В чём измеряется нежность?

Мари не позволила ему идти с ней рядом, не позволила объясниться ― ушла в сырую тёмную даль, не желая ничего, кроме забвения и одиночества. Казалось, что если его голос прозвучит ещё хоть минуту, она умрёт. «Синтетический мир, наполненный синтетическими людьми, ― словно в бреду повторяла Мари, с отторжением и ужасом озираясь по сторонам. Но не было родных рук, за которые можно ухватиться и почувствовать себя в безопасности. Ведь они тоже были синтетическими. К горлу подкатила тошнота. ― Чем были мои чувства? Что я любила? Неужели это всё фальшивка, пустышка? Боже, не хочу ничего знать! Не хочу ничего понимать! Лучше бы эта дорога увела меня на край Вселенной, и я растворилась в пустоте. Вот бы меня не стало, вот бы меня не стало!.. Совсем-совсем…» ― и с неба хлынул беспощадный ливень, обещавший стереть её из этого мира. Пошарила в перекинутой через плечо сумочке, ища сигареты. Ключи, мобильник, фантики, картхолдер, бумажные платки… Проклятье! Грёбаные сигареты исчезли. Мокрые блузка и шорты противно облепили кожу. Мимо прошла парочка влюблённых ― парень и девушка-андроид. Мари брезгливо отшатнулась, едва сдерживая вновь подступившие рыдания. «Зачем ему было привязывать меня к себе? Зачем целовать, обещать сегодняшнюю ночь? Какой для него в этом смысл? Неужели все эти трогательные и пылкие мгновения лишь имитация? Сраная игра в одни ворота, где я, дурёха, не вижу очевидных вещей из-за того, как мне глаза застлали чувства к машине! К доброй, милой и безотказной эмуляции лучшего друга. И ведь сидела вся такая, хвост распушив, с деловым видом доказывая, как ненавижу андроидов и что никогда не смогу ничего почувствовать к кому-либо из них. Так глупо, так слепо верила, что уж я-то точно смогу отличить живую душу от набора модулей. Идиотка! Получила за всё!» ― слёзы обжигали щёки, доводили до исступления. И как назло чёртовых сигарет не найти. «Было ли между нами хоть что-то настоящее?» К четырём часам ночи, спустя километры бесцельного шатания по городу, наконец свернула в круглосуточный магазин за пачкой отравляющего успокоительного. Нервно прикурила на выходе и побрела неведомо куда, в равнодушные объятия своего нелепого Детройта. От сырости треснула подошва одной из балеток. Мари без раздумий сняла развалившуюся обувь и выкинула в ближайший мусорный бак. Курила на автобусной остановке, шмыгая носом и хлюпая в луже голыми пальцами. «— Ну, а если бы я вдруг оказался андроидом? Тогда бы твоё отношение тоже не изменилось? — Ты не андроид. — Нет, просто представь. Предположи, что могла этого не замечать, а я и не говорил». Растерянно свела брови, по-детски выставив вперёд нижнюю губу, и не заметила, как с тлеющей сигареты отвалился снежной крошкой пепел. Ей было всего двенадцать, но она хорошо запомнила тот разговор. Теперь все слова, что он произнёс, предстали в совершенно новом свете. Столь ясном, столь понятном ― какая же она глупая маленькая девочка, не сумевшая распознать в них чёткий намёк. Мари вспоминала множество бесед, скользящие внутри них недомолвки, ложь и хотела уничтожить Коннора за подлый расчёт. Мари подумала обо всём. Но только не о том, что ему могло быть больно. Вернулась домой к семи утра, разбитая, измученная, с исцарапанными щиколотками и в мятой одежде. Роджер только приехал с дежурства и лениво завтракал в обеденной. Он не ожидал увидеть с утра пораньше дочь да ещё и в таком виде. ― Детка, а ты чего не спишь? ― изумился мистер Эванс. Он редко так обращался к ней в детстве, но с годами им начинала овладевать стариковская сентиментальность. ― Ты всё знал, ― чуть осипшим голосом произнесла Мари. ― Знал и ничего не рассказывал… Ты, как и он, лгал. Собственному ребёнку... ― Измождённо прикрыла ладонями лицо. ― М-мари, что случилось? ― Роджер уронил ложку в суп. ― Плевать ты хотел на мои чувства! Я для тебя всегда лишь ребёнок ― несамостоятельный и глупый. Машина убила маму, но ты решил поддержать спектакль того, кого я считала другом. ― Ты знаешь? ― Роджер встал из-за стола и подошёл к дочери. На его лице замерла нелепая маска раскаяния: ― Я никогда не хотел обидеть тебя. Лишь защитить… Понимаю, я дерьмовый отец. И коп из меня такой себе, если уж на то пошло, ― грустно и честно произнёс он. ― Я ничего не достиг, не смог дать тебе той же любви, что и Бетти. Я и жене своей не могу дать то, что она заслуживает. Кругом виноват. — Он провёл рукой по первой залысине на голове. — Однажды я дал ему слово. Ну, Коннору твоему: он умолял меня держать язык за зубами. И всех в участке. До безумия боялся тебя потерять, кажется… ― Да плевать мне, чего он боялся! ― без крупицы сострадания выпалила Мари. ― Он бессовестно врал мне столько лет, а ты его покрывал! Вы единодушно в две морды с ним решили, что я не заслуживаю правды. Пошли вы оба! Ненавижу! ― выплюнула она и убежала наверх, громко хлопнув дверью спальни.       Коннор дал Мари сутки, чтобы она могла справиться с первым гневом и разобраться в себе. Но ждать дольше не стал, боясь, что лишнее время только позволит ей додумать за него правду и обидеться на собственную интерпретацию его поступков. Взглянуть ей в глаза было страшно и стыдно, но он просто обязан сделать это — вновь встретиться лицом к лицу с её отчуждённостью. Заехал к Эвансам перед началом рабочего дня. Утро было душным, но пасмурным и окутанным туманом ― зловещим, хранящим в себе смятение и мысли о дурном. Наконец впереди показалась знакомая старая вишня, а на противоположной стороне — стены дорогого сердцу дома. Пересёк улицу и шустро направился к крыльцу. На полпути замедлил шаг, увидев на веранде Мари, курящую, сидя на балюстраде. В памяти не переставая раздавался праздничный гул, звучала музыка, под которую они танцевали здесь в разгар неуёмного ливня, позабыв обо всём на свете. ― Я, кажется, ясно выразилась, что не хочу тебя видеть, ― тяжёлым и безразличным голосом отрапортовала Мари, не обернувшись и выпуская одно за другим горькое облако дыма. ― Ты имеешь право злиться на меня, ― осторожно приблизился, ― и ненавидеть. Но умоляю, позволь мне самому рассказать, что я делал и чувствовал. Не кому-либо, кто будет демонизировать мои поступки и намерения. ― Так ты у нас, выходит, жертва? ― Она обратила к нему насмешливый взгляд. ― Вот же бедный! Не позволили вовремя подсластить пилюлю, ― протянула с издёвкой, и уголок её губы презрительно дёрнулся. Мари качнула ногой, и с неё слетела тапка. ― Да твою ж мать… ― Я не собирался снимать с себя груз вины. Но ты должна знать правду… ― Надо же, как вовремя! ― перебила она его, всплеснув руками. ― Не хочу ничего слышать. Убирайся отсюда! ― Она слезла с балюстрады и потушила об неё окурок. ― Не хочу слышать ни единого сахарного оправдания. Убери свою пластмассовую задницу с моей веранды и больше никогда сюда не приходи. Зарегистрируй это где-нибудь в самой доступной ячейке своей грёбаной памяти! ― Мари подошла вплотную и ткнула ему в грудь указательным пальцем: ― Меня тошнит от того, как ты пользовался моей доверчивостью, как заставил всех вокруг участвовать в своей дебильной клоунаде, но хуже этого ― что ты посмел мне в самую душу залезть своими механическими ручонками, чтобы в итоге я чувствовала себя по уши в дерьме, когда узнала бы, что меня с тобой ничего не ждёт и вообще ничего нормального и быть не могло… Да и что у нас вообще было? Ничего настоящего ― моя глупость и твои бесконечные вычисления. ― Я больше не... я... — Он пытливо вглядывался в её искажённое злостью лицо. — Значит, ты видишь это именно так? ― растерянно спросил Коннор, ощутив холод и опустошение. Мари умолкла, застанная врасплох его вопросом. Она ждала, что он будет обороняться, дабы защитить то, что пришёл ей доказать. Коннор лишь по привычке протянул руку, чтобы дотронуться до её запястья, но остановил себя и поник головой. Мари сделалось невыносимо больно. — Уходи, — вымученно прошептала она, боясь поддаться охватившему её состраданию. Он не спорил: не собирался больше мучить её своим присутствием. Сошёл с крыльца и двинулся прочь, обласканный её прощальным взглядом. Но спустя несколько шагов вдруг остановился и обернулся: — Ты права, это было вычислением. Самым красивым хаосом цифр в моей жизни.       Он больше не искал с ней встреч, надеясь, что однажды Мари не выдержит и сама придёт за ответами: такова была её любознательная натура. Но Коннор не собирался умирать с разлукой. Он научился терпению и просто жил дальше. С приходом августа подал рапорт на повышение и с волнением ждал, что будет. Коннору не хотелось думать о предстоящей публичности, о том, что чужие люди будут лезть в его жизнь с кучей вопросов, треть из которых очевидно будет неудобной. Как он и предполагал пару лет назад, ему необходимо было пройти комиссию по признанию его человеком. В сущности, нужно было как минимум утвердиться в том, что теперь он лишён преимуществ машины, а также предоставить медицинские справки и документы о работе Майкла Грейса. Хэнк всеми силами добивался закрытого заседания. Ему хотелось, чтобы Коннор сам решил, когда следует придать огласке его невероятную трансформацию. Ожидание рождало ворох размышлений одинокими тёмными ночами. Когда сон не шёл, Коннор погружался в воспоминания о давних переживаниях и печалях, о том, как лихо менялось его представление о собственной сущности. Он думал о причинах и следствии, о том, чего можно было избежать, о непроизнесённых словах, что были важны. Груз вины подталкивал его к совершенно новым умозаключениям, неожиданным открытиям о себе самом. В один из тёплых августовских вечеров к нему заглянул Майкл. — Я к тебе с бухлом. — Грейс вытянул вверх руку, стоя на пороге, и тряхнул бутылкой. — Бурбон? — Он самый. — Тогда я вдвойне рад тебя видеть. — Коннор устало улыбнулся, приглашая гостя внутрь. — Хэнк сказал нам с батей, что ты расклеился. — Чепуха. Он вечно преувеличивает. — Зато ты мастер преуменьшать значение своих загонов! — Да, и это второе клоунское достижение в моей жизни после «лжеца». Прошёл в гостиную и сел на пол рядом со спящим Сумо, принявшись поглаживать псу бока. Майкл направился в кухню за стаканами, где за рабочим планшетом сидел Андерсон, недовольно вздыхая. — Налей мне тоже, а то... — Хэнк призадумался, поглядев на Коннора. — Хотя знаешь, нет. Не надо лучше. — Если что, ты знаешь, где нас найти. Майкл и вернулся в гостиную, сев рядом с другом. Он заметил, как Коннор несколько нервически обводил пальцем линию брови, пока не скользнул по правому виску. — О чём ты сейчас думаешь? — О том, кто я такой. Кем притворялся и кем хотел быть. — Раз начал эти пространные речи, значит, решил что-то сделать с собой. Я уже выучил. Давай, вещай. — Хочу вернуть диод. — Пока что звучит как-то туповато. — Майк озадаченно почесал подбородок. — Не вижу смысла. — Перед последней операцией мы договорились оставить участок моей оригинальной кожи на виске... Кажется, я уже тогда знал, что однажды попрошу тебя об этом. ― Я решительно не понимаю, нахрена тебе это? Мы столько сил потратили, чтобы сделать тебя человеком… Да и, насколько я помню, ты ненавидел то, чем был. И кругляшка была первым, от чего ты избавился. ― Майкл глотнул из стакана и почесал за ушком Сумо. ― Было ошибкой отказаться от себя. ― Коннор задумчиво поглядел в окно, словно увидел в нём сменяющие друг друга картинки минувших лет. ― Я вдруг понял, что это было частью того, что определяло меня: я был «рождён» машиной и имел ряд особенностей, которые сформировали мою личность. Они подарили мне зачатки жизни, о которой я мечтал. Да, в конечном счёте моя суть как робота не подходила мне для счастья и обязана была отмереть. Но я не должен забывать, кто я есть на самом деле. Потому что отрицание не принесло мне ничего, кроме боли и чувства вины. ― После нескольких секунд молчания повернулся и посмотрел Майклу в лицо: ― И я хочу свой диод обратно. Чтобы никогда больше не забывать. ― Доходчиво. ― Опустив уголки губ, Грейс важно кивнул. ― Мой мозг на сорок пять процентов состоит из неорганики, и эта его часть действует как навороченный компьютер: так пусть тогда диод, как и прежде, отражает его работу. ― Ты понимаешь, что единственной функцией этой хреновины теперь останется только регистрация эмоциональных перепадов? Стресса, страха или, скажем, разоблачение твоего вранья … ― Раньше так и было. ― Нет, было не так! ― Майкл взмахнул руками. ― У машины куда больше контроля над чувствами, а вот постоянное отражение твоих эмоций ― человеческого хаоса ― только жизнь тебе попортит. Эмоции ― это сокровенно. Так и должно быть. ― Хочешь меня отговорить? ― с пониманием поинтересовался Коннор. ― А у меня получится? ― Майк шутливо взглянул исподлобья. ― Нет. ― Другого ответа и не ждал. Так и быть, я верну эту хреновину на место, но мне придётся опять вскрывать твою черепушку. ― Я уже привык. Мог помереть кучу раз, но я всё ещё здесь. ― И я сделаю диод низкочувствительным к эмоциональным скачкам. Будет регистрировать только сильные. Довольно тонкая работа, придётся поковыряться, но если это действительно важно для тебя, я помогу. У меня нет права бросать своё творение барахтаться на середине озера без спасательного жилета. ― Он чокнулся о стакан друга. Хэнк с любопытством поглядывал в сторону гостиной, молчаливо подслушивая и не вмешиваясь в разговор. Страх за жизнь Коннора уже давно стал неотъемлемой частью существования, но он понимал, что должен принимать выбор дорогого ему человека. Каким бы ни был страшным этот выбор. ― И мне нужно сделать кое-какой спецзаказ у «Киберлайф», ― с хитрецой добавил Коннор, допив остатки бурбона. ― Что ты, мать твою, опять удумал? ― Зря так волнуешься. Ничего особенного, всё очень прозаично. ― Уж я надеюсь.

***

Дни стали пустыми и угрюмыми, наполненными неуёмной тревогой и нескончаемыми размышлениями. Мари никуда не ходила, не хотела общаться с друзьями: целыми днями отмокала в ванной или до вечера валялась в постели, глядя в потолок. Она не раз ловила себя на мысли, что даже отъезд в Канаду не действовал на неё подобным образом, не выбивал желание двигаться дальше. Мари забивала дни переосмыслением мгновений прошлого через призму выведанной тайны: сначала это подстёгивало её злость, но со временем её всё более волновали конкретные причины поступков Коннора. Роберт без конца посылал ей дивные букеты, сорванные в саду у его дома, и прикладывал к ним длинные письма со словами поддержки. Даже вознамерился навестить «несчастную племяшку», но Мари закрылась у себя в комнате и никого не пускала, целый день глядя в окно с громко включенной музыкой. Поначалу она читала письма дяди, когда её обида и ярость были на пределе, но со временем эти строки стали ей противны. Её чувства к случившемуся потихоньку менялись. Хотелось поговорить. Хотелось найти подтверждение новым выводам. Просто поделиться печалью. Приближался сентябрь, а вместе с ним и начало учёбы в университете, что теперь не радовало Мари, а казалось грузом. Когда душевные терзания стали невыносимыми, она позвонила Кристине. После ссоры с Коннором Мари несколько раз вела долгие беседы с подругой: невзирая на то, что они совершенно по-разному относились к роли андроидов в обществе, ей не хотелось слышать в телефонной трубке никого другого. И сейчас ей было необходимо увидеться, вновь услышать слова несогласия ― ледяной душ благоразумия, как Крис это и умела. ― Ты с ним виделась после того вечера? Они сидели на постели в пижамах и слушали любимые песни школьной поры. Кристина заплетала мелкие косички на голове Мари, лежащей у неё на коленях. ― Он заходил один раз. Где-то через день вроде… Хотел поговорить, но я его прогнала. Ничего не могла с собой сделать. Это было неправильно, но не знаю, стоило ли его слушать. Мне становилось тошно при одной только мысли, что все эти решения оправдаться ― сухой просчёт, эффективная модель поведения, в которой нет никаких настоящих чувств. ― Как будто в этом что-то шибко дерьмовое. ― Крис покачала головой, выпучив глаза. ― Люди на эмоциях столько дряни иногда делают, а ты его полощешь за то, что он трепетно к твоим чувствам относится. Вот же козлина, да? ― Насмешливо хмыкнула. ― Знала, что ты его защищать станешь. ― Я, к слову, не оправдываю того, что он сделал, но, блин, это ведь несправедливо, что ты не позволила ему объясниться. Он был уязвим и всё равно пришёл к тебе. Ты не обязана была его тотчас прощать ― хотя бы просто выслушать. А так у тебя голова забита целыми днями невесть чем, жить нормально не можешь, потому что тебе нужны ответы, но упрямство не позволило взять их. ― У него было целых десять лет, чтобы объясниться. Но он предпочёл из меня дуру делать. ― Ладно. ― Она закончила с волосами Мари и деловито уселась по-турецки. ― Давай начистоту: будь я на месте твоего Коннора, да тысячу раз сама подумала бы, прежде чем тебе признаться. Ты же чёртов ураган! Такая упёртая, как папаня твой, вообще ведь глухая становишься к другим, когда дело доходит до споров о твоих убеждениях. И Коннор это тоже знает. Да он это получше меня знает! И понимал, как непредсказуемо ты можешь отреагировать на его слова. Может, он хотел сказать, да ты не слушала, или времени не нашлось подходящего. Кристина заметила перемену на лице подруги. Мари приложила кулачок к груди и отрывисто задышала. ― Он ведь хотел сказать… Вправду хотел. Много раз. ― Мари сосредоточенно нахмурилась. ― Не прямо, конечно, нет, но… Ведь все наши споры об андроидах были для него ничем иным, как возможностью защитить себя. Может, даже подготовить меня к удобному моменту… Знаешь, он даже как-то оговорился и сказал о девиантах «мы», ― грустная усмешка. ― Я мелкая была и не придала этому никакого значения. ― Ты, кстати, хоть раз подумала, что в этой ситуации не одной тебе больно? О его чувствах? Или ты свою любовь тоже тотчас отменила, когда обо всём узнала? Мурашки пронеслись по всему телу, внутрь будто вбился клин, мысли пришли в движения. Из динамика ноутбука Кристины продолжали литься светлые песенки юности, возвращая в настоящее затёртые обрывки былого. Мари боялась спросить себя с той самой ночи, но этот вопрос был важнее других. Впилась ногтями в колено и крепко зажмурилась, пытаясь быть предельно честной перед собой. ― Не отменила, — произнесла уверенно и твёрдо она. — Но у меня теперь в голове всё так перепуталось. Я то виню его, то ненавижу себя за бахвальство и пустословие. Вся моя жизнь кажется подделкой, и я постоянно думаю о том, сколько настоящего было между нами. ― Хорошо. Я зайду с другой стороны. Тебе ведь нравятся Алая Ведьма и Вижн? Так вот, вы ― это Ванда и Вижн! ― Кристина задорно развела руками. ― Вижн ― андроид и очень подходит Ванде, потому что дополняет и держит в балансе природу непредсказуемых способностей своей возлюбленной. И когда я вспоминаю тебя и мужиков, что тебя окружают, начиная с отца и заканчивая дурными любовничками, то понимаю, что вижу такую же динамику. Ты всегда убеждала себя и мир, что тебе нужен «настоящий человек», что никогда не замутишь с андроидом, но вся шутка в том, что единственный, кого ты любила, блин, машина! У тебя в жизни и так кавардак, а Коннор был отдушиной и тишиной среди всей этой суеты. Может, ты и не хочешь видеть, но он подходит тебе именно потому, что он тот, кто он есть. ― Я об этом как-то не задумывалась. Да и не стала бы без тебя. Слишком страшно и рискованно. Физически мы очень разные. И даже если, допустим, просто допустим, у нас что-то получится, я психану уже в тот момент, когда начну стареть и увядать, а он по-прежнему будет так же молод и хорош. Ещё и будет говорить, что всё равно меня любит и всякое такое… У меня же крыша съедет! ― Но ты допускаешь эту мысль? Тогда тебе следует решить вот что, и это, пожалуй, определяет всё: что тебя расстроило больше ― его ложь или то, что он андроид? Потому что если второе ― вопрос закрыт и мы можем больше не продолжать этот разговор, но вот если первое… ― Ложь. Ложь растоптала меня сильнее. ― Ну, вот, с этим уже можно работать. ― Хотя спроси ты меня ещё пару недель назад, я бы не смогла ответить. Слишком остро тогда обиду чувствовала. И я всё ещё злюсь, но это уже другая злость. ― Мари поднялась с кровати, открыла окно и закурила, глядя на багряный догорающий закат. ― Ты права насчёт меня, Крис. Я обо всём сразу, не только о чём-то конкретном. ― Сжала в кулаке ткань той самой чёрной футболки с Вижном и Алой Ведьмой. ― На самом деле, я очень скучаю по нему, ― прогнусавила она через заложенный нос и тихонько всхлипнула. ― Во мне столько ненависти к себе. И ведь понимаю, что злюсь на себя даже больше, чем на него. ― Нервически стала потирать большим пальцем подбородок. ― Наверное, я должна узнать, как мне поступить дальше. Должна почувствовать это. Должна решить, смогу ли я закрыть глаза на то, кто мы с ним. Вспомню ли, что важнее то, кто мы рядом друг с другом… ― Звучит вполне разумно. Но ты о чём-то конкретном сейчас? ― Хочу переспать с ним, ― прямо и открыто заявила Мари и вновь обратила взгляд к Кристине. ― Очень. Плевать, что он там почувствует или не почувствует. Я почувствую. И пойму, сможем ли мы быть вместе. Возможно, ему даже будет эмоционально приятно... Это тоже хорошо. Мне бы хотелось, чтоб ему хоть какое-нибудь удовольствие доставил этот процесс. ― Не ожидала, что ты начнёшь так радикально, но в общем-то и тянуть нет смысла. Тебе либо будет комфортно, либо нет. Оттуда уже можно начать дальнейшие размышления о вашем совместном будущем. ― Крис облегчённо выдохнула и принялась заплетать свою роскошную молочно-русую копну волос. ― С парнем-роботом зато удобно: не надо думать о контрацепции! ― И услышав смех подруги, сама залилась громким девчачьим хохотом. В эту ночь Мари впервые за долгое время смогла спокойно уснуть. В её холодный рассудок не вторгался рой испепеляющих вопросов, не жалил ум разрушающим волнением. Ей снился электронный мир, полный бегущих нулей и единиц. Под электронным небом пузырились электронные лужи, эмуляции прохожих спешили по своим электронным делам. Снился электронный дом, изрисованный микросхемами одиночества, и электронное сердце, наполненное электронной печалью.       Это был недолгий телефонный разговор. Мари уловила в шуме динамика, как Коннора удивил её спокойный тон, которым она пригласила его «прийти поговорить». Она тактично умолчала, чем собиралась завершить этот вечер, потому как важнее задуманного для неё было выслушать его. Но, несмотря на показную холодность, Мари нервничала, как школьница перед первым свиданием, и долго просидела перед зеркалом, излишне аккуратно нанося алую помаду. Перемерив все платья в шкафу, расстроилась из-за того, как нарочито и неестественно будет выглядеть в любом из них. В итоге облачилась в любимые джинсовые шорты да белую футболку на голое тело и на том успокоилась. Роджер с Клариссой улетели на неделю в Грецию, где собирались провести вместе отпуск и наладить отношения. Мари обрадовалась, что отец и мачеха наконец-то стали предпринимать обратные шаги друг к другу. Пустующий дом остался в её распоряжении, и она собиралась использовать это время с умом. Вечер всё никак не хотел наступать, и ленивые сумерки медленно укладывали пасмурную темень. Внезапно на улицу обрушился свирепый ливень, зашумев по крышам и подоконникам. Удары капель казались бесконечными, заунывными, отмеряли по крупицам часы. Протяжный звонок в дверь. Бегом спустилась по лестнице на первый этаж, контрольно посмотрела в зеркало, оправила волосы и оглядела, аккуратно ли нанесена помада, откашлялась и отворила, впустив внутрь тёплый ветер и густой запах едва начавшей увядать зелени. Она не была готова к тому, что увидела. Мари думала об этом неделями, но не представляла, каково увидеть в реальности. На лице, умытом дождём, покоились раскаяние и смирение, из-под слипшихся от влаги ресниц грустно смотрели всё те же карие глаза, в линии тонких губ спрятался призрак печальной полуулыбки. А на правом виске — сердце Мари отмерило барабанную дробь — она увидела яркий кружок голубого света. Он горел в унисон с люминесцентной вставкой на рукаве серого идеально скроенного и почти насквозь промокшего пиджака. Коннор протянул ей маленький пышный букет сиреневых цветов, благоухающих мокрой свежестью. Мари молча приняла его, не отводя взгляда от голубого треугольника на его груди, а под ним заметила белую нашивку: «Сделано в Детройте». Ей стало дурно, страдание больно сдавило раскалённой лапой горло. Её Коннор — и «сделан». Сделан. Как кукла, как вещь. Отвратительно. — Что это... такое? — чуть дыша спросила она сокровенным шёпотом. — Это? — Оглядел себя с ног до головы. — Это я. Без лжи и недомолвок. — Он сделал короткий уверенный шаг в её сторону. — Ты спросила меня в тот вечер, что я такое... Я отвечу на твои вопросы. На какие захочешь. Но, думаю, сперва будет целесообразно познакомиться, милая Мари. — В его печальной улыбке промелькнула очаровательная задоринка. — Моё имя Коннор, — сделал дежурный кивок, — я андроид из «Киберлайф», модель RK800, серийный номер 313 248 317-51, введён в эксплуатацию 14 августа 2038-го года и впервые опробован в реальных условиях 15 августа в деле о девиантах. Губы Мари разомкнулись от неловкости и удивления, она нахмурилась, взглянув на вручённый ей букет, а затем снова на Коннора: «Влюблённый робот, — пронеслось в её голове, и память возродила из обломков воспоминаний несколько штрихов, вдавленных в клочок бумаги, которые она подарила ему на пороге своего шестнадцатилетия. ― Интересно, хранит ли он ещё тот рисунок?» Положила цветы на коридорную тумбу, решительно шагнула ему навстречу и ласково вложила в ладонь Коннора свою. Её левая рука трепетно потянулась к его правому виску. Разогнув пальцы, Мари с нежностью дотронулась до диода, и ровный голубой свет вдруг замерцал, став практически белым, и окрасился в переливчатый жёлтый. Коннор сомкнул в блаженстве веки, крепче сжал ладонь Мари и с дрожью выдохнул. Непривычно открытый, уязвимый: крохотный светящийся надзиратель всегда готов его выдать. С потрохами. — Скажи мне, как это вообще ощущается? — Скользнула пальцами по его щеке, обвела линию подбородка. — Как ты это делишь на приятно и неприятно? В чём измеряется нежность для тебя? В нулях и единицах? В гигагерцах? — Мари растерянно усмехнулась. — В данный момент в том же, в чём и для тебя — в ответной реакции мозга на раздражение нервных окончаний и выбросе гормонов в кровь. — В смысле? Я не понимаю... — Я давно хотел всё тебе рассказать. Но так долго лгал, что ложь вошла в привычку, и я постоянно откладывал честность на потом из-за страха... Ты поймёшь, когда обо всём узнаешь. — Он погладил большим пальцем её запястье. — Это будет долгая исповедь. — Я затем и позвала тебя — чтобы слушать. — Тогда заблаговременно замечу, что в коем-то веке ты растеряла всю свою чуткость и внимательность, потому что иначе тебя уже посетили бы догадки. — Последние недели три у меня как-то не задались, знаешь ли. — Могу себе представить. — Коннор улыбнулся с сочувствием. Его блуждающий взгляд очертил её всю с головы до пят и задержался на проступающих под тканью футболки очертаниях груди. Страх и желание провалились в низ живота, его ладонь стала влажной, пальцы крепче сжались вокруг кисти Мари. «Не веди себя, как безмозглое похотливое животное. Она пригласила тебя для разговора, болван», — пытался быть благоразумным. — Цветы! — отвлёк он себя, как голодного пса костью. — Поставь цветы в воду. — Ой!.. Конечно, сейчас. — Она с неохотой отпустила его руку, взяла букет и направилась в кухню. Сделал длинный успокаивающий выдох и последовал за ней. Мари выбрала самую красивую вазу и рачительно расставляла в ней цветы, попеременно ныряя носом в гущу лепестков, чтобы вдохнуть аромат, и вдруг вспомнила роковой вечер у Роберта — то самое мгновение, когда Коннор с детским любопытством потянулся через стол к букету гортензий. «Не мог же он так искусно разыгрывать этот спектакль? Зачем роботу нюхать цветы? Это, наверное, как-то связано с той странной фразой, что он бросил мне сейчас в коридоре. И ведь Коннор прав, говоря о том, что я стала рассеянной: он кажется другим, его тело изменилось, даже манера речи теперь проще и раскованней. Но ведь машины не меняются! Я уже ничего не понимаю...» Коннор по-хозяйски открывал настенные шкафчики, ища стакан для выпивки, и этот уютно привычный вид вселил в Мари прежнее чувство спокойствия. Словно ничего не поменялось, словно она не слышала из уст дяди горькую правду. — Скажи, что ты ищешь? — Да я найду, не суетись. — Он достал с полки тумблер, но Мари ласково перехватила его пальцы и забрала стакан. — Пожалуйста, позволь я? — Взглянула светло и открыто. — Хочу позаботиться о тебе. Можно? Молчаливо передал ей инициативу и прислонился к столешнице, наблюдая за ловкими и шустрыми движениями Мари. Скованно глотнул воздуха, поёжился, затем одним размашистым жестом стянул с шеи галстук и бросил на табурет. — Я на досуге поискала репортажи 2038-го года, — разбавила тишину Мари. — Видела тот случай с девочкой на крыше... Даже вспомнила, что тогда не досмотрела его в новостях, потому что мама погнала меня готовиться ко сну. — Мотнула головой. — Трансляцию протестов в центре тоже снимали с вертолёта, но теперь я легко узнала тебя там, даже по зыбким очертаниям в снегах. По походке, повороту головы... — Ты чувствовала злость, глядя на меня во главе с освобождёнными андроидами? — бесстрашно спросил он. — Да, чувствовала. — Она протянула ему наполненный стакан. — Но со временем злость потеснило любопытство. — В этом вся ты. — Коннор пригубил бурбон и ощутил на себе пронизывающий взгляд. Издал тихий смешок и улыбнулся ей: — Мне прямо до жути интересно, что у тебя сейчас в голове творится! Наверное, со стороны я выгляжу так, словно использую в качестве «топлива» бухло вместо тириума. Но вообще-то в данном случае это топливо подходит разве что для храбрости. — Поясни. — Начну с конца, чтобы было понятнее: я больше не машина. Уже давно — с твоего отъезда в Канаду. Но трансформацию начал ещё до этого. Она глядела на него не моргая и не могла подобрать слов, чтобы описать глубину своего изумления. — Как? Как такое вообще возможно? Мой мозг скоро расплавится к чертям! — Она схватилась за голову и зажмурилась. — Несколько дней назад у меня мир с ног на голову перевернулся, когда я узнала, что ты робот, а теперь, оказывается, ты робот, ставший... Так кем же ты стал? — Сощурилась, пристально глядя на него. — Я с трудом могу представить, как из неживого можно сотворить жизнь, и не знаю, корректно ли будет назвать тебя человеком. — Если хочешь корректности, называй биороботом. По крайней мере, Майк так решил, я понятия не имею, как себя называть! — Майк? Майк Грейс? Это он тебе помог? — Да. Я целиком и полностью результат нашей с ним совместной работы. Самому мне в какой-то момент стало безразлично, как я буду называться. Важно вовсе не это. — Коннор оттолкнулся от столешницы и вплотную подошёл к Мари, затем ласково накрыл ладонями её руки, поднёс к щеке и с наслаждением прикрыл веки. — Твоя кожа мягкая. Тёплая. Настоящая. Не могу передать своего восторга ни одним из существующих слов... И я был готов пожертвовать всем, чтобы это почувствовать хоть раз. Даже если бы пришлось безвозвратно отключиться. Одинокая слеза проложила мокрую дорожку по лицу Мари. В его прикосновении, в разомлевших движениях, в едва уловимой дрожи она ощутила то, что Коннор не произнёс. Рассказ о мучительной изнанке возможной смерти, которая была с ним не один день. Даже не один месяц. — Так почему же ты молчал? — хриплым шёпотом спросила она. — Ты ведь знал, как я отношусь к тебе. Я бы не смогла вечно избегать наших встреч, мы слишком долго были друзьями. — Да, я хорошо знал мою Мари, — мягко произнёс он, не открывая глаз, и печально улыбнулся. — Знал, что потеряю тебя, как только расскажу, кто я такой. — Поцеловал в костяшки и отнял её руки от своего лица. — Видишь ли, родная, ты ничуть не облегчала мне задачу... — Он сел на высокий табурет. «Родная», — Мари до краёв переполнила согревающая радость, граничащая с эйфорией. Великолепное в своей отдаче и такое парадоксально собственническое слово, в котором нет насилия и плена. «Родная» — часть чьей-то души и жизни. Не та, «без которой не могу», а та, «с которой хочу всего». — Я был безвольным куском пластмассы, и у меня никогда не было ничего своего. Можешь себе представить, как же было страшно лишиться того, что я обрёл?.. Ты ведь, мелкая обезьяна, выбрала меня, нарекла своим ангелом. Понимаешь, ты меня сразу сделала «своим»! — Коннор лучисто засмеялся. — Ты бы от меня так просто не отстала. К слову, об этом на странность приятно думать... — с удовольствием заметил он. — Поначалу моя ложь была всего лишь ширмой, которая оберегала милую девчушку от боли. Я не думал, что ты останешься в моей жизни. Но шли недели, месяцы, твой горластый смех и задорный голосок над участком не смолкали, заставляя мою искусственную тушку пребывать в извечно радостном волнении и ожидании. Я как будто подсел!.. И в тот момент, когда ты впервые принесла мне кофе, я понял, что больше ни за что не хочу с тобой расставаться. Мари не перебивала его, внимая каждому слову. Ей становилось всё тяжелее слушать, и она устало села на табурет с противоположной стороны разделочного стола. — В бессчётном количестве книг, что я прочёл или пробил в интернете, — он приложил указательный палец к диоду — визуализировал для Мари, что делал это прямо в своей голове, — настоящая любовь вытаскивала из темноты, облегчала страдания, позволяла воспарить над суетой. И я был в ужасе, когда осознал, что моя любовь после ласки и теплоты безжалостно топчется по мне, медленно уничтожает и заставляет чувствовать вину. А потом снова полна нежности. Чтобы ещё раз убить и воскресить. Замкнутый круг. В котором мой самый дорогой человечек восклицал: «Тогда и наплевать мне на этих чёртовых андроидов! Имитация души, но не душа. Это ведь всё равно, что спать с вибратором в человеческий рост!» Ярко жестикулируя, подражал её юным пламенным речам, и голубой кружок на виске окрасился жёлтым с красным мерцанием. Мари сделалось жутко, стыдно, больно, страшно: «Прошу, не говори, что запомнил каждое моё грубое слово...» — молилась она в мыслях, не чувствуя, как из глаз безостановочно катились слёзы. — А потом моя драгоценная обезьянка сворачивалась мягким клубочком и льнула. Льнула без конца. Дескать, я-то не такой, не одна из этих мерзких человеческих подделок... Знаешь, никто до нашего первого совместного Рождества не говорил мне «я люблю тебя». Никогда. Да ещё и с такой поистине божественной лёгкостью! Как будто просто сделала вдох. Как я мог признаться, что ты любишь то, что ненавидишь? Мари не глядя схватила пачку сигарет, прикурила подрагивающими пальцами и сделала глубокую затяжку. Нервно застучав ногтями по столу, уставилась перед собой в одну точку. — Каждый раз, как хотел открыться, неизбежно запрыгивал на эмоциональные качели. Но я машина. И самым эффективным методом было делать свою ложь всё более изощрённой. Это сейчас я могу пойти книжку почитать, побегать в парке или нажраться, в конце концов. Но машина зациклена на тех, кого любит, потому что ей не нужно развиваться, и я сам себя загонял в угол идеей стать достойным твоей любви. Пока мне не выпал шанс исправить «позорные андроидские недостатки». Благодаря Майклу это стало возможным, он настоящий гений! И ещё прекрасный друг. Мы тогда с тобой отдалились, пока я проходил начальную адаптацию, у тебя появился первый парень... Я не строил иллюзий и был готов умереть. К этому, в общем, всё и шло. — Он нервно пригладил бровь и налил себе вторую порцию выпивки. — Было глупо рассчитывать, что моё предприятие окончится нашими отношениями. Но ты снова влетела мне в сердце и в голову, как ураган! А я должен был молчать, чтобы не погубить тебя, если вдруг меня не станет. — Коннор осушил стакан одним глотком. — Вот что со мной было, милая Мари... От слёз фисташковая радужка её глаз казалась ещё зеленее, похожей на мокрую траву, исхлёстанную льющим за окном дождём. Мари вмяла недокурённую сигарету в пепельницу, давясь рыданиями. ― Я брошу, ― растерянно поглядев на него, пролепетала она, ― я ведь обещала, что брошу… ― Конечно, я помню, ― участливо отозвался он. ― Прости, ― шепнула она и прикрыла ладонью рот. Поднялась и ушла наверх, не зная, как объяснить, что с ней происходит. Мари было страшно взглянуть на него. Детские светлые воспоминания окрасились горечью. Несмотря на то, что её обида не утихла, она больше не могла винить его одного в случившемся. Рыдания обжигали лёгкие, голова стала тяжёлой, кожа нестерпимо горячей. «Я никогда не могла вообразить себе, что машине может быть настолько больно. Что она вообще способна испытывать боль... Он всем рискнул, чтобы её унять. Чтобы я не считала его ничтожеством. Роберт прав: я жестокий ребёнок! Глупый и слепой к страданиям чужой души». Змеящиеся по оконному стеклу капли понемногу отвлекали Мари от мрачных самоистязаний, тишина приводила мысли в порядок. Она решила, что Коннор ушёл, потрясённый её реакцией: «Он всегда излишне тактичен. Насколько в его силах, старается не тревожить меня». Стоило ей подумать об этом, как за спиной скрипнула дверь и раздались знакомые шаги. ― Ты не ушёл? ― удивлённо промямлила Мари, наблюдая, как Коннор садится в кресло рядом с окном, у которого она стояла. ― А должен был? ― Нет, нет! ― Размашисто утёрла последние слёзы. ― Я вовсе не хотела, чтобы ты уходил. Извини. Просто это очень тяжело… Мне нужно было немного переварить услышанное в одиночестве. ― Я понимаю. Сам с трудом верю, что рассказал тебе всё это. Но мне как никогда легко на сердце теперь. Особенно сейчас, когда ты добавила, что не хочешь, чтобы я уходил. ― Я себя чувствую какой-то пятидесятилетней. ― Она усмехнулась без улыбки. ― Словно впервые увидела, что мир не чёрно-белый, и это легло на плечи непомерным грузом. Всё, во что я верила, на поверку просто дерьмовый детский бред. Раздутое самомнение ребёнка, ничего не знающего о жизни… ― Знаешь, как бы я ни мучился из-за твоего «раздутого самомнения», ― сделал пальцами кавычки, ― я люблю тебя за всё, что в тебе есть. Без запредельного счастья и боли, что я испытал с тобой, никогда бы не решился сделать с собой подобное. Но теперь я нечто большее и не собираюсь ныть о том, как несправедливо со мной обошлась судьба. Я сам виноват, что мы говорим об этом в таких обстоятельствах. Коннор повертел шеей в тесноте воротника рубашки и расстегнул верхнюю пуговицу. Мари подумалось, что этот костюм сидит на нём как хомут, давит и душит. ― В конце концов, ты не была началом и единственной причиной, из-за которой я пошёл на перемены. Но, безусловно, если бы мы не встретились, у меня бы и мысли не закралось, я бы просто не осмелился. Мари отошла от окна и села на край своей постели. ― Расскажи мне о себе. Как бы бредово это ни звучало из уст лучшего друга. ― Она вновь улыбалась ему. ― Ты не мог себе позволить делиться со мной впечатлениями о мире по-настоящему. Ты ведь совсем не тот, кем я тебя считала. И мне интересно узнать… Как девиант видит мир? ― С любопытством склонила голову на плечо. ― Как цифровую коробку с бесконечно перестраивающимися стенами. Это если очень грубо. Вот, например, у людей очень забавное зрение: тут цветастое пятно, там загогулина, а здесь вообще показалось, что таракан по ноге пробежал, но на самом деле это всего лишь тени так движутся. Коннор смеялся, непривычно ярко жестикулируя в такт своему рассказу, и Мари ловила себя на мысли, что андроидом он никогда так не делал. ― Машина же просто знает вещи. Я знал, что входит в состав запахов, предметов, знал, что ко мне прикасаются и просто знал, что повышается или понижается температура. Но ты говорила мне: «День пах, как мамина мятная жвачка, ― или: ― трава мягкая и кустистая, как твои брови», ― и я начинал понимать, что, несмотря на то, что я знаю всё и обо всём, мне недоступно кое-что необыкновенное, важное и удивительное. ― Он сложил руки в замок и наклонился вперёд, инстинктивно желая быть ближе. ― Хотя, должен признать, памяти мне маловато! У меня раньше перед уходом в спящий режим, ― Мари всё не переставала думать, как странно слышать, что он оперирует подобными выражениями о себе, ― был ритуал: я любил включать записи самых лучших моментов в моей жизни. Я не видел снов, у меня были другие картинки. Мне нравилось замедлять видео, рассматривать в подробностях детали, эмоции. А сейчас всё это недостоверные блики и отзвуки. Наполовину ложь. ― Людям приятнее называть это индивидуальным чувственным опытом. Важна ведь не только картинка, даже не столько картинка, сколько комплекс ощущений. ― Согласен. Мне нравится помнить запахи и тактильные ощущения. «Как же люблю! Даже сильнее, чем прежде. Теперь я знаю его настоящего, знаю, как он в действительности воспринимает мир. Я наконец-то люблю его, а не только то, что я о нём думаю», ― и расстояние между ними сделалось нестерпимым и уродливым. Мари легко и невесомо поднялась с кровати, чтобы убить разделявшую их пропасть. Осторожно опустила руки на плечи Коннора, заново пробуя долгожданную близость, и упёрлась согнутой коленкой в его колено. Голубое свечение пришло в движение и плавно перетекло в золотое, когда Мари прильнула к своему ангелу, прижав его голову к груди. Дождь за окном всё не унимался, настукивал по подоконнику, отмеряя удары учащённых сердцебиений. Тишина обволакивала, усмиряла боль и рождала радость. Обезьяньи лапки сплелись крепче, и Коннор почувствовал, как из-под рёбер до самых пяток по нему пронёсся ток ― щекочущий и колючий настолько, что даже показался приятным. Его пальцы впились в ткань белой футболки на девичьей талии и медленно двинулись вверх, обнажив небольшую красивую грудь. Он задрожал, охваченный огнём: это было лучше всех взятых вместе снов и фантазий. Сделал глубокий трепетный вдох и припал губами к оголённой коже. Тихий стон пронзил безмолвие комнаты. Мари вдруг отстранилась и пристально взглянула Коннору в глаза: ей так хотелось вобрать в себя эту долгожданную минуту и осознать, что это его лицо ― весь он, не ещё одна нелепая ошибка. Обхватила его пальцы и прижала к своей груди, склонилась обратно и принялась крепко целовать в исступлении. Невозможно. Сладко и прекрасно. Его тело стало безвольным и в то же время стремилось овладеть. Мари чувствовала крайнюю степень нетерпения в Конноре, когда его прикосновения становились грубее, и ему приходилось усмирять свой пыл, чтобы не навредить ей. Это льстило, но как же хотелось, чтобы он наконец-то себя отпустил. Хотя бы сейчас. С присущим ей командирским запалом, потянула его за собой на постель и громко всхлипнула, когда с блаженством ощутила на себе вес мужского тела. Коннор без разбора льнул то к её шее, то к груди, то к плечам, отрываясь лишь тогда, когда Мари удавалось перехватить инициативу, чтобы снять с него одежду. С жаром голодного путника он стремился упасть в то, о чём не знал. Тепло растекалось по венам, в голове не осталось мыслей, а напряжение сковало низ живота и начало бесконтрольно расти. И как только рука Мари ласково обхватила его член, напряжение в Конноре разорвалось и окутало каждую клетку тела. Приглушённо простонав в её волосы, он кончил. ― Дьявол!.. Прости, ― виновато процедил Коннор, чувствуя, как его начинало захлёстывать стыдом. ― Простить? За что? ― Мари усмехнулась без злобы. ― За то, что я облажался. ― Всё в порядке. ― Она с нежностью провела по взмокшим каштановым волосам и поцеловала в надежде утешить. ― Зато теперь точно никаких сомнений не осталось, что ты больше не машина: уж она бы так не «облажалась». ― Мари светло рассмеялась, и Коннор не мог не поддаться этому весёлому очарованию. ― Точно всё хорошо? ― Да. Предельно. ― Дай мне несколько минуточек. ― Пообниматься голыми тоже приятно, ― ободряюще заметила Мари, сгорая от желания, но пытаясь сохранить ясность ума. Дабы успокоить себя, принялась обводить пальцем его диод. Они долго молчали, слушая дождь и редкий шорох автомобильных колёс. ― Это, наверное, с ума сводит, да? Что всё вдруг так телесно стало, а не просто хороводит в фантазиях. ― Я об этом и мечтать не мог. Даже когда мы договорились заняться сексом: этот момент просто приближался, но как будто никогда не должен был наступить. А теперь я вдруг голый в твоей постели и ни черта не понимаю, что происходит… ― Я вообще-то хотела, чтобы тебе было настолько хорошо. Чтобы ты себя не сдерживал, — добавила она серьёзно. ― Ладно, хватит болтать! ― оживился он и навис над ней, плутовато улыбаясь. Его ладонь мягко легла меж её ног, осторожно раскрывая и поглаживая увлажнившуюся кожу, отчего Мари нетерпеливо выгнулась. Прикосновение постепенно становилось ритмичнее и быстрее: не торопился, не напирал. Будучи когда-то машиной, Коннор прекрасно понимал, как устроено и откликается человеческое тело. Тихо постанывая, Мари прижала его руку крепче и стиснула зубы. Он весь отдавался ей, отдавался ласке, которую дарил, и она с благодарностью отдавала столько же в ответ. Ей больше не хотелось медлить, и Мари двинулась навстречу, принимая его в себя с нежностью и опьяняющим задором. Она никого так не хотела, как его. Над их сплетёнными телами оберегающе сомкнулась ночная тьма, и сквозь неё пролетели выстрелы багрово-голубого неонового света ― давнего жильца этой спальни. Обоим было мало и хотелось всё быстрее. Всё отчаяннее. Глубже и сильнее. Да что угодно! Лишь бы только ближе. Лишь бы быть откровенными и уязвимыми. Они могли себе это позволить рядом друг с другом без тени страха и сомнений. Когда Коннор прислонился к спинке кровати и Мари забралась на него сверху, она закричала его по имени. Наконец-то она могла. Могла звать его, и из пустоты ей не ответил бы чужой голос. Красный неоновый луч рассёк лицо Коннора и слился с мерцающим на его виске кружком, точно так же пламенеющим багряным светом.