В чём измеряется нежность?

Коннор ощущал себя совершенно иначе, стоя на пороге дома Эвансов. Секунда-другая — занесёт кулак и постучит. Он войдёт в этот дом не так, как раньше, посмотрит на неё по-другому и наконец-то будет свободен чувствовать то, что чувствует. Вчера они разошлись несколько неловко: Мари так и не поехала с ним в участок, ответив растерянным взглядом на его прощальную улыбку и долгое пожатие руки. Коннор не собирался оставлять в ней сомнений насчёт собственных намерений. «Сейчас одиннадцать утра, и Мари наверняка выскочит растрёпанная и в одной тапке. Не знаю почему, но я безмерно обожаю её такой... Интересно, как это будет? Нетерпеливо взвизгнет, налетая с крепким объятием, или сперва поцелует? Хорошо бы всё разом», ― самодовольно подумал Коннор и постучал в дверь. ― Ого, доброго утречка! ― отстранённо пробормотала Мари, хлопая глазами и лениво набирая длинной ложкой мороженое из сине-жёлтого ведёрка с ободранной этикеткой. ― Заходи давай скорее. ― Кивнула, приглашая внутрь, и направилась в кухню. ― И тебе. ― Он разочарованно вздохнул. «Вот же самонадеянный кретин». ― Вчера целую ночь с Крис занимались всякой фигнёй! ― продолжила беззаботно тараторить, оттягивая полы коротенькой домашней футболки. ― Ностальгировали, фотки детские смотрели, вспоминали школьные шутки и первые влюблённости. Представляешь, она мне такая, мол, никаких больше «дурацких мужиков»! Учёбой хочет вплотную заняться на первом курсе: она ж на психологию в итоге пошла, сказав, что экологией чисто за компанию увлекалась, потому что у меня шило в заднице и я умею убеждать. ― Я хотел сказать… ― В каком-то смысле даже немного обидно: я что, правда такой тиран? Не заставляла же её никогда. Но Крис, наверное, вовсе не это имела в виду, а я просто загоняюсь по привычке. ― Мари отступила от Коннора на несколько шагов и вжалась бёдрами в столешницу, принявшись усерднее доедать своё мороженое. ― Да, у тебя бывает порой. ― Он легко усмехнулся, смерив взглядом расстояние между ними ― неприлично огромное, невыносимо фальшивое, смехотворное, нелепое. ― Но в целом хорошо посидели. Кучу всего успели обсудить. ― Я рад. И всё-таки спрошу: ты так и будешь там стоять? ― Он выразительно прищурился с шутливым осуждением. Натужная улыбка сошла с лица Мари, взгляд сделался прямым и искренним. Расслабленно выдохнула, отставила в сторону ведёрко и скользнула в объятия Коннора, пламенно прильнув всем телом и опутав руками его шею. Поёрзал подбородком по взъерошенной макушке и ощутил прилив спокойствия. По её прядям струилось жидкое золото утренних лучей, скатывалось с плеч, замирая на обнажённой коже поясницы. Мари энергично задрала кверху голову и встретилась взглядом со своим милым другом, затем неспешно и сладко поцеловала его. Тихое счастье замерло внизу живота, дохнуло нагретой листвой из приоткрытого окна, прокатилось по асфальту шорохом автомобильных шин. ― Вот теперь хорошо, ― умиротворённо прошептал Коннор и чмокнул её в нос. ― Мне всё казалось, что ты вчера поцеловал меня по какой-то нелепой случайности… ― Я уже сказал, что ты обожаешь загоняться? ― Не смейся надо мной! ― Прости. ― Я два года считала себя виноватой и вообще последним человеком из-за того, что призналась тогда тебе… А теперь всё так быстро, так идеально случилось. Мне всё кажется, что это не по-настоящему. Ведь я никогда не получаю то, что хочу. И кого хочу. ― Её голос сделался печальным. Коннор ласково провёл по волосам Мари обеими ладонями, неотрывно изучая её встревоженные черты. Спустился пальцами к её шее и легонько стал поглаживать кожу и кончики светлых прядей. ― Я не знал, как правильно ответить тогда тебе по многим причинам. ― Да, да, я малолетка, которую ты знаешь с детства… ― Дело не только в этом. Я обязательно всё расскажу тебе, когда буду готов. Очень скоро, обещаю. ― Даже не знаю, важно ли мне это теперь. ― Она покачала головой. ― Куда прекраснее мысль, что я могу обнять тебя, поцеловать, не испытывая стыда, и даже… ― Её губы растянулись в родной и любимой кокетливой улыбочке. ― Знаешь, что я сделала в свой день рождения, когда ты ушёл? — Встала на цыпочки и с жаром прошептала: — Я ласкала себя и думала о тебе. ― Мари стоило огромного мужества не отвести взгляда и договорить до конца. Смущённо улыбнулась и рвано выдохнула. ― Вот как? ― спросил мягко и вкрадчиво. ― Прямо эротический катарсис какой-то был! ― Она рассмеялась, застенчиво жмурясь. ― Мне всегда было стыдно, но в ту ночь ни капельки. Это было прекрасно. — Ладно, раз уж мы делимся, — заговорил партнёрским, ободряющим тоном, — я тоже думал о тебе. Не один раз. Совсем не один. — Боже, мы правда об этом говорим? — Прижалась щекой к его груди, скомкав пальцами ткань футболки. — Я могу заткнуться, если тебе не по себе. — Нет, нет! Всё хорошо. Я же первая начала... И вообще-то мне нравится говорить с тобой открыто. Я с детства привыкла к этому и счастлива, что снова могу не обдумывать каждое слово. Её запредельная откровенность щекотала нёбо, не оставляла выбора, призывала подчиниться, овладеть, отдать всё и забрать столько же в ответ. Дрожь замирала у Коннора в коленях, покалывала в ладонях, кровь устремлялась по венам вниз. «Она смотрит на меня, с трудом преодолевая смущение, и даже не понимает, какую власть теперь имеет над моим новым жалким телом из плоти, крови и костей. А я едва могу поверить, что Мари в моих руках и мы говорим не прячась друг от друга: мгновение, которое останется в памяти смазанной вспышкой, сладким запахом мороженого и горечью дорожной пыли. Одно из тех мгновений, с которым я бы засыпал на перемотке, не желая забывать ни секунды!.. И всё-таки, несмотря ни на что, принёс в жертву петабайты¹ данных, чтобы на короткий миг со мной остались не только пиксели идеальной картинки — нечто более ценное, и об этом я уж точно никогда не забуду». ― И вообще, знаешь, ― продолжила Мари и провела средним и указательным пальцами по его нижней губе, ― я не хочу медлить. Это я про секс, если что, ― добавила привычным капитанским тоном. ― О!.. ― Коннор с наигранным удивлением округлил глаза. ― Ни за что бы не подумал. ― Мне хватит примерно недели, чтобы успеть осознать произошедшее и морально подготовиться. Я даже не думаю о том, что это должно быть всенепременно особенно. Я уже хочу, чтобы это просто случилось! Оно и так по умолчанию будет особенным. Для меня точно. ― Ладно. Ты уверена в своих желаниях, и это главное. ― Да что ты? А как же: «Не думаешь, что мы торопимся? А это не аморально?» ― гримасничая, передразнивала его Мари. ― Тут я с тобой совершенно солидарен. И можешь издеваться сколько влезет, как-нибудь переживу. ― Он припал губами к её ключице, чуть скользнул по груди, задев носом золотую цепочку и остановился. Взяв в руки украшение, с любопытством оглядел сверкающую на солнце драгоценную букву. ― Интересная подвеска. ― С трепетом сглотнул. ― Я всем говорю, что это в память о Канаде. ― Она не в память о Канаде! ― Коннор усмехнулся, уверенно мотнув головой. ― Ни в коем случае... ― Она тихо всхлипнула и прижалась крепче. Ощущение неминуемого счастья замерло под рёбрами, мерцающие полоски света на стенах чудились волшебными проводниками в ту жизнь, о которой он когда-то грезил в своих электронных мечтах. Приятная тяжесть в теле обещала нечто удивительное, непознанное, и короткое ожидание не казалось пыткой. «Может быть, нет смысла откладывать и моё признание? Так мирно, так хорошо. Что это, если не самый подходящий момент?» ― промелькнуло в мыслях Коннора. Мари потянула его за собой в гостиную. Как только он расположился на диване, она тотчас села к нему на колени и принялась целовать ― глубоко, жадно и смело: вымещала старую боль, что приносило его молчание, и горечь от невозможности быть рядом. Перед ними монотонно шумел телевизор, передавая новости последнего часа. Мари вдруг прервалась и кивнула в сторону экрана: ― Слышал уже? ― Не понимаю, о чём ты, и не уверен, что сейчас это интереснее, чем обжимания на диване, ― лениво проговорил, разморённый происходящим. ― Да с девяти часов передают по всем новостям: андроиды требуют расширения прав и передачи им заводов для воспроизводства себе подобных, а также контроля над соответствующими ресурсами. Уже вовсю говорят, что будут обширные демонстрации по всей стране и дебаты на данную тему ― В голосе Мари послышалось раздражение. ― Нет. Я не слышал ни о чём таком, слишком занят был и как-то не следил за новостями. ― Он мрачно уставился в телевизор на мигающие картинки. ― Ты обеспокоена? ― Ещё бы. Ты же знаешь, как меня ранит вся эта хрень. Я была совершенно спокойна насчёт андроидов с некоторых пор, но это уже ни в какие ворота не лезет! С какой стати люди «обязаны» им? С какой стати люди обязаны передать им те немногие преимущества, что у нас остались? Мы должны контролировать производство искусственного интеллекта, чтобы защитить себя от возможной фатальной ошибки. ― Мне кажется, ты заведомо видишь худший исход во всём, что касается андроидов. Я понимаю, это тревожит, и готов поспорить, в голове у тебя что-то среднее между «Матрицей»² и историей вселенной «Дюны», но уверен, что девианты всего лишь хотят, как и живые организмы, не исчезнуть с лица Земли. ― Но они не живые организмы, ― подавляя злобу, отчеканила Мари и спустилась с колен Коннора, обратив теперь всё своё внимание на то, что творилось на экране. «Прогресса и расширения роли андроидов в нашей жизни боятся лишь узколобые тупицы и те, кто не знает, каково это ― лишиться чего-то важного и не иметь из-за этого возможности быть любимым... ― женщина с изуродованным лицом твёрдо и решительно обращалась к репортёру. ― Мой бывший муж вбухал кучу денег в пластические операции после автомобильной аварии, в которую я попала, но конечный результат его всё равно не устроил. Тогда он обвинил меня в случившемся и в том, что разорила его. Он не хотел жить с уродом. Его можно понять, любой бы понял. Мы были в браке десять лет, но это не имело значения, потому что никто не хочет брать на себя обузу… Потом в моей жизни появился Андре, и, несмотря на наши различия, на сомнения и осуждение родных, я рискнула и получила счастье с тем, кому плевать на мою внешность и важно лишь то, какой я человек. Мы просто обязаны признать, что машины лучше нас по множеству параметров! И пусть мне только попробуют доказать обратное, ни разу не отведя взгляда в своей убогой жалости». ― Знаю, прозвучит жестоко, но посмотрела бы я в её лицо, не отведя взгляда, когда рассказала ей, как андроид пристрелил мою мать в попытке спасти свою пластмассовую жопу от ареста за мелкую магазинную кражу, ― дрожащим от закипающей ярости голосом съехидничала Мари, и на её глаза навернулись слёзы убитого горем девятилетнего ребёнка. ― Пережитое тобой ― чудовищно. Но вряд ли здесь уместно сравнивать: твоя боль отличается от боли этой женщины. ― Коннор положил руку на колено Мари в надежде утешить и легонько погладил. Беззаботное, упоительное желание открыться ей прямо сейчас таяло, как свечной воск. «Нет. Не сегодня. Более неподходящего момента и придумать нельзя». ― Я понимаю. ― Вопреки непоколебимости в собственных убеждениях, в ней поднималось сострадание. ― Но меня злит, что она считает, будто у других нет по-настоящему серьёзных причин возразить ей. После череды подобных коротких интервью на экране возникла Норт, вещающая с трибуны о начале новой борьбы. ― Меня тошнит от неё, ― процедила с отвращением Мари и выключила телевизор. Коннор наблюдал, как погасли на стенах волшебные проводники в новую жизнь. На крохотный райский островок его счастья обрушился безжалостный шторм, и всё живое уходило на дно не в силах прокричать о помощи в толще воды. Он уходил на дно вместе с островком, захлёбываясь собственной нерешительностью, страданиями и стыдом.

***

Неоновые всполохи подсвечивали во мраке блестящий оникс паучьих глаз. Какая восхитительная неосторожность ― незапертая в кукольную спальню дверца! Не тело ― блаженство: нагое, безвольное, обмякшее. В спутанном сознании Марии ещё не очнулся страх, питающийся её рассудком так много лет, так много омерзительных ночей. «Переборщил маленько с дозой, но да и пусть. Даже надёжнее будет. Каков я сегодня прохвост!» ― в молчаливом истерическом довольствии тихо гоготнул, поднялся с постели, чтобы спустить брюки и трусы, но в темноте стукнулся ногой о кровать, издав глухой стук и тревожно замер. Испарина покрыла лоб Роберта. Нервозно прошёлся до двери, проверить, закрыта ли щеколда: сегодня он пил вместе с Роджером в компании коллег кузена, и двое из них остались переночевать. Лишние свидетели ни к чему. Конечно, дело было вовсе не в том, что Роб так уж горел желанием познакомиться ещё с несколькими скучными до одури, безмозглыми копами. Но то, что они знали, было куда интереснее. Как доблестные защитники порядка все были немы, зато грязное бельё коллег вываливали корзинами, смеясь и подтрунивая. Опьянев, и вовсе перестали обращать внимание на шиканья Роджера, которыми тот призывал товарищей заткнуться. Унылые старания кузена не помешали Роберту узнать то, что было нужно. Его трясло и колотило от безумного восторга, от нервического желания уничтожить своего соперника только что похищенными козырями: «Неужели я ждал столько лет, чтобы вот так бездарно потратить миг своего триумфа? Не-е-ет! Это должно быть грандиозно! С размахом. Празднично. Торжественно. Он у меня попляшет. За всё получит», ― лихорадило его, пока он опускался на колени перед кроватью. Жадно высунув язык, уже готов был припасть к обнажённой груди, как вдруг Мария разомкнула веки и обратила к дяде одурманенный, безжизненный взгляд. Смотрела долго и неподвижно, пока внутри стеклянных зрачков не сверкнул голубой огонёк неона. «Коннор… ― нежно выдохнула она, едва шевеля сухими губами, и вдруг кривовато улыбнулась. Приподняла из-за головы онемевшие руки и заключила в ладони изумлённое лицо Роберта. ― Мой милый друг, мой милый… Милый…» ― чуть слышно проговорила она, не прекращая улыбаться сердечной усталой улыбкой. Желудок скрутило в узел от отвращения к себе, сердце набирало ход. Липкие, отвратительно горячие слёзы прочертили две влажные полоски по щекам. Челюсть Роберта тряслась, нос заложило, он скрючился пополам, обхватив руками живот. «Она и не знает, что я здесь. Она никогда не узнает. И никогда не улыбнётся мне так же… Боже, неужели она всегда так ему улыбается? Так искренно, так трогательно, так беззаботно нежно. Какое же я гадкое, ничтожное насекомое! Сижу здесь со спущенными штанами, надеясь усмирить свой жалкий похотливый орган, а она улыбается совсем как дитя. Моя маленькая любимая девочка. Я так безнадёжно тебя люблю и так бессовестно гублю». Он долго плакал в ногах Марии, хрипя и причитая. Не смог завершить паучьи гнусности. Оделся и вором ушёл из её спальни. Приехав домой, напился коньяка и встречал беспутный алый рассвет, наполненный несмолкающими в голове фантазиями, накрывавшими его без остатка. Жалость утихла в нём, осталась лишь прежняя ярость. «Я уничтожу его! Уничтожу! Разнесу в щепки!..Ты будешь страдать, как я страдал! Оттого, что не могу её взять».       Полдень был в меру жарким, почти неуклюжим и как будто безразличным к капризам природы. Солнце укатилось за разбухшие грязно-белые облака, проливая на землю лишь мутные всполохи лучей. Мари не торопилась, памятуя о том, что Коннор наверняка отсыпается сегодня после ночной смены, и долго шла пешком, дразня воображение предстоящей встречей. Как только из-за гряды домишек показались родные стены, она ускорила шаг, но замерла на подходе, увидев Хэнка, ковыряющегося под капотом своего автомобиля. ― Привет, мой дорогой старикашка! ― радостно взвизгнула Мари и энергично замахала поднятой над головой рукой. ― Совсем обнаглела, мелкая! Только сейчас поздороваться решила, ― шутливо проворчал Андерсон, вытирая грязные пальцы небрежно скомканной горстью влажных салфеток. Сорвалась с места и юркнула в объятия Хэнка, поцеловав в заросшую сединой щёку. Мари почувствовала, что теперь по-настоящему вернулась домой, и уютные детские воспоминания о времени, что она провела в этих стенах, бережно укутали её мягким пледом заботливых рук. ― Поздравляю, большой босс! ― Она деловито отдала честь. ― Ты давно это заслужил. ― Скажешь тоже, козявка. ― Хэнк разомкнул объятия и вернулся обратно к своему занятию. ― Капитанское кресло не жмёт? ― В самый раз. Но жопа в нём потеет по-страшному: целыми днями ведь сижу! В основном раздаю приказы да координирую работу в участке. Между делом очаровываю вышестоящие чины и прочих надутых индюков, чтобы обеспечить Департамент всем необходимым для качественной работы. Сама понимаешь, должность не совсем для того, кто привык быть в гуще событий. Но в целом ничего, полно своих плюсов. Особенно тех, что касаются зарплаты. ― Другого от тебя и не ожидала услышать. Весело хмыкнула, принявшись мять края короткой шёлковой юбки. И вдруг почувствовала влажное шероховатое прикосновение на правой икре. Обернулась и увидела довольную мохнатую морду с высунутым языком. ― Ты ж мой жирнючка! Иди-ка сюда, сладкая булка! ― Мари опустилась коленями на газонную проплешину и крепко обняла Сумо, взъерошив ему шерсть на холке. Пёс радостно поскуливал и шумно дышал, охваченный внезапным игривым задором. ― Ну, всё? Нашёл себе занятие? ― Хэнк одобрительно кивнул Сумо, взяв со стоящего подле табурета бутылку пива, и сделал большой глоток. ― Мелочь! ― ласково позвал свою гостью. ― Не сбегаешь на кухню за ещё одной бутылочкой? А то руки мыть неохота. ― Да без проблем! ― Только я не уверен, проснулся ли Коннор. Он где-то полчаса назад поднимался: шатался по дому, как зомби, умывался да зубы там чуть пеной для бритья не почистил. Но что-то мне подсказывает, что он завалился обратно на диван и дальше дрыхнет. ― Хорошо, я тогда тихонечко буду, чтобы не будить его. ― Уж постарайся. А то проснётся, увидит тебя и на радостях уделает слюнями всю мебель в доме. Я и так за Сумо убирал сегодня, ещё за этим не хватало. ― Хэнк! ― Она расхохоталась, смущённо прикрыв ладошкой глаза. Помотав головой, на цыпочках вошла в дом. Оставшись наедине с тишиной комнат и тенью от шторы, едва пропускавшей внутрь дневной свет, Мари осторожно приблизилась к дивану в гостиной: Коннор действительно спал, улёгшись поверх одеяла и свесив вниз левую руку. Мысленно дотронулась до мягких волос и поцеловала в сомкнутые веки, но удержала себя от прикосновений, не желая нарушать его покой. Забрав из холодильника пиво, вернулась к Хэнку. Принесла себе из гаража старый, ободранный стул и на пару часов составила компанию заметно повеселевшему Андерсону. Между рассказами о Канаде и байками о полицейских буднях она успела приноровиться и немного помогала с мелочами. Из-за хмурого облачного полога показалось озорное солнце, плотная ткань штор не могла сдержать его яркость, и на ковре забегали тусклые блики. Коннор очнулся, оглядев потолок и стены, забрызганные охровым золотом лучей. Снаружи раздавался бархатный говор Хэнка и важно-шутливый голосок Мари. Это причудливое громкое соединение звуков внушало чувство безопасности и тихого блаженства. Медленно открылась входная дверь, протолкнув в прихожую белёсый свет: «Ворота в Рай», ― подумалось Коннору, пока он разглядывал в дверном проёме взмокшего перепачканного грязью и машинным маслом Хэнка да Мари, обдуваемую тёплым ветерком, шаловливо приподнимающим подол её летней юбчонки; у их ног суетливо кружил Сумо, задрав кверху морду, дескать, я тоже участвую в разговоре, о чём бы вы там ни трепались. Очертил ладонями границы проёма: «Самое дорогое в моей жизни умещается на этом маленьком клочке», ― в носу приятно защекотало от едва подступивших слёз. ― Уже не спишь! ― набрав в лёгкие воздуха, пробормотала Мари и мигом влетела в гостиную, нетерпеливо забралась на диван, сложив на груди Коннора руки и опустив на них подбородок. Обратила к нему хитрющий взор напроказничавшей девчонки и погладила согнутым указательным пальцем по скуле. ― Нет, не сплю. Пялился на тебя где-то с минуту. ― Правда? ― Она воровато огляделась и добавила лисьим шепотком: ― Я не надела лифчик. ― Я заметил. ― Он тепло усмехнулся и крепко обвил её обеими руками. ― Так хорошо тут с тобой рядышком. ― Она вздёрнула нос и погладила его кончиком шею Коннора. ― Забылась бы и уснула у тебя на груди: я весь день какая-то сонная, будто с похмелья, хотя спала вроде крепко… Сегодня ночью мне показалось, что я очнулась и в темноте увидела тебя рядом с моей постелью. Так ясно, так живо. Но потом ты исчез и остался лишь размытый чужой силуэт. Мне стало невыносимо пусто и одиноко. И тут, издав игривый лай, сверху на них плюхнулся Сумо и принялся облизывать ухо Мари и подбородок Коннора, перебирая лапами по простыни. ― Да Сумо! ― завопили хором, смеясь и безуспешно сгоняя пса. ― Полиция разврата! ― загоготал Хэнк, направляясь в ванную. ― Хэнк, умоляю, забери его с собой! У него вообще-то лапы грязнущие, сейчас всё бельё заляпает, ― причитал Коннор, почёсывая Сумо за ухом. ― И избавить себя от этого восхитительного зрелища? Не, вы уж как-нибудь без меня. ― Вот предатель! ― Мари цокнула ему вслед. Вскоре пёс успокоился и притих, ощущая приятное поглаживание четырёх рук. В ванной зашумела вода, сливаясь с громким дыханием животного. ― Я до чёртиков соскучилась! Всю неделю видела тебя только урывками. И то ― до смерти уставшего и забегавшегося. ― Я собираюсь подать рапорт на повышение, так что, возможно, вскоре будем ещё реже видеться. ― Повышение? И почему ты раньше не решился? ― Её глаза засияли. ― Я всецело за! ― Она легко и звучно поцеловала его левую бровь. ― Не умру, подожду. Да и уж как-нибудь сама тогда буду выкраивать время для встреч, пусть даже для коротких. ― Спасибо тебе. ― Всегда пожалуйста, сержант Андерсон! ― Погоди ты, рановато пока. ― Коннор не переставал улыбаться ей. ― А мне всё равно! ― Мари неотрывно окидывала взором его черты, смело прикасаясь и легонько целуя. ― Боже, представляешь, какими уродами будут наши дети? ― внезапно вздохнула она. ― В самом деле? Неожиданное замечание. Улыбка стала натянутой струной, внутри клубком свернулась горечь, протянула обманчиво мягкую лапу и впилась короткими острыми когтями. ― Ну, да. Я упёртая, закомплексованная и с вредными привычками, а ты неуверенный в себе дуралей, постоянно увиливающий от ответственности и прямого разговора. Дети, по злой иронии, вечно берут от родителей только самое ужасное. ― Дети… ― растерянно повторил это невозможное, но такое желанное слово, и реальность швырнула его на дно старых несбыточных мечтаний. ― Агась, наши с тобой... Чего такая морда кислая сразу стала? Не волнуйся ты, я не собираюсь завтра же рожать! Сама ещё ребёнок. Своих лет через десять, наверное, только захочу. ― Я не волнуюсь. Мне хочется, чтобы у нас когда-нибудь они были, ― с замирающим сердцем тихо произнёс он, ощутив подступивший ком в горле. ― Что с тобой? ― Мари нахмурилась. ― Ничего… ― Ладно. Пристану в другой раз. Но повторю то, что говорю тебе на протяжении всех лет, что мы знакомы: ты всегда можешь рассказать мне обо всём, что тебя печалит и радует. Слышишь? Обо всём. ― Да, я помню. ― Одна из ладоней сжалась в кулак. Страх терзал и резал его, снова и снова внушая стыд. ― А! Вспомнила ещё кое-что. Пока сюда топала, мне дядя Роб звонил: у него послезавтра день рождения, но папа будет на дежурстве, а Клэри у родителей, так что он чуть не слёзно умолял меня поужинать с ним. В конце даже добавил: «Можешь взять с собой своего Коннора, так веселее будет». А я и подумала, раз ты мой, вот и возьму тебя с собой, если ты не против, конечно… Пожалуйста, составь мне компанию! Я там помру, слушая его философскую хренотень и унылые расспросы. ― Не бойся, я тебя не брошу. ― Он поцеловал её в лоб. ― Спасибо. ― Если уж страдать, то вместе. ― Посидим там от силы пару часов и свалим под любым предлогом. И, кстати… Раз уж никого из моих дома не будет, можем по возвращении закрыться в моей комнате и развратничать там до утра. Как тебе такой план? ― Он настолько идеален, что я готов хоть четыре часа слушать дядюшкин бубнёж за столь бесценную награду. ― Знала, что тебе понравится.

***

Праздничный вечер залило ненасытным дождём. Всю дорогу до дома Роберта Мари курила в окно и подпевала магнитоле, мечтая, чтобы скучные посиделки с родственником пролетели как можно скорее и можно было наконец отдаться первой ночи с любимым человеком. Накануне она откопала в интернете антикварную фарфоровую куклу в качестве подарка, что немало удивило Коннора, но Мари заверила своего парня, что дядя будет несказанно счастлив получить в коллекцию пыльного хлама ещё одну старинную безделушку. ― 1912 года? И за такой бесценок? ― восторгался Роберт, насилу выпытав стоимость подарка. ― Либо продавец не знал её реальной стоимости, либо ему было плевать, и он просто хотел избавиться от ненужного старья. Не все ж такие ценители, как ты, ― добавила она, чтобы смягчить свою неосторожную грубость. — Вы проходите, проходите, — сердобольно приговаривал, Роб, поглаживая изящные усы. — Я заказал несколько блюд из отличного французского ресторана. Мясо, конечно, у них не так восхитительно, как у Клэри, но за неимением лучшего, так сказать, — лебезил, приторно улыбаясь. — Я только не знаю... эм, накрывать ли на Коннора? — Дядя Роб, что за странные вопросы? — возмутилась Мари. — Ах, ну, да... Если вам так комфортнее будет, — невнятно отозвался тот и зашагал в кухню. — Он что, пьян? — Коннор насмешливо вздёрнул брови. — Совсем уже с приветом стал. — Мари дурашливо покрутила пальцем у виска, закатив глаза. — Мне, конечно, жалко его немного: он тут постоянно в одиночестве сидит. — Насколько я понимаю, это был его выбор. — Не знаю, вроде бы... Взялись за руки и прошли в гостиную, освещённую тяжёлыми узорными люстрами. Густой запах дорогих блюд и приправ перемешивался в воздухе с прозрачным шлейфом тёмно-фиолетовых ирисов. В центре стола красовалась пузатая ваза с гортензиями разных сортов. Коннор с наивным любопытством потянулся к букету через стол, желая вдохнуть аромат. — Гортензии не пахнут, — пояснила Мари, принявшись сжимать и разжимать в ладони его пальцы. «Будь до сих пор в моей голове сканер, я бы знал, — отчего-то пришло ему на ум. — Хотя, будь я прежним, и не подумал бы о том, что мне хочется вдохнуть запах цветов...» — А жаль: выглядят так, словно непременно должны пахнуть. Из кухни вернулся Роберт и разложил посуду с приборами, не переставая буравить взглядом Коннора. Хозяин дома выглядел чрезмерно оживлённым, охваченным нервическим весельем. Схватил бокал с комода, на котором стояли ирисы, и отпил коньяка, размашистыми жестами рук приглашая гостей сесть. Он целый час погружал обоих в пучину невыносимой скуки рассказами о личной жизни своего портного, о поездке в Нью-Йорк и игре в гольф с университетским приятелем. Тарелки опустели, и в ход пошло элитное спиртное, распитие которого Роберт также сопроводил тоскливыми интересными фактами, которые узнал на курсах дегустации. Мари уже считала минуты до побега из дядюшкиного склепа, как вдруг Роберт импозантно закинул ногу на ногу и сменил тему. — Как вам последние новости? — Насчёт? — поглядывая на дисплей телефона, уточнил Коннор. — Я о новых требованиях андроидов, конечно. — Роберт театрально пригубил свой коньяк, вдыхая терпкий аромат напитка с видом знатока. — Абсурд в высшей степени, — вяло ответила Мари, явно пребывая на «низком старте». — Да неужели? Забавно... — Ты знаешь мою позицию, дядя Роб, она во многом схожа с твоей. — Я-то сам, как это сказать помягче, — елейно и надменно улыбнулся Коннору, — настроен весьма воинственно к подобным переменам. Я их не принимаю и хочу вернуть то, что было до ноября 2038-го... — Угу, сидя здесь на жопе? — Тебе лишь бы в меня зубками впиться, моя любимая девочка! — обиженным, но в то же время властным тоном парировал Роберт. — Я просто хотел сказать, что Бет была очень дорога мне, Мария. Логично, что я не желаю передачи ресурсов этим... андроидам. — А разве не логично, что это повлечёт снижение стоимости биокомпонентов? А, значит, урегулирует криминальную обстановку среди девиантов, — заметил Коннор. — Хах... — Протяжно усмехнулся Роберт, продолжая прожигать взглядом дыру в своём госте. Сперва Коннор не мог придумать определение возникшему внутри мерзкому, склизкому ощущению, что вызывало настойчивое внимание этого хищного человека. Но затем вспомнил, что у Мари это называлось ползающими в желудке змеями. Более ёмкого выражения и придумать было нельзя. — Ну, разумеется, вы так считаете, мистер Андерсон. — Роберт достал вишнёвую сигару и томно затянулся. — Знаете, ваша дружба — это так удивительно! — Дружба между взрослым и ребёнком никакая не редкость. По-моему, гораздо удивительнее, что мы пронесли её через годы. — Мари сделала маленький глоток из своего бокала. — Да нет же, глупышка! Я говорю не о разнице в возрасте. Вы ведь... В смысле, так интересно, что ты хоть и ненавидишь роботов, но столько лет дружишь с Коннором. — Чего? — Она прыснула в ладошку. — Ну, как? Ты человек, он — андроид. Мне ребята из участка рассказали, когда мы на днях выпивали в компании у вас дома: дескать, RK800 — некогда крутейшая модель андроида-детектива! Я ещё так удивился, подумал, это ж надо, Мария — и в лучшие друзья машину записала. Здорово, что различия не мешают вашей близости. — Прости?.. — чуть слышно переспросила Мари дрожащим голосом. Глаза Коннора вмиг округлились, сердце было готово выскочить через глотку. Несколько раз открыл рот в немой попытке хоть что-то произнести, но чувствовал себя оглушённым непомерной силы ударом. «Почему? — беспомощно раздирал связки неозвученный вопрос. — За что? За что этот человек так со мной?» — Оу... Я извиняюсь... экхм... Вы что, ни разу не говорили об этом? Я рановато влез? — Он моргал с фальшиво глупым, невинным видом. — По...втори, — болезненно сглотнув, процедила Мари, уставившись в одну точку. — Что именно, моя любимая девочка? Неужели твой лучший друг никогда тебе не рассказывал? Не рассказывал о том, как вывел толпу андроидов со склада «Киберлайф» и тем самым обеспечил победу восстания машин? Или о том, сколько людей ему пришлось принести в жертву ради этого? Я даже старые репортажи посмотрел, не поверил сперва. А оказалось и вправду. «За что? За что?..» Мари подняла голову и встретилась взглядом с Коннором, ожидая, что он возразит или хотя бы рассмеётся над шальной выходкой пьяного старика, но увидела внутри расширенных зрачков лишь ужас и чувство вины. Он всегда лишался дара речи в подобные моменты, и она знала это лучше, чем кто-либо. — Это правда? — держась из последних сил, спросила Мари и побледнела как смерть. — Я должен был тебе рассказ... — Спасибо за ужин, дядя Роб. — Резко поднялась со стула, оборвав его оправдательную речь, и отчеканила железным голосом: — Ещё раз с днём рождения. И извини за эту дурацкую сцену. Нам пора, уже поздно. — Конечно, — величественно и холодно произнёс он, не моргая. Развернулась, отодвигая стул, и споткнулась на онемевших ногах, успев схватиться за спинку. Коннор сделал попытку подстраховать её, но Мари возражающе выставила вперёд ладонь, не глядя в его сторону, и поплелась к выходу. В голове хороводили воспоминания далёких дней — одни расплывчатые, другие чёткие и ясные — и каждое из них хранило в себе отпечаток её неприкрытой нежности, глубокой привязанности и искренней любви. Любви к кому? Воспоминания рисовали силуэты обид и ссор. Неразрешённых споров и вопросов. Теперь все они мерцали ненавистным кружком голубого света, напоминали вспоротые гниющие раны. Мари было страшно обернуться и посмотреть в эти глаза. Страшно было увидеть в янтарной согревающей радужке безжизненный холод. Ещё страшнее — увидеть жалость и запоздалое желание оправдаться за годы вранья. Коннор потерянно и молчаливо глядел на Роберта, ненавидя собственную беспомощность, невозможность защититься, объяснить истинные причины своих поступков. Ничто сейчас не могло сыграть в его пользу — он виноват, он преступник, лжец и вор, укравший любовь доверчивого ребёнка. — Спокойной ночи, мистер Андерсон, — зловеще спокойно и дружелюбно попрощался Роберт. Они шли в угнетающем молчании. Мари не села в автомобиль и просто брела вдоль дороги, не осознавая дающихся с трудом шагов. Дождь давно перестал, и улица пахла сыростью, холодом и пробирающей до костей неизвестностью. Коннор не сводил взгляда со спины Мари, её ссутулившихся плеч, которые она обхватила руками, и чувствовал кожей её безмолвный гнев. Тишина убивала, дробила на куски. Он хотел, чтобы всё это скорее закончилось. Чтобы она сказала хоть что-нибудь. — Мари... — Кто ты такой?! — отчаянно вскрикнула она, резко обернувшись и вперив в него блуждающий, беспокойный взгляд. — Я... — Я спросила, кто ты такой?! — Мари сделала в сторону Коннора пару стремительных шагов; её рот задрожал, а лицо сделалось ещё бледнее, почти безжизненным и восковым. — Или вернее будет спросить, что ты такое? Прицельный выстрел. Точно в сердце. Она прекрасно знала, что делает. Знала, как причинить ему боль. — Мне нечем оправдаться, я виноват и заслужил твою... — Ну, давай же, солги! Солги, солги, солги мне ещё раз, кусок дерьма! Солги! Ведь это так просто, ведь это ничего для тебя не стоит! Солги мне, чёрт подери! — Она упёрлась кулачками ему в грудь, повесив голову, и всхлипнула, оборвав дыхание. — Десять лет, — произнесла измождённо, чуть слышно, — десять лет... Какой же ты ублюдок... — Умоляю, прости!.. — Он осторожно накрыл ладонями её кулаки, заведомо понимая, что любое его слово будет жалким и ничего не значащим. Такое нельзя искупить словами. Не исправить за одну ночь. Если вообще можно исправить. — Ты ведь знал... Знал, как я отношусь к этим... к этому... к таким, как... К кому? К таким, как... он? Это похоже на один из детских кошмаров, на болезненный бред, на гнусную выдумку. Закричать бы и тотчас проснуться — осознать, что всё случившееся глупый сон. Коннор осторожно притянул её к себе в надежде утешить и обнять, но Мари будто током ударило: — Не прикасайся ко мне! — жалобно взвыла она, оттолкнув его. Не слова ― пощёчина. Перед глазами вспыхивали сотни объятий и поцелуев, тысячи прикосновений, бессчётное множество ласковых взглядов. Все они были его. И этот вечер должен был принадлежать ему ― последний рубеж близости. Но в одно крохотное мгновение не осталось ничего, кроме оглушающего, невыносимого, горького, чужого и отчаянного «не прикасайся». «Не прикасайся ко мне!» ― ветер яростно трепал на деревьях мокрую листву. «Не прикасайся ко мне!» ― сливалось со стуком зашедшегося от боли сердца, оседало холодом на коже. Не прикасайся ко мне! Не прикасайся ко мне!..