качествами и идеальной внешностью. — Ты вроде говоришь так складно и правильно, но у меня мороз по коже. Всё внутри противится этой неестественности. И дело не в том, что я переживаю из-за падения какой-нибудь рождаемости: мне нет дела до того, как кто-то распоряжается собственным телом, да и люди могут изничтожить себя сотней других способов… Просто лично я не хотела бы эмоционально вкладываться в машину, в пустышку, в кусок пластмассы, не способный на подлинную человеческую нежность. — Рука Мари нашла руку Коннора и переплелась дрожащими пальцами с его — пластмассовыми, наполненными подлинной человеческой нежностью. — Я бы так не смогла. Никогда не смогла бы полюбить машину. — Так уж и никогда? — насмешливо вздёрнув подбородок, вдруг спросил Коннор и крепче сжал её руку. — А что, думаешь как-то иначе? Ты ведь меня знаешь. — Да, знаю. — Он чуть сощурился, продолжая изучать самоуверенность в её чертах. — И я думаю, тебе свойственны поспешность и категоричность. Я думаю, что однажды ты саму себя удивишь. Особенно, если твои убеждения столкнутся с сантиментами. — Уж это мне точно не грозит! Приблизилась к нему, и её лицо замерло в сантиметре от его лица. Обожаемая Коннором шкодливая улыбочка заиграла на губах Мари, и он на автомате прикоснулся к ним кончиками пальцев, но тут же одёрнул себя, вспомнив, что рядом сидит Кристина. — Я, кстати, солидарна с ним. — Крис кивнула в сторону Коннора и командно стукнулась кулачком с его кулаком. — И ты можешь воротить нос, но мы бы сейчас были в глубокой жопе, если бы наши девианты не пришли к соглашению с андроидами от российской стороны. Понимаешь, эгоизм мешает людям принимать взвешенные решения для блага всего человечества. Уоррен могла бы до конца столетия мериться гениталиями с Ивановым на фоне ядерных взрывов, но вместо этого мы имеем мирное урегулирование конфликта и множество позитивных решений, которые были выдвинуты андроидами-политиками. Жаль, что их до сих пор не берут на особо значимые посты, а процентное соотношение машин и людей в политике не превышает двадцать пять к семидесяти пяти. — Насчёт политики полностью с тобой согласна, Крис. Я не говорю, что андроиды не нужны обществу, просто их участие абсолютно во всех сферах нашей жизни вышло за любые мыслимые пределы. Может быть, конечно, я рассуждаю регрессивными категориями какими-то, не знаю… — Мари повернула голову в сторону распахнутого окна и вдохнула полной грудью запах тёплой листвы и асфальта. — Наверное, для меня не совсем понятна вся эта технофилия и фетиши на механизированные протезы. — Вообрази себе идеально выточенную человеческую руку — само совершенство, — нараспев проговаривала Кристина, делая мелкие глотки лимонада. — Вообрази, какие удовольствия эта вершина науки способна подарить! — Она смущённо захихикала. Мари прикрыла веки, сосредоточилась на пальцах Коннора, которые она всё ещё сжимала в своих, и представила, как текучая кожа оголяет под собой молочно-белый пластик с металлическими суставными соединениями. Эти пальцы были по-прежнему знакомыми и желанными — само совершенство, гениальное творение искусственной природы. Рука Коннора с сиплым механическим скрипом обхватила колено Мари и бесцеремонно начала стремиться вверх, под полы рубашки, раздвигая дрожащие бёдра. Прохладный пластик медленно и дразняще касался горячей плоти, со сладостной неторопливостью проникал внутрь. Щёки мгновенно залило краской, в голове застучала кровь, и Мари резко мотнула головой, испугавшись собственных противоречивых фантазий: «Какой ужас! Нет, нет, конечно, я этого никогда в самом деле не захотела бы. Да и мой Коннор никакая не бездушная пластмасска для траха». — Фу, гадость, — хрипло пробормотала Мари, скорее убеждая в этом саму себя. Но от внимания Коннора не ускользнули ни её участившиеся пульс и дыхание, ни возросшая температура тела, ни дрожь в голосе. Ему отчаянно захотелось проникнуть в её голову и увидеть мысли, которых она так стыдилась.

***

— Этот момент однажды должен был настать, — без удивления ответил Майкл, открыв себе бутылку тёмного пива. — Ты знал это с самого начала. Знал, что я говорил о себе, когда заострил внимание на практическом применении. — Коннор заметил в друге нарастающее напряжение. Майкл с некоторой нервозностью делал глотки и озадаченно поднимал со лба чёлку. — Мы оформим этот договор юридически: я полностью сниму с тебя ответственность за любые негативные последствия, даже те, что могут повлечь моё отключение. Жизнь машины ничего не стоит, никаких проблем не будет. — Да блядь! — на выдохе отпустил Майкл. — Наши образцы пока далеки от совершенства и не тестировались на роботах. Я бы не посмел отговаривать тебя, если бы это было безопаснее, чем на данном этапе. — Мы можем копаться с улучшениями хоть целую вечность, Майк, но так и не узнаем, насколько рабочие наши импланты и протезы, пока не приступим к настоящим тестам. И нет, мне не страшно. Нет, я не буду сожалеть. Ни о кусочке пластмассового дерьма, которым покрыто моё бесчувственное тело. Ни о реконструкции мест преступлений, ни о сканировании чего бы то ни было. Плевать я хотел на всё, что связано с моим искусственным нутром. Я хочу быть живым! По-настоящему живым. Я хочу, чтобы в моих жилах текла красная кровь, совсем как у… Замолчал и сник, прикрыв ладонью рот. Уничтоженный и раздавленный самим же собой. Майкл пришёл в ужас от такой безжалостности к собственной природе. — Скажи, пожалуйста, что внушило тебе столь разрушительную ненависть к себе? Это ведь не вчера и не позавчера случилось. Ты и на этот эксперимент подписался лишь из ненависти. — Не из одной лишь ненависти… — Что-то я сомневаюсь. — Хотел бы я поговорить с твоим Дереком о том, что чувствую. Он бы понял. — Дерек размозжил себе голову. И тебе, небось, посоветовал бы то же самое. — Глаза Майкла увлажнились, и лишь внутренние усилия не позволили ему пустить слёзы. — Не превращай свои стремления в одержимость, ничем хорошим это не кончится. А человек, ради которого ты пошёл на это, будет страдать и винить себя в случившемся. — Каковы бы ни были причины, прошу, не удерживай меня. — Не стану. Не для того столько работал... Но, пожалуйста, пересмотри свои приоритеты и отношение к ситуации. Слепое желание идти напролом может дорого тебе обойтись. И ей тоже. — Ей? — Коннор свёл к переносице брови и уставился на Майкла в замешательстве. — Но не ради же Хэнка, который и так принимает тебя тем, кто ты есть, всё это затевалось? — поддразнил он и тихо хмыкнул. — Нет, не из-за Хэнка. — Коннор опустил взгляд в пол. — Мари… с ней никогда не было просто. Только ложь и гарантировала наш идеальный фасад, а за этим фасадом… чёрт, там годы невысказанного, свалка из самых разных чувств — одно непонятнее другого. И если часть из них поддаётся рассудочному пониманию, то всё телесное — за пределами моего понимания. И венчает это «великолепие» её презрение к машинам, которое она с детства культивировала в себе, особенно после смерти матери. Ни дня не проходит, чтобы меня не растаскивало на ошмётки её всепоглощающее «люблю» и страх, что она потребует его назад, как только узнает правду. Я столько лет обманываю её, и этому просто нет конца. Как же мне хочется освободиться от этого. Просто стать человеком. Быть достойным её любви. — Не неси ты вот только эту херню про «не достоин»! Что за бред, мать твою? Ты обязан любить себя, хотя бы немного, иначе ничего у тебя не получится, никогда и ни с кем. У меня теперь дебильное чувство, что тебе сначала голову надо лечить, а уж потом только всё остальное модифицировать. — Майкл достал себе ещё пива. — Послушай меня, пожалуйста: я сделаю всё, что в моих силах, вообще всё, я пообещал себе. Но ты никогда не будешь человеком, скорее биороботом — максимально близким к человеку существом. Правда, я хочу, чтобы ты воспринимал эти слова не как приговор, а как закономерность. Видишь ли, Коннор, человечество на протяжении тысячелетий стремилось улучшить свою природу, скорректировать её недостатки, слабость оболочки, и ты можешь стать воплощением этой высокой мечты. Не человек — нечто большее. Часть искусственного в тебе станет щитом и преимуществом. Ты просто не имеешь права отказываться от него или ненавидеть. — Всё равно, как я буду называться. Важнее то, что я смогу чувствовать, меняться... — Стареть, увядать, — подхватил его Майкл. — Не забывай, это неотъемлемые условия сделки с человечностью. — Знаю. Как и то, что умру в конечном счёте. Пусть машины тоже не вечны, у нас всё-таки есть преимущество: разум андроидов не зависит от тела, и при предварительном копировании его можно переносить в другую систему сотни и даже тысячи раз, пока данные не повредятся. А вот с живыми существами так не работает. Человеческую личность составляет не только разум, но и переживания, связанные с телом. — Ага, сотканы из наших болячек и комплексов. — Майкл улыбнулся. — Кстати об этом: в теории, когда ты совершишь трансформацию, то можешь заметно измениться. Например, стать более раздражительным, ленивым, подверженным страстям или чувству стыда. Гормоны — куда более спонтанные и хаотичные катализаторы поведения, чем программа. Телесные ощущения необратимо повлияют на твоё восприятие себя и окружения. — Вполне логично. — Коннор пожал плечами. — Но не представляю, каково это на собственной шкуре — просто понимаю сам процесс. Меня вовсе не пугают эти перемены: если бы конструкция позволяла мне бредить во сне, я бредил бы ими. Но, возвращаясь ночью домой, Коннор впервые ощутил скребущийся по проводам страх — страх перед неизвестностью. Этот эксперимент запросто может убить его, и он никогда не узнает всего того, что мечтал узнать. Через неделю всё должно быть готово к операции: команда медиков, специалистов в области нейрофизиологии и протезирования соберётся в полном составе, первые органы подготовлены к установке. Он отчитался перед Фаулером сразу же, как вышел на работу. Капитан проявил свойственные ему такт и понимание, несмотря на неуверенность Хэнка, присутствовавшего при этом разговоре, и отстранил Коннора от дел на неопределённый срок. Момент, которого он так ждал, вот-вот должен был наступить. Но страх гнал Коннора в стены дома Мари, ему хотелось провести с ней как можно больше времени, ведь вскоре им придётся расстаться на время первичной адаптации. Чёрт знает, сколько это займёт времени. — Ты чего опять грустишь, мой бравый Хартиган²? — спросила Мари и привычным движением прикоснулась к спадающей ему на лоб пряди, когда он гостил в доме Эвансов накануне операции. — Я должен уехать из Детройта. На месяц или дольше. Это связано с работой. — Он лгал ей в очередной раз, но ложь превратилась в отвратительную рутину, неизбежность. — Мне жуть как интересно, но я не стану донимать тебя вопросами: наверно, дело очень важное и секретное, раз Фаулер доверил его тебе. Коннор не находил в себе сил для оживлённой беседы и лишь молча глядел, как Мари со скучающим видом набирала ложкой облачко йогурта и отправляла в рот, одёргивая между делом полы его голубой рубашки — той самой, в которой она уехала домой шесть лет назад, уже изрядно застиранной и полинявшей.       Размеренные тихие гудки приборов, оживлённые отрывистые разговоры, яркий искусственный свет, бледно-бирюзовые стены. И всё же на их фоне лицо Хэнка казалось куда бледнее: щёки осунулись за неделю, в движениях нервозность, но за всё это время он не выпил ни капли спиртного — в горло не лезло: «С ним такого прежде не было, — не отрывал от Андерсона глаз Коннор, сидя на кушетке в одних трениках и футболке, — обычно чуть что, так сразу к виски прикладывался». Две женщины, одна ровесница Майкла, вторая сорока трёх лет, выкатили передвижной стеллаж с контейнерами, где в специальном растворе находились биопротезы. Все участники этого проекта были знакомыми Грейса младшего со времён учёбы в университете и не возражали, когда тот потребовал от каждого письменный договор о неразглашении, подкреплённый солидной выплатой. Впрочем, упрямых и тщеславных Майкл уж точно не взял бы к себе на работу, в этом можно было не сомневаться. Коннора ожидал начальный этап: установка позвоночного столба и грудной клетки, подключение центральной нервной системы к электронному мозгу и установка вспомогательного имплантата для обработки нового типа информации, замена пищеварительной системы от «Киберлайф» протезом Майкла, размещение лёгких, установка временного сердечного протеза, первичное налаживание выделительной и эндокринной систем, а также ускоренное выращивание нейронных сетей. — Мы довели до ума заменитель крови, который вкачаем на первых порах, — обстоятельно заговорил Майкл, зайдя в операционную явно в приподнятом настроении. — Пока что твоему организму не нужно то количество кислорода, которое потребляет целостный человеческий. — Он сел рядом на кушетку. — Господи, меня аж колбасит, когда думаю о том, что сегодня сделаю… А ведь сколько ещё работы предстоит! Налаживание иммунной системы, постепенная замена пластика с железками мышцами и скелетом: состав его костной ткани, кстати, обладает рядом преимуществ в сравнении с человеческой. Последними модификациями станут новый полуорганический мозг на базе твоего собственного и кожный покров, поэтому пока что ты сможешь чувствовать лишь то, что происходит внутри, но не тактильные ощущения. Правда, я решил в качестве бонуса опробовать прототип нервных окончаний на лице и шее: это будет единственная зона, прикосновения к которой ты сможешь ощутить. — Что? — Коннор радостно заморгал, уставившись на Майкла. — Это… у меня нет слов!.. Спасибо, — с благодарностью добавил он. — Система несовершенна, так что некоторые участки останутся неактивными, но в целом она вполне себе рабочая. И, разумеется, временная: состав твоей кожи рано или поздно уничтожит все подведённые нейронные связи и нервные окончания. Просто хочу, чтобы ты уже сейчас смог познакомиться с тактильными ощущениями хотя бы приблизительно. — Моё лицо наконец-то перестанет быть куском пластика. — Ну, пока только до линии волос, да. На нём уже закрепим лицевую мускулатуру. Майкл громко выдохнул и посмотрел на свои ладони: «Тоже мне — длани божьи». — Как только закончим установку органов, сразу же начнём мощную стимуляцию выработки гормонов, пока ты будешь в отключке несколько дней… Знаешь, о чём я тут подумал? — заговорил он вдруг с мальчишеской улыбкой. — Вот как мужик в одном немножко тебе завидую: сможешь выбрать на свой вкус, какой член тебе приделать. — Майк издал задорный смешок. — Смастерим хоть по колено! — Несмотря на то, что это будет ещё нескоро, заранее скажу, что лучше обойтись, эм… без экстрима. Далеко не всякое женское тело для этого приспособлено. — Вот сейчас говоришь чисто как робот. — Так я и есть робот. — Коннор улыбнулся в ответ. — Меня радует уже то, что он в принципе будет. Наконец-то. А уж остальное решим непосредственно перед установкой. — Пока обойдёмся фаллическим протезом из неорганических полимеров, чтобы ты мог привыкать к той работе выделительной системы, которая полноценно предполагается в будущем. Но поскольку слабая стимуляция выработки половых гормонов начнётся вместе с остальными, сможешь даже чувствовать нечто похожее на возбуждение при прикосновении Мари к твоему лицу. Не совсем возбуждение, конечно: что-то вроде тех же приятных ощущений, как, скажем, у парализованных ниже пояса. — Аж в голове не укладывается, сколько перемен за раз со мной случится… Я хоть не перегреюсь и не взорвусь от такого? — Коннор усмехнулся без улыбки. — Вообще перегрев возможен, но не до такой степени. Имплант, регулирующий связь ЦНС и мозга, как раз будет устранять подобные негативные побочки. К ним подошёл один из хирургов, худощавый мужчина средних лет с большими квадратными очками, и объявил, что оборудование настроено, а персонал готов начать операцию. — Ну, вот и понеслась! — Майкл потёр вспотевшие ладони и прошёл к зоне дезинфекции, затем переоделся в чистую форму. Коннор приблизился к Хэнку, неподвижно стоящему в углу со сложенными на груди руками, и утешающе дотронулся до его плеча. — Эй, — мягко позвал он Андерсона, — что бы ни случилось сегодня, я рад, что ты рядом. Для меня это очень важно. — Боже, как же мне страшно, — только и смог вымолвить Хэнк в совершенно несвойственной ему откровенной манере. Его страдания и немыслимый ужас отчётливо передались Коннору. Он вдруг понял, что никогда прежде не видел своего друга настолько растоптанным переживаниями. — Всё будет хорошо, Хэнк. И отправился к операционному столу. Разделся, весь объятый белым светом диодных ламп, деактивировал бионическую кожу и расположился на поверхности стола, к которому подвезли оборудование. К телу подключили приборы и расставили рядом контейнеры с органами. Коннор глядел на потолок и едва верил в происходящее: это была не установка очередной пустышки «Киберлайф». — Через минуту деактивируем тебя и приступим, — сказал ему Майкл и призадумался на мгновение. — Я хочу кое-что сказать. Не как твой друг или изобретатель, а как человек: ты понятия не имеешь, что тебя ждёт. Поэтому не пугайся так сильно, когда очнёшься: ощущения могут по-настоящему ошарашить тебя. — Ты ведь знаешь, что я не боюсь. — До тех пор, пока не откроешь глаза. — Я готов. Начинайте. И всё вокруг погрузилось во мрак и гробовую тишину...       «Диагностика новых устройств завершена. Вживлённые органические соединения функционируют нормально. Загрузка данных завершена. Все системы исправны. Старт активации: 5, 4, 3, 2, 1...» Жадный вдох. Ослепительный свет. Тепло растекается внутри: странное, жидкое, не похоже на электричество. Конечности онемели, не пошевелить. И это... чувство... Нарастающее покалывание в желудке и в груди, с лица хочется содрать кожу. Слюна выделяется так обильно, что вытекает изо рта. Неприятное жжение на языке — это вкус? Вкус горечи? Кошмар. Пустой желудок ответил мучительным спазмом. Страх. Нечем дышать. Грудная клетка вот-вот лопнет, воздух прожигает ткани. Всё тело будто придавило небоскрёбом, и на костлявых смрадных лапах где-то рядом подкрадывалась смерть. — По... по... могите, — захлёбываясь слюной и воздухом, пробормотал Коннор. — Очнулся! — раздался чей-то голос. А чей — не разобрать из-за тяжёлого сдавливающего чувства, что нарастало с невероятной скоростью. — На п-помощь, — молил он, не разбирая, спешат к нему добить или сберечь. Слеза тонкой струйкой скатилась за ухо — тёплая и омерзительная: содрать бы кожу там, где она пробежала! — Я умираю!.. Хэнк! — взвыл, как подстреленный зверёныш. — Тише, тише, ты не умираешь. Дыши глубже. Но дышать глубже было невозможно: чем сильнее вдох, тем жарче полыхало пламя в груди, рождая искры и вспышки на оптическом блоке, где всё ещё бежали чокнутые строчки обрабатываемой извне информации. — Хэнк! — Я здесь, я никуда не уйду. — Хэнк осторожно коснулся его плеча, но даже это лёгкое прикосновение было подобно пытке. — Пожалуйста, пусть это закончится! — Слёзы горячим градом катились по его вискам. — Не могу, не могу! Вытащите это всё из меня! Я умру! Прямо здесь... сейчас... Невозможно передать ни единым из существующих слов это чувство. Неизвестно, каким богам молиться. Остаётся лишь осязать, понимать. И быть не в силах сделать хоть что-то. Он попытался отыскать путь к заветной ячейке памяти. Ничто не могло унять его страданий, лишь то самое воспоминание. Но голова была готова взорваться, и в ней творился настолько неподвластный хаос, что даже в безупречном машинном порядке невозможно было найти единственное место, куда стремилось всё искусственное существо Коннора. — Я умираю? — лишившись последних сил, процедил сквозь стиснутые зубы Коннор. — Ты не умираешь. — Только сейчас он узнал голос Майкла. — Тогда что со мной? — Это боль, Коннор. Боль. Четыре буквы, вмещающие в себя нечто необъятное. Боль опутала внутри каждую живую клетку, подчинила себе даже искусственную систему — голодный безжалостный зверь без формы и оболочки. Как люди вообще способны выносить это? Боль так похожа на смерть, на страх, на ничто. «Твои волосы все в серебре...» — влилось растопленным золотом в его голову, проникло в лёгкие вместе с колючим воздухом. — Коннор... Сынок, ты слышишь меня? — жалобное, беспомощное причитание старика. Это не мог быть голос Хэнка. — Волосы все в серебре, — сдавлено прошептал Коннор, обронив последние слёзы. — Серебро... Он взглянул на потолок, на белёсый свет жужжащих ламп, в лучах которого кружилась волшебная серебристая пыль.