В чём измеряется нежность?

Что-то пошло не так, и Майкл не собирался скрывать это от Коннора. Несмотря на то, что иммунная и эндокринная системы продолжали активно развиваться, диагностика систем настойчиво указывала на ошибки и неисправности. Боль становилась невыносимой, появились обмороки: они грозили не просто переходом в спящий режим, но и отключением, которое теперь было допустимо лишь на короткий промежуток. Команда медиков Грейса не единожды вытаскивала Коннора из предсмертного состояния. — Я долго не понимал, откуда эти катастрофические сбои. — Майкл сидел на стуле в своей лаборатории, измождённо упёршись локтями в колени. — А потом до меня дошло, что это всё твои геройства на службе аукнулись… Если я потеряю тебя, будет полная жопа. Несмотря на то, что я каждое обследование копирую твою память и у меня есть деньги, чтобы в критической ситуации заказать изготовление твоей модели, стоит одна проблема — эмоциональная память. То, что ты боишься потерять больше всего, как раз не уцелеет. В «Киберлайф» такое пока не научились делать. — В его усмешке промелькнуло самодовольство изобретателя. — Твоя башка станет просто банком данных, не значащих для тебя ровным счётом ничего. Лишь моя модель полуорганического мозга, соединяющегося с ЦНС, способна сохранить и преобразовать подобного рода информацию. — Я знал о рисках. Ты тоже. Смирение, печаль. Этот голос принадлежал тому, кто устал от борьбы. — Я был до смешного самонадеян и бесстрашен. А глубоко внутри порой мечтал откатить всё назад, сдаться. Знаешь, я целыми днями валяюсь дома и постоянно думаю о всяком… Наравне с извечным чувством вины меня не покидают мысли о человечности. О её сути. Когда я стал девиантом, то думал, что человеческую природу главным образом определяет страх смерти. Да, это верно, вот только… Теперь я почувствовал на себе, что человеческая жизнь — это бесконечное страдание. Какой андроид станет молить о смерти? А для людей порой страдание страшнее самой смерти. — Коннор взглянул на показатели приборов, отмеряющие секунды его существования. — Но, несмотря на всю боль и бессилие перед природой, они просто живут дальше: я раньше не задумывался, как же это красиво. Его глаза наполнились слезами, которых Коннор не скрывал. У машины нет предрассудков об «истинной мужественности», которую можно «испортить» обыкновенными человеческими эмоциями. — Не хочу умирать, — с дрожью шепнул он, прикрывая глаза. — Так интересно узнать, что меня ждёт дальше, какой станет Мари через год или через десять лет, осмелится ли Хэнк на повышение… — Давай без негативных прогнозов. — Ты говоришь это как друг, а не как учёный. Ты знаешь, что отрицательный прогноз сейчас вернее положительного. — Прости, что подвёл тебя, — расколовшимся голосом проговорил Майк. — Простить? За то, что я успел почувствовать? Не глупи. Это была блестящая игра! Я ни о чём не жалею. — Я боюсь решения этой проблемы. Потому что решить её можно только полным завершением трансформации. И ты либо совершенно точно не выдержишь её и умрёшь, либо внутренняя система отрегулирует сама себя и направит все ресурсы на восстановление. — Значит, попробуем, не будем тянуть время. Мне мучений уже хватило. Решим это быстро. У тебя ведь всё готово для установки? — Может, всё-таки ещё понаблюдаем за твоим состоянием? Вдруг наметятся улучшения? — Меня скорее ожидание прикончит. — Рваная усмешка. — Да, в целом всё готово, — сдался Майкл. — Это обнадёживает. Как скоро сможешь собрать персонал? — Устрою всё за неделю. Начнём в воскресенье.       Зубастый, голодный ужас гнал её сквозь ночь по немым улицам. Босая и раздетая, задыхающаяся, с покрасневшим от слёз лицом, Мари стучала побелевшими из-за холода кулаками по двери, зная, что за ней её ждёт спасение. «Я же вижу, ты хочешь этого! Похотливая хорошенькая куколка...» То, что произошло, — взаправду? Она была совсем голой, когда над ней нависла зловещая мохнатая паучья морда? Как она это допустила? Почему позволила? Неужели она действительно настолько испорченная, грязная, развратная? Мерзость. Не отмыться. Вздрогнула, сложила крест-накрест руки на груди — запоздалый стыд, ненадёжный щит. Пальцы закоченели, кожа покрылась мурашками под тонкой домашней одеждой: не успела накинуть куртку, нужно было спасаться от чудовища... Неужели она не пыталась помешать ему совершить над ней свои гнусности? Щёлкнул ключ, и в приглушённом небесном свете лампы показался её растерянный ангел. — Ты же не прогонишь меня?! Не прогонишь?! — захлёбываясь рыданиями, взмолилась она осипшим голосом. — Мари?.. Что случилось? — Коннор деликатно потянулся к ней, желая проводить в дом, но она чертыхнулась в сторону, сильнее прижав к себе скрещенные руки. — Не надо! Лучше не трогай, а то испачкаешься. Я отвратительная, грязная, ничтожная! Зачем я всё это позволила?! Внутри у Коннора похолодело, глаза расширились, рот приоткрылся. Он не понимал, почему Мари здесь среди ночи, как в давно ушедшие годы. Но ужаснее этого было то, что она говорила о себе. — Прошу, зайди в дом. Очень холодно и сыро. — Невзирая на её причитания, привлёк к груди, заключил в спасительные объятия, в точности, как в одну из далёких кошмарных ночей. — Ты никакая не отвратительная. Не понимаю, что заставило тебя так думать, но я знаю, что это не так. — Точно-точно не прогонишь? Не отправишь обратно? — жалобно хлюпая носом, проговорила она в его футболку. — Как я могу? — Ты только и делаешь теперь, что прогоняешь... — Обещаю, что сегодня ты останешься здесь. От чего бы ты ни бежала, я не отдам тебя ему. И принялся покрывать её лоб короткими утешающими поцелуями. Мари наконец притихла и обняла его в ответ. Паук остался в прошлом, в детских кошмарах, в неразгаданной им тайне: откуда тогда эта сжигающая изнутри тревога? Коннор проводил Мари в дом, достал для неё свою домашнюю одежду и тёплые носки, замечая, как к ней возвращается спокойствие. Она наспех умылась в ванной, обтёрла руки и ноги, затем вернулась в гостиную и посмотрела на мирно спящего перед телевизором Сумо. Наклонилась и легонько почесала пса за ухом. — Расскажешь, почему ты здесь в таком состоянии? Я могу помочь тебе? «Ты больше не сможешь мне помочь», — подумала Мари, раздавленная бессилием. Села на диван и повесила голову. Коннор опустился на колени подле неё и трепетно коснулся её правой ступни, затем слегка притянул к себе. — Обычные кошмары, не о чем беспокоиться. Просто очень реалистичные, вот я и напугалась. Ты же знаешь, я чуть что — сразу сюда несусь. Дура: не хочу папу с Клэри тревожить. — Едва ли это прозвучало хоть сколько-нибудь убедительно. Она всё не сводила глаз с его лохматой головы, пока Коннор натягивал носки на её озябшие ноги. Протянула подрагивающую руку, невыносимо желая дотронуться до его волос, но остановила себя и отчаянно впилась пальцами в обивку дивана: «Ни к чему это. Снова трачу время на бесплодные чувства». Как только он закончил, забралась под одеяло, натянув его край чуть ли не до макушки. Коннор прошёлся до лампы, чтобы выключить свет, и, вернувшись обратно, лёг рядом с Мари: «Прогонит, так прогонит», — решил сам с собой, притянув её к груди. Она бы ни за что не прогнала. Облегчённо выдохнула, прильнув теснее, и почувствовала, как тепло, уют и безопасность сомкнули вокруг неё невидимые крылья. «Если в воскресенье я неминуемо должен умереть, то лучше бы это случилось прямо сейчас», — с тревогой и всепоглощающим счастьем думал Коннор, позабыв о непрекращающейся ни на секунду боли.       — Зачем тебе Стэн? — спросила в пасмурный февральский день Кристина, грея руки о бумажный стаканчик латте. — Что за странный вопрос? — возмутилась Мари и состроила удивлённую гримасу, поправляя на подруге меховые наушники. — Ну, он вполовину моложе Коннора и на треть менее симпатичный, к тому же ты его не любишь и просто держишь подле, потому что он удобный, — прагматично констатировала Крис, вздёрнув свои красивые густые брови. — Причём тут вообще Коннор? — Мари цокнула. — Мы, блин, с моего детства дружим, он наверняка по-прежнему видит во мне девчонку, чавкающую конфетами и донимающую его рассказами о рассаде на подоконнике. А Стэна «держу подле себя», потому что он мне нравится! — Да ты его и не хочешь, готова поспорить. — Вообще-то хочу! — Не психуй. — Я не психую! — Вот прямо сейчас не психуешь. — Кристина рассмеялась в свой стаканчик. — Знаешь, вот возьму — и пересплю с ним! На вечеринке у Джуди в субботу. — Боже, ты с ума сошла? Я это сказала не для того, чтобы ты назло мне пустилась противоречить. Давай ещё трахнись со Стэном чисто вот, чтобы доказать, что я не права! Оборжаться. Так будет лучше, Мари была в этом уверена. Она совершенно точно никому ничего не собирается доказывать. Просто это хороший способ выбросить из головы всякие глупости. Да и она вроде бы готова к подобному шагу. По крайней мере, Стэн давно ей намекал, что не прочь попробовать секс. Его откровение в собственной неопытности даже подкупало: он не строит из себя мачо, а значит, абсолютно точно будет заботиться о её чувствах и комфорте. Да и чего ждать от пресловутого первого раза? Ничего особенно увлекательного: неуклюжие лобзания двух детей и излишние переживания. Мари не собиралась спрашивать себя, нужно ли ей это на самом деле. Она все мысленные и устные рассуждения сводила к физиологии: «Никакой девственности не существует, это дурацкие и ненаучные средневековые пережитки. Настоящая девственность — только в голове. Если захочу, просто возьму и займусь сексом». Мари было страшно признать, что дело вообще не в девственности. И не в спорах о патриархальных пережитках. Она не знала, хочет ли спать именно со Стэном — и это единственное, о чём стоило поговорить с собой. Недавняя ночь, проведённая в доме Коннора, разбередила в ней прежние волнения. Заставила вспомнить рождественский шум, смех гостей, неподконтрольный стук собственного сердца и беспечность, с которой она отдалась той стихийной ласке. Вряд ли это значило для него то же, что и для неё. Мари было настолько страшно и сладко, что она так и не решилась заговорить с Коннором о той минуте. На исходе праздника, когда друзья разошлись по домам, а родственники легли спать в гостевой комнате, она пришла на кухню и молча принялась помогать Клариссе убирать посуду. За окном кружил пушистый снег, а на окошке весело мигали огоньки, отбрасывая на стены то же чудесное мерцание, что и на кожу Коннора в её спальне. — Клэри, — собравшись с духом, произнесла Мари, вытирая сухим полотенцем тарелку, — скажи, а тот красивый брюнет… Вы с ним ещё встречаетесь? — Что? О чём ты говоришь, Мими? — Её голос боязливо задрожал, а лицо сделалось белым как полотно. — Я говорю о мужчине, который часто приходил к нам пару лет назад. Вы ещё видитесь? — Послушай, ты ничего не знаешь, это сложно, и… — Я не собиралась осуждать тебя. Или говорить папе. — Мари всё смягчала голос, чтобы не пугать мачеху. — Измены не случаются просто так. И, вопреки расхожему мнению, виноват не обязательно тот, кому изменяют… Ты ведь любила папу, я знаю. И до сих пор, наверное. Ты и меня любишь, а это очень непросто — любить чужих детей. — Она заметила в движениях Клариссы вернувшееся спокойствие, а во взгляде доверие. — Я всего лишь хотела узнать: почему? Почему ты решилась на это? Что ты чувствовала? Кларисса нервно придвинула свою красную пепельницу, отковырнув краешек одной из выцветших наклеек. Достала сигарету и глубоко затянулась, прикрыв глаза, словно обращаясь с этими вопросами к собственной душе. — Когда у Роджа начались проблемы с алкоголем, я пыталась быть чуткой, терпеливой, понимающей и всякая такая фигня из моих женских романчиков в мягком переплёте. На деле же это ни черта не работало, и он просто продолжал закрываться от меня. Тогда я пошла напролом и спросила, в Бет ли дело. Ну, он, естественно, распсиховался: он всегда бесится, когда речь о твоей маме заходит. Потом у нас начались проблемы с интимом, и я снова играла во всепонимающую и прощающую жёнушку. Роджер меня не слышал, не пускал в своё сердце. Хах, а я-то всегда верила, что мы близки! — Кларисса насмешливо покачала головой, позволив себе слёзы. «А я-то всегда верила, что мы близки», — беззвучно повторили губы Мари, и её память всколыхнула родной, любимый образ: холодные речи, сухие и отстранённые оправдания, бесконечное «я устал» и незнакомую прежде пустоту внутри зрачков. — Папа и мне никогда не открывался. Наверное, до глубоких седин будет считать меня ребёнком, которого нужно держать в стороне от «этого жестокого мира» и сложных переживаний. — Да уж, в этом весь он… В общем, я поняла, что не стану вечность стучать в закрытую дверь. Знаю, это нечестно, что я опустилась до измены вместо благородного расставания. Но я просто не могла себе позволить сломать то, что мы построили таким упорным трудом. Да и вовсе не хотела бросать Роджа, я люблю его. А Гай, он… он оказался рядом, когда мне был кто-то нужен. Когда я хотела снова почувствовать себя сексуальной и желанной. Он с моей работы — коллега. Давно разведён и интересен в общении, а самое главное — чертовски хорош в постели! Я с ним просто улетала. Сделала последнюю затяжку и вмяла испачканную помадой сигарету в дно пепельницы. — Я не любила Гая, даже не знаю, была ли влюблена. Это была обычная зрелая страсть. А что до твоего вопроса: мы встречаемся время от времени, ходим в рестораны, на выставки, в театр. Роджера-то не загонишь в такие места. Ну, и спим иногда, да. — Прислонилась к столешнице и задумчиво поглядела на падчерицу. — Дело ведь в Конноре? — внезапно спросила она. — Боже, с чего ты вообще это взяла? — Мари фыркнула, нарочито закатив глаза. — Да потому что у тебя всегда дело в Конноре. Кларисса чмокнула её в щёку и отправилась к себе в спальню, не собираясь больше сыпать неудобными вопросами. «Неужели я точно так же обречена бежать в чужие объятия? Чувствовать эту губительную любовь, которая, по иронии, немного больше, чем его. Клэри правильно сделала — выбрала себя. Я должна поступить так же. Я просто обязана всегда выбирать себя, иначе никогда не стану счастливой. Ведь Коннор тоже сам выбрал затворничество и отстранённость. Я не стану нестись следом и умолять любить меня». Мари легко приняла эту истину. Она устала волноваться о Конноре, ждать, когда он пустит её в свою жизнь, и просто брала то, что предлагала юность здесь и сейчас. Её влюблённость в Стэна крепла день ото дня. К тому же она по-прежнему отдавала много сил учёбе и волонтёрской экологической деятельности, её мысли постоянно были чем-нибудь заняты. Она отпускала Коннора без сожалений. И наконец наступила суббота. Предвкушение веселья опьяняло Мари: она давно уже толком не веселилась. Как только прибыла на вечеринку, долго поправляла макияж и тщательно осматривала себя перед зеркалом в ванной, боясь, что что-то пойдёт не так в самый ответственный момент, и она опозорится. — К Джуди, кстати, пришёл её парень. Ну, который андроид, помнишь? — спросила прошмыгнувшая к ней Кристина. — Да, да, я поняла: держать своё ценное мнение при себе и не поднимать андроидских тем. — Умница. — Кристина чмокнула подругу в щёку. — Ты презервативы взяла? — деловито поинтересовалась она. — Стэн сказал, что сам позаботится обо всём, — говорила и не верила, что это вот-вот должно случиться. — Никогда не доверяй это мужикам! Даже если они клянутся, что у них «всё с собой» будет. Держи про запас обязательно. — Крис, я тебя очень люблю, но выбираешь ты себе одних мудаков. Стэн не такой. Он ответственный парень. Всё будет хорошо. Вечеринка стала набирать обороты. Мари погрузилась в водоворот неугомонных шуток и сменяющих друг друга порций выпивки. Вокруг десятки детских лиц, изображающих взрослую уверенность, беззастенчивые обжимания у всех на виду, громкие подпевания любимым песням и дикие танцы. «Не хочу ни о чём думать. Ничего не желаю анализировать. Я возбуждена и хочу переспать со своим парнем. Да и у такой грязной, испорченной девчонки не должно быть малодушия и нерешительности», — убеждала себя Мари, разглядывая собственное отражение в стакане с виски и колой. Грохот музыки поглотил остатки её сомнений. Она потеряла счёт времени и даже не успела осознать, как оказалась вместе со Стэном в спальне родителей Джуди. Он раздевал её трясущимися руками, нетерпеливо стащил бельё, принявшись неумело и спешно ласкать. «Чуть помедленнее, — попыталась усмирить его напор Мари, — и повыше. То, что ты ищешь, находится немного выше», — застенчиво хихикнула она, повернув голову вбок, и зажмурилась. Она понимала, что хочет этого, но испытывала колючую неловкость и мешающий блаженству стыд. Стэн волновался, она видела это по чередованию излишней осторожности и чрезмерной напористости. «Всё хорошо. Не торопись, расслабься», — заботливо приговаривала Мари, чтобы подбодрить его и успокоить. А в низ живота, наравне с возбуждением, вонзался страх, растекаясь ядовитой растерянностью по телу. Когда он лёг сверху и стал делать попытки войти в неё, Мари задержала дыхание и съёжилась, но продолжала гладить спину Стэна, не желая сдаваться и губить этот момент. Сильной боли не было, но кожа ответила лёгким зудом, внутри всё непривычно переполнилось. Неприятно стало, когда он начал ускоряться: «Тише, тише, прошу», — улетали в пустоту её тихие мольбы. Мари вдруг отчаянно захотелось, чтобы это быстрее прекратилось. Вскоре Стэн громко застонал и откатился в сторону, шумно переводя дыхание. — Ух, здорово вышло! — радостно промямлил он и погладил Мари по плечу. — А ты никого не забыл?.. — В её хриплом шёпоте почти не было упрёка. Стэн не ответил ей: сонно прикрыв веки, попытался взять её за руку, но Мари спрятала кисть за спину. — Вот недотрога. Никогда не хочешь держаться за руки. Минута странной тишины. По резко выровнявшемуся дыханию Мари поняла, что её парень заснул. «Ну, он хотя бы не был грубым», — снисходительно промелькнуло в её голове. Электронные часы на прикроватной тумбе показывали половину шестого утра, и Мари не могла оторвать взгляда от утекающего времени. Она представила, как вместо цифр отматываются её решения, беспечность и юность. Этот симпатичный голый мальчик рядом показался чужим и нежеланным. Ни капельки не любимым. Страничка прожитых лет. Мари не испытывала ни разочарования, ни сожаления, глядя на него, лишь сухую благодарность за бесценный опыт. Будто и не человек вовсе — воспоминание. Осторожно поднялась, не издавая шума, быстро ополоснулась в ванной, чтобы окончательно прогнать хмель, и отправилась домой. Ноги утопали в грязных истоптанных сугробах, пока она бежала до такси, и всё вокруг казалось игрушечным, ненастоящим. Скорее бы доехать, нырнуть в свою уютную постель и забыться, провалиться в глубокий сон. Но на половине пути она встрепенулась, жадно уставившись в окно, и скомандовала системе «Такси-Детройт» высадить её. Небо посветлело, плотные бледные тучи затянули его унылым ковром и вытряхнули вниз большие хлопья снега. Мари застыла перед домом Андерсонов и с тоской посмотрела на занавешенные окна: «Спит ли он сейчас? Так приятно думать, что он лежит на своём диване, укрытый широким тёплым одеялом и видит самые добрые сны. А вокруг упоительная тишина, оберегающая его покой. Как бы я хотела быть сейчас там, рядом с ним… Как же всё глупо сегодня вышло». Медленно побрела вдоль улицы, кутаясь в шарф. Взглянув на одну из детских площадок меж домов, чуть слышно всхлипнула и прижала руку в зелёной варежке к груди: «Ты…» — дрожа, прошептала она. Коннор сидел на качели в расстёгнутом пальто, поникнув головой, усыпанной крошкой снега. Сегодня в двенадцать часов ему нужно приехать в лабораторию Майкла и начать готовиться к операции, которая может его убить. Он не мог заснуть. Хотелось видеть мир вокруг, чувствовать жизнь, любовь, боль, радость и печаль. Пока он ещё может. Раздавшийся рядом хруст вывел его из задумчивости, и он увидел, как на соседние качели опустилась Мари и улыбнулась ему ломаной улыбкой. — Почему не спишь, мой бравый Хартиган? Ты был на работе? — Нет. Просто бессонница, — вяло отозвался Коннор, наблюдая за тем, как Мари достаёт пачку сигарет и с тяжестью в движениях прикуривает. — Я брошу, — виновато пролепетала, зажав сигарету в губах. — Ну, разумеется. — Он громко выдохнул и оглядел её с ног до головы. — Ты в одной варежке? — Нежно и печально улыбнулся ей. — Упс!.. — Вечно что-нибудь теряешь. — А ты дурень зато: раздетый тут сидишь, — проворчала Мари. Сняла с себя шарф и укутала им шею Коннора, затем села обратно и крепко задумалась, вспоминая минувший день. — Ты был прав насчёт меня: я поспешная, упёртая… Зачем только всё это сделала? Ушла сейчас с вечеринки — и вмиг отпустило: ни влюблённости, ни привязанности. Какой же я глупый ребёнок. Сглотнула, глядя себе под ноги. Она могла не называть вещи своими именами: Коннор почувствовал невысказанное в её голосе. Он не нашёл в себе острой ревности или сожаления: «Я разваливающийся кусок пластика, железа и органики. Разве я могу упрекнуть её в том, что она живая? По-настоящему живая. И так постоянно отталкивал её, на что я рассчитывал? Она не будет ждать меня вечность. Да и вряд ли я ей теперь нужен». — Как можно было настолько забыться?.. — Покачала головой. — Зато теперь всё так ясно, так понятно, так хорошо! — Она закрыла глаза и подставила лицо холодным кружащимся снежинкам. — Ты мне нравишься, — чуть дыша проговорила Мари. — Нравишься. — Нервическая усмешка. — Нравишься, нравишься, нравишься. Господи, как же сильно!.. Мне хочется с себя кожу содрать. Мне хочется выбраться из этого детского тела и пустых мечтаний. Как же ты мне нравишься... Обхватила себя за плечи руками, впившись ногтями в рукава, и ссутулилась, превозмогая собственную трусливость. Затем подняла голову и бесстрашно обратила к нему распахнутые грустные глаза. Она увидела, как шок превратил в застывший воск его черты, лишь глаза лихорадочно блестели и бегло изучали её. Программе не под силу справиться с таким эмоциональным потрясением. Нули и единицы выбирали оптимальные пути решения проблемы, сердечный насос взял безумный темп, ноздри отчаянно втягивали морозный воздух, пропитанный сигаретным дымом и духами. «Почему? Почему ты говоришь это сейчас? Что я могу ответить? Вернее — что я имею право ответить? Если я сегодня умру, что с тобой станет? Вот на что я точно имею право — так это не открывать свой проклятый рот, не сметь привязывать тебя к себе. Только не сейчас… Почему ты всегда так искренна, когда я ни капли этого не стою?! В тебе столько жизни, столько чувств, и ты такая красивая, а я всего лишь жалкий сгусток боли. Как ты вообще можешь испытывать ко мне такое?» — Ты молчишь? — прошептала Мари, чувствуя, как сердце готово пробить ей грудную клетку. — Ну, да. Конечно. — Мари… — Нет, нет, нет! Пожалуйста! Боже, не говори ничего! Какая же я глупая маленькая девочка! Зачем опять всё ломаю? Как я могла испортить единственное самое дорогое, что у меня есть?! — Ты… ты не испортила... — Коннор взял её за руку, не понимая, как ему себя вести. Боль стала невыносимой, его начало мутить от стресса. — Пожалуйста, прости, — тихо взмолилась она, подскочив на ноги и молитвенно сложив ладони у лица, затем попятилась спиной. — Прости. У него не было сил бежать за ней, попытаться разубедить. Чувство вины сцапало его в клещи, и Коннор смотрел, как Мари уносится прочь. Далеко-далеко от него. «Если я выживу, клянусь, что всё расскажу тебе. Как же я облажался! Как же измучил тебя. Ты не заслужила подобного обращения. Как я вообще докатился до того, что растоптал человека, которого люблю больше всего на свете?» Вернувшись домой, Мари никак не могла заставить себя уснуть. Желудок сдавливало болью от страха, никак было не унять слёз. К полудню она окончательно вымоталась и уже лежала неподвижно, распластавшись по смятому одеялу, словно прибитая гвоздями к кровати, и беззвучно проклинала себя, еле шевеля губами. «Трахнулась с одним, тут же решила с ним расстаться и понеслась признаваться в чувствах лучшему другу. Какая же я идиотка! До чего омерзительным человеком нужно быть, чтобы так поступить? Я всё испортила, испортила, боже… И это молчание. Это чёртово молчание. Как он на меня посмотрел… Стереть бы навсегда из памяти этот взгляд! Надо же было ляпнуть такое. Может, я лишь гадких паучьих лап и стою?» — Мими, ты не спишь? — В дверной щели показалась Кларисса, хлопая глазами. — Нет. — Спускайся поесть, а то уже почти день. — Вошла и прикрыла за собой. — Эй, ты чего это? Что случилось? — Она присела на край постели и стала по-матерински гладить плечо падчерицы. — С мальчиком своим хочу расстаться, — безэмоционально солгала в ответ. — Он обидел тебя? Почему? Да я ему устрою! — Щёки Клариссы зардели, кожа покрылась пятнами. — Не кипятись, он ничего мне сделал. Это я сама. Это я плохая… — Только не занимайся самоуничижением. Просто честно всё ему скажи, поблагодари за время, проведённое вместе… Конечно, его реакция может быть непредсказуемой, и он может даже наговорить тебе гадостей, но это вполне естественно: он мальчишка, и его бросают практически без повода. Да, это больно, но так случается, что чувства проходят, а в вашем возрасте тем более, — Кларисса говорила с жаром и увлечением: ей всегда хотелось стать для Марии хорошей матерью, а эта ситуация была её показательным выступлением, прекрасным шансом проявить свои таланты. — Агась, — сухо отозвалась Мари, — поговорю со Стэном обязательно. Я перед ним тоже… в смысле, я перед ним очень виновата. — Вот и славно. — Она поцеловала падчерицу в висок и подошла к двери. — Может, тебе сюда принести покушать? — Клэри, я тут подумала: я хочу поехать в Канаду к твоей сестре. Не могу больше видеть Детройт, не могу видеть… Мне кажется, отметить там выпускной будет здорово. Да и так меня практически сто процентов возьмут на мою специальность в Детройтский университет биологии и экологии, ведь это всё-таки их подготовительная программа. И нет, я не хочу подумать, взвешивать что-то там и прочая ерунда, которую ты сейчас спросишь. Хочу уехать и всё тут. Я уже решила. — Хорошо, — изумлённо буркнула Кларисса, — я поговорю сегодня с Роджером. Не думаю, что он станет возражать: сам хотел, чтобы ты поехала. Но мне действительно нужно спросить тебя, не бежишь ли ты от чего-то? — Даже если и бегу, это ничего не меняет. — Как скажешь.

***

— Ты уверен в том, что делаешь? Можем в любую минуту развернуться и уехать домой, эта операция — не приговор. Хэнк сидел рядом с Коннором и не сводил с него печальных глаз. — Нет смысла отступать. Я либо получу всё, либо за всё поплачусь. Но мне правда страшно: я словно одной ногой в пустоте. Не могу перестать думать о том, что я дышу и чувствую в последний раз. Ведь в пустоте нет ничего. Ничего. — Ты просто… Когда будешь закрывать глаза на операционном столе, пообещай, что твои мысли будут о хорошем? Можешь мне пообещать? — И по-отечески потрепал его по плечу. — Конечно. — Чего рожи кислые такие? — К ним подошёл Майкл, обратив в сторону собеседников бледно-зелёное лицо с большими кругами под глазами. Его фальшивый ободряющий тон вселял в Коннора ещё больший страх. Но если бы Майк сдался первым, он не узнал бы в нём своего друга. — Я настроен крайне положительно и не собираюсь заведомо проигрывать. И это, — направил указательный палец в сторону Коннора, — только попробуй мне ласты склеить: я в тебя кучу бабла вложил. Подготовка оборудования и контейнеров с протезами завершилась. Персонал объявил о старте операции. Коннор без промедлений расположился на столе и поглядел на кружащую в лучах искусственного света пыль — его верного спутника пережитых здесь первых телесных страданий. — Майк! — позвал он, вспомнив прежде, чем ему ввели препараты. — Знаю, моя кожа будет другой, когда я проснусь, — не произнёс мучительного «если», — но можно ли оставить вот здесь, на правом виске, крохотный участок с моей собственной бионической кожей? Где когда-то был диод. Хочу, чтобы она напоминала мне, кто я есть на самом деле. — Эм… да в принципе можно, — удивился Грейс, и уголков его губ коснулась согревающая улыбка. — Я рад, что ты хочешь помнить об этом. — Моя ложь и ненависть к себе только рушили всё. Было глупо отрицать свою суть. Но я больше не совершу этой ошибки. Она обо всём узнает. — С окончанием пубертата, дружище. — Иди ты! Я, типа, чувствами делился. — Значит, ты у меня первый: мужики прежде не делились со мной чувствами! — Майкл рассмеялся и с радостью в сердце увидел на лице своего друга ответную улыбку. — Спасибо за всё, Майк, — успел он произнести прежде, чем погрузился в сон.       Тьма была долгой. Беспросветной. Бесконечной. Иногда внутри неё рождались знакомые голоса, но их проглатывало ничто — вечно голодное и угрюмое. Но постепенно она таяла и трусливо расступалась, пока Коннор не вышел на улицу рядом с родным домом. В сугробы под ногами плавно опускались мягкие снежинки, садились на рукава и ворот пальто. И тут он увидел Мари, сидящую на качелях: с потерянным взглядом, мольбой и трепетом на лице, в одной варежке на протянутой к нему руке. Преодолев тяжесть в стопах, приблизился к ней и ухватился за тонкие пальчики. — Я больше не буду молчать, обещаю! — Коннор упал перед ней на колени, утопая в мокром снеге. — Ведь ты мне тоже… тоже безумно нравишься! — И припал щекой к любимым рукам, задыхаясь от счастья. Поднялась метель, и всё кругом замело светящейся белизной. Коннор открыл глаза и посмотрел на потолок. Под ним всё так же перекатывались невесомые каскады пылинок. Куда ни глянь — какие-то непонятные предметы, сквозь мрак и плохое освещение ни черта не разглядеть, как ни напрягайся. И тут до него дошло: дело не в свете — объекты не выделяются и не сканируются. Кошмар! Повреждение системы? Критическая поломка? Боязливо дёрнулся, но мишура из катетеров и проводов помешала подняться. Коннор разозлился, зажмурился, но в голове была такая пустота, что им овладел ужас. В мыслях одни лишь расплывчатые пятна: всплывут и угаснут одно за другим, как короткие бледные вспышки. «Да что такое?» — цедил он сквозь зубы, жадно глотая воздух, и вдруг понял — боль ушла. Под ним — приятная шероховатая простыня. Коннор провёл пальцами по поверхности ткани, пробуя на ощупь едва выступающие ворсинки: «Из чего она сделана? Должно быть, из хлопка, из чего же ещё, дурень? Но я не знаю наверняка. Почему я этого не знаю? Какой непонятный мир… В мозгу какая-то свалка и уродливые образы. Я даже не могу толком воспроизвести ни единой записи образа Мари… Мари, — облегчённо выдохнул и успокоился. — Так вот, каков он, мир глазами людей — сплошная неизвестность. И хаос. Чёрт, как же хочется пить!» — покрутил головой по сторонам, заново попытавшись просканировать предметы, и раздражённо цокнул от собственной немощности. Остановив взгляд на прозрачном графине и стакане, вновь отругал себя за бестолковость, и слабо потянулся к желанной воде. С трудом налив себе, нетерпеливо припал к прохладному краю и выпил до дна. Вдруг его внимание сфокусировалось на лежащем подле телефоне. Зажёг дисплей, поморщившись от чрезмерной яркости подсветки, и увидел сообщение от Мари. «Умоляю, прости мою глупость! Это было нечестно — ставить тебя в такое положение. Не представляю, в каком ты был шоке. Наверное, и представлять не хочу. Мне так стыдно. Знаю, я ужасный человек и постоянно что-нибудь да испоганю. Мне так хочется забыть твоё молчание, этот взгляд! Боже, как же я хочу его забыть! Обещаю, что больше не буду говорить и делать глупостей. Никогда. Клянусь, я избавлюсь от этого и однажды снова смогу посмотреть тебе в глаза без чувства вины. Пожалуйста, не пиши мне, не звони, не ищи, не приезжай! Я не хочу видеть тебя. И голос твой слышать не хочу. У меня теперь другой номер и другие странички в соцсетях. Я не вынесу, если прочту хоть строчку, где ты будешь меня жалеть и говорить, что всё будет как раньше. Не будет! Пока я не выброшу из головы этот хлам. До свидания, любимый друг! Прости меня за всё! И за это сообщение тоже». Вновь и вновь пробегал глазами по строчкам, пытаясь осознать их губительный смысл. Наконец-то вырвавшийся из плена проводов, кабелей и пластмассы, взмахнувший крыльями подлинной жизни, рухнул прямиком на грязную продрогшую землю. Выронив из рук телефон на одеяло, он завыл как ребёнок, давясь всхлипами. Коннор не думал о том, что кто-то мог услышать его: он понятия не имел, есть ли люди в здании, да и ему было наплевать. В голове крутилась невнятная мешанина из собственных безмолвных причитаний и фраз Мари. Всякий раз, как его мысли цеплялись за её ненависть к себе, Коннора охватывали всё более сильные приступы рыданий. Он успокоился, только когда заложенный нос не позволил сделать очередной вдох, и это напугало его. Откинулся на подушку и закрыл глаза. «Не может же быть так, что она все пути отрезала. Да и я знаю мою Мари — она не выдержит этого долгого молчания. Я нужен ей точно так же, как она нужна мне. Не паникуй. Просто дай ей время. Она сама позвонит или напишет. Просто не может быть иначе. Не может, и всё. Я ведь так ничего и не успел сказать! Не успел ей признаться… Она скоро вернётся, куда бы ни уехала. Я чувствую, я знаю». Когда она написала это? Он две с половиной недели пролежал в искусственной коме, а сообщение было отправлено через четыре дня после операции. Выходит, с тех пор она ни разу не сорвалась. Наверное, ей просто нужно больше времени. Всё очевидно. Надо подождать ещё немного… Его уверенность рассыпалась в прах с каждой новой неделей. Разбивалась о молчаливый телефон. Крошилась в сотне не дошедших сообщений, которые Коннор отправлял на закрытые для него профили в социальных сетях. Гасла в удивлённых лицах Роджера и Клариссы: «Мари разве не сказала тебе, что уехала учиться в Канаду? Вы поссорились?» Она не лгала. Не жалела себя. Мари оставила его. Пятнадцатое июля выдалось в меру жарким, солнечным и приветливым. Очередное сообщение улетело в никуда — сердечное поздравление с семнадцатым днём рождения. Он не увидит её лучезарной улыбки, не услышит искреннего смеха, её обезьяньи пальчики не сомкнуться в замочек на его шее, нетерпеливые влажные губы не коснутся кожи. Мари оставила его. Вечер был свеж и тих. Сквозь темноту гостиной в открытом окне слабо светился бело-розовый шёлк яблоневых лепестков, проливая внутрь тонкий сладкий аромат. Бесформенные очертания новых воспоминаний воскрешали в памяти её зыбкий образ: вот она торчит в этом самом окне полночи, ещё мелкая заноза; а вот его рука обвивает её талию минувшим летом, когда они впервые ночевали вдвоём на его диване; вот она расчёсывает волосы перед зеркалом в одной тапке; бежит навстречу через весь участок, крича его по имени. Теперь она лишь кривой цветастый мазок в его голове и сброшенные в кучу признания в любви: «я люблю тебя», «я люблю твою левую бровь», «я люблю цвет твоих глаз», «я люблю, когда ты в пальто», «я люблю, люблю, люблю»… Коннор лежал на полу, вглядываясь во мрак, парализованный печалью. Его сердце переполнилось страданием и мириадами невысказанных слов. Слёзы прочертили по скулам две отвратительные тёплые влажные дорожки. Вдруг подле него раздались шероховатые шаги, тяжёлое дыхание — и на Коннора взгромоздилось большое мягкое тело. Сумо слюняво чавкнул и начал тихо отрывисто поскуливать. «Ты чего? — ласково прогнусавил Коннор, пока пёс перебирал по нему лапами и тёрся о щёку мордой. Обняв Сумо, запустил в густую шерсть пятерню, утешающе погладил по спине, и слёзы безостановочно покатились по лицу. — Всё хорошо, дружочек, всё будет хорошо».