В чём измеряется нежность?

— Вот и всё, считай, с момента окончания операции циферки пришли в движение, — объявил Майкл через день после того, как Коннор пришёл в себя. — Какие ещё циферки? — Модель RK800 внешне и коммуникативно представляла собой двадцатипятилетнего молодого человека: на клеточном уровне я закреплял примерно такой же биологический возраст твоих новых тканей. Так что годы теперь не просто время: ты будешь стареть, меняться. Роковой февральский день Коннор по праву считал своим вторым рождением, но отмечать собирался по-прежнему лишь 14 августа: он больше не отрицал свою истинную природу, свои преимущества. Человеческая жизнь, хрупкая и полная неизвестности, превзошла все его ожидания — не в плохом и не в хорошем смысле. На теле начали расти волосы, запах окончательно изменился, куча ненужных раньше потребностей превратилась в часть повседневных забот. Но чувство собственного несовершенства угнетало его. Коннор старался придерживаться хоть какого-нибудь режима, чтобы вернуть себе контроль над своим телом и вплотную занялся спортом: каждая мышца обязана быть крепка, должна служить ему в полную силу. Он ощущал постоянный голод. Не только до еды, но и до информации. Дни напролёт он поглощал научные, культурные и прикладные данные. Постепенно Коннор закапывал глубже тоску и печаль — ему становилось не до страданий, ведь нужно было везде успевать. «Хэнк, когда-то в моей голове были тысячи техник допроса, беспроводная сеть, реконструктор событий и куча других наворотов, но теперь я просто не в состоянии доставать эти знания с той же скоростью. Мне нужно освежать их, нужно сделать свой новый «компьютер» хотя бы на четверть таким же мощным, иначе я просто бесполезный кусок мяса!» — сокрушался он и погружался в учёбу всё больше. Коннор не жалел себя ни секунды и раздражался, если в нём спонтанно возникало желание впасть в безделье. Он вставал в семь утра и ложился в три часа ночи, чтобы успеть как можно больше. Однажды Хэнк вернулся из бара, где весь вечер провёл со старшим Грейсом, и обнаружил Коннора уснувшим за обеденным столом, прямо над полной тарелкой. — Эй, сынок! — Андерсон мягко похлопал его по плечу. — Уже десять вечера. — А! Что? — суетливо встрепенулся тот, похлопав заспанными глазами, и начал тереть ладонями лицо. — Чёрт, как я вообще отключился? Ничего не помню… — Я, конечно, не специалист, но и без диплома тебе скажу, что это переутомление. Так нельзя, крышей двинешься нахер. Быстро вали спать. И чтоб я не видел, что ты в интернет лезешь или за книжку. — Включил строгого папашу? Коннор насмешливо скривил губы, убирая еду в холодильник. — Хорош борзеть! Задолбали уже эти геройствования, аукающиеся тебе без конца. Твоя новая тушка — не пластмасса, не железо, её так просто не починишь, не говоря уже о психике. Я горжусь тем, как ты стремишься к совершенству, но нужно заботиться о себе. Без отдыха перегреешься и откинешься с депрессией к чёртовой матери. — Ладно, ты прав, это разумно, — произнёс Коннор, зевая и продолжая тереть глаз кулаком. — Просто я… — Понимаю. — Нет, не понимаешь! — Он устало выдохнул. — Ты не понимаешь, потому что никогда не был машиной. Я даже не знаю, как это вообще можно объяснить хоть кому-то. Изменилась не просто вся моя жизнь, моё тело, но и ход мыслей, восприятие всего и всех вокруг, даже себя самого. Я не могу отделаться от чувства, что обязан теперь доказывать свою полезность, нужность. Раньше я был андроидом-детективом — помощником человечеству, бесценным даром. А теперь я для чего? Я бесполезен в тех делах, где прежде мне не было равных! — Его зрачки расширились, желваки на лице ходили туда-сюда. — Хочу вернуть себе себя, хотя бы немного. Иначе я с ума сойду. Стремительно направился к дивану и плюхнулся на него поверх декоративных подушек. Хэнк растерянно посмотрел на его макушку, подсвеченную горящим экраном телевизора. Его сердце наполнилось любовью и состраданием, гадостным ощущением собственного бессилия и невозможности хоть чем-нибудь помочь. Достал из настенного шкафчика виски, сделал несколько глотков, затем снова посмотрел в сторону дивана. Отставив бутылку, тихо прошёл в гостиную, взял из шкафа одеяло и укрыл им заснувшего Коннора, затем легонько потрепал по волосам и отправился к себе в спальню.       Коннор частенько стал ездить на работу в одиночестве на автобусе. Ему нравилось слушать музыку в дороге и смотреть, как просыпается город. Это удовольствие хотелось растянуть: попить в дороге отлично приготовленный кофе из новой кофейни, что открылась недалеко от дома, поглазеть на пассажиров из праздного любопытства, погрузиться в размышления, помечтать. По утрам он придерживался «правила новой музыки»: слушал лишь то, что ему не было знакомо, и старался максимально разнообразить жанры и стили. Со временем его плейлист здорово расширился, в нём стало куда больше самостоятельно найденных композиций, чем тех, что он позаимствовал у Хэнка и Мари, а некоторые из старых и вовсе перестали ему нравиться. Сегодня Коннор слушал сборник инструментальной музыки второй половины двадцатого века — академической и из кино. Сборник был его попутчиком уже четвёртый день. Из-за высоченных крыш выглядывали молочно-рыжие рассветные лучи, и птицы парили в вышине, стремясь всё ближе к разбуженному солнцу. Вторя им, мелодия разгоралась вместе с новым днём, растекалась по венам и стремилась к сердечной мышце. «Она звучит, как рассвет. Как предвкушение чего-то доброго. Как прилив сил и счастья. В ней исходит пар от моего кофе, звучит смех болтающих позади меня школьников и храп спящего на первом сидении старика… Ни одной машине этого не передать, как бы филигранно она ни старалась имитировать искусство. Как вообще робот может передать человеческую радость и печаль? Теперь я понимаю, о чём когда-то говорила Мари, пусть её слова и ранили меня. Искусство для машины — демонстрация мощности процессора и сложности заданных алгоритмов, для человека — способ воспарить над страданиями, уродством, бессилием, принять собственную конечность. Хотя в каком-то смысле это и обретение бессмертия. И пусть мы, девианты, точно так же можем искать истину, интерпретировать свои чувства, это и вполовину никогда не сможет стать тем же… Мы. Хм, забавно звучит, ведь я больше не один из них. Но и не совсем человек. Тогда кто я теперь такой?» Показавшееся впереди здание Департамента отвлекло его от размышлений. Гэвин Рид и Крис Миллер вели оживлённый спор, когда Коннор вошёл в офис и поставил на стол перед коллегами два стакана кофе на картонной подставке. — Это чё? Ты меня клеишь, что ли? — фыркнул Рид, удивлённо уставившись на принесённое. — Мир не крутится вокруг тебя, Гэвин: я вообще-то клею Криса. — Коннор усмехнулся и направился к своему рабочему месту. Разложив по местам вещи и документы, он заметил, что Рид бросает в его сторону короткие вопросительные взгляды. — Спроси уже, что хотел, достал таращиться как идиот, — проворчал Коннор и посмотрел на Гэвина, сложив перед собой руки в замок. — Да ничего не хотел, — буркнул тот и уткнулся в терминал. Но через несколько секунд сдался: — Волосы как-то странно уложил, — заметил он неловко, — по-другому: раньше всё с этой дебильной волосиной сбоку ходил. — Видимо, пришло время что-то менять. Он уже давно чувствовал в голосе Гэвина ворох не заданных вопросов, ещё с поры первой адаптации. Рид ни с кем не трепался насчёт перемен в Конноре, но и выяснить подробности не мог: гордость не позволяла завести приятельскую беседу. Он привык к выдуманной им самим вражде, и мальчишеская упёртость прятала подальше от здравого смысла более позитивные варианты развития отношений. «Видимо, пришло время что-то менять», — мысленно повторил Коннор, идя прямиком к столу детектива. — Слушай, как насчёт встретиться сегодня после работы в баре? — У тебя программу заглючило, что ли? — Рид воинственно сложил руки на груди — всегда готов обороняться, даже если и угрозы нет. — Я не набиваюсь к тебе в друзья. Просто предлагаю пообщаться как взрослые люди, что много лет работают вместе. Сможешь спросить, о чём давно хотел. — Он вздёрнул брови с хитрецой. — Дело ведь не в отсутствии моей «дебильной волосины», верно? — Да с чего ты вообще решил, что мне есть до тебя дело? — Хорошо, продолжай быть мудаком, мне не жалко. Равнодушно махнул рукой и отправился к себе. — Ладно! — крикнул он вдогонку. — Так и быть, посидим. Коннор одобрительно кивнул и принялся за дела. У Хэнка сегодня был согласованный с Фаулером выходной для подготовки к тестам на повышение. Андерсона вдохновляло упорство Коннора, к тому же тот был одним из немногих, кто верил в своего старика и подначивал попробовать свои силы: «Тебя вообще прочили в комиссары. Чего это вдруг ты решил сдаться?» — с жаром настаивал Коннор. И однажды Хэнк обнаружил, что эта вера стала и его тоже. Капитан Андерсон. Звучало, как прекрасное эхо той жизни, от которой он когда-то отказался, желая утопить себя и крупицу надежды на дне стакана в прокуренных барах. Теперь привкус могильного тлена навсегда оставил его, растворился в счастливой улыбке того, кому он помог совершить первые неуверенные шаги в человечность. Глядя на своего сына, Хэнк вспомнил, как любит жизнь. Без взаимных подколов и шуток с напарником день для Коннора тянулся уныло и не предвещал ничего интересного, кроме монотонной бумажной работы. Вечер пятницы брёл по улицам неспешно, вразвалочку и хмельно посмеиваясь. Сентябрьский ветерок был тёплым и радушным, располагал к поздним прогулкам и приключениям. Даже если бы у бара «Красный Кадиллак» не было стильной таблички с багровой неоновой подсветкой, клиенты всё равно стекались сюда так же шустро, как пиво из продырявленной бочки. «Детройтский малый колизей», «мичиганский филиал мордобоя», «пивное чистилище», «бухни, потрахайся, проблюйся» нарекли заведение постоянные клиенты. Некоторые даже забыли его настоящее название, отчасти, конечно, и потому, что пропили остатки разума или размазали его по заляпанному полу во время очередной потасовки. «Местечко как раз по мне», — резюмировал Гэвин, довольно гоготнув, когда парковал свою машину рядом с баром. — С виду вроде недурно, — отметил Коннор. — Да в чём прикол оценивать фасад? Главное — начинка!.. Хотя для тебя, наверное, это не имеет никакого смысла, если не понимаешь, каково залить в глотку хорошего бухла или разбить до мяса костяшки кулаков. — Что ж, значит, для меня сегодня некоторые «бессмысленные вещи» могут обрести смысл. — И начал любопытствующе оглядываться по сторонам. — Кончай говорить загадками! Как баба, честное слово, — бросил в ответ Гэвин, скривив рот. — И давай заходи уже! Долго будешь усераться с прелести этого «архитектурного ансамбля»? Выпить охота. Внутри было тесно, накурено и душно. Когда новоприбывшие посетители начали протискиваться по узкому коридору в зал, прямо на них, в сторону туалетов, вылетел сильно перепивший паренёк — очевидно, какой-то бедолага-новичок, влезший в алкогольный спор с местными пропитохами: одной рукой он прикрывал рот, удерживая рвущееся наружу содержимое желудка, другой поднял над головой бутылку текилы, как олимпийский факел. Коннор проводил его сочувствующим и несколько недоуменным взглядом, Гэвин же начал аплодировать и ободряюще кричать вслед. За барной стойкой суетилась хозяйка заведения, Джоан, которую завсегдатаи звали Джо-Джо: она бодро принимала заказы и успевала смеяться над клиентскими шутками. Официантки в коротких шортиках шныряли между замызганными столами, на ходу отшивая флиртующих пьянчуг. Впрочем, никто особенно не паясничал, потому как суровый вид здоровяков-охранников Вилли и Бобби внушал некоторый трепет и уважение. Из настенных колонок грохотала рок-музыка, сливаясь с гулом голосов. — Джо-Джо! — с заискивающей, глуповатой улыбкой крикнул Гэвин, помахав хозяйке бара. — Смотрите, кого притащило, — со снисхождением и нарочитой саркастичностью ответила Джоан, разливая шоты. — Давно тебя не видела. И ещё столько же с удовольствием не видела бы… — Как всегда любезна. — Она не очень-то тебе рада. — Коннор смешливо вздёрнул брови. — Да там долгая история… Старые сложные отношения, разбежались, потому что не сошлись характерами, то да сё. — Рид почесал затылок и сел на только что освободившийся барный стул. — Разбежались мы, потому что ты урод и себялюбивый упырь. Но в принципе можно сказать, что я не сошлась с твоим мерзким характером, — изящно наклонившись, произнесла Джоан и налила Гэвину двойной бурбон. — Хотя бы секс был хороший… Две первые порции за мой счёт: для тебя и твоего дружка. — Ты супер, Джо-Джо, — чуть не промурлыкал тот совершенно непривычным для ушей его спутника голосом. — Иди нахер. — Я вообще-то пытаюсь быть милым. — Ага, ровно до той секунды, пока опять во что-нибудь не вляпаешься. — Она оправила пушащиеся кудрявые волосы и отошла к другому концу стойки. «И тут она мне такая, типа, я люблю, когда в жопу пожёстче засаживают. Ну, а я чё? Взял — и засадил, как она просит!» — пробасил стоящий рядом здоровяк, затем с ревущим хохотом толкнул Коннора в локоть, и тот сконфуженно улыбнулся, мотнув головой. — Почему-то есть ощущение, что вторая порция мне уже не понадобится, — произнёс с недоверием Коннор и оглядел поданный напиток. — Потому что тебе и от первой смысла нет? — уточнил со смешком Рид, пригубив свой бурбон. — Нет, потому что я улечу с одного стакана. — Куда? В Барбилэнд? — Надеюсь, что хотя бы не под стол. Гэвин вопросительно свёл брови, прямо взглянул в лицо своего собеседника и выжидающе прищурился. — Ты-то? — Я-то. — Гонишь, — недоверчиво фыркнул Гэвин, но приготовился наконец-то получить исчерпывающие ответы на свои вопросы. Недолго думая, Коннор схватил из ближайшей подставки чистый нож для фруктов и прочертил тонким концом лезвия кожу ладони, стиснув зубы. — Твою мать... — изумлённо буркнул Рид, не сводя глаз с проступившей алой полоски. — И... И как это, блядь, понимать? — Хотел бы я ответить в двух словах. Гэвину мгновенно вспомнилось то неловкое столкновение недельной давности, когда на его глазах из туалетной кабинки в Департаменте вышел Коннор и невозмутимо направился к раковине. «Господи! Ты чего там делал, пластмассовый извращенец?» — ошарашенно протараторил Рид, но в ответ ему прилетело лишь отстранённо-насмешливое: «Ты не поверишь», — после чего Коннор тут же вышел, не утруждая себя какими-либо объяснениями. — Как тебе удалось сделать это с собой? — с детским, открытым любопытством тихо спросил Гэвин, приглушив до дна первую порцию выпивки. — Не без сторонней помощи. И эту помощь мне оказал вовсе не «Киберлайф». — Ладно, я в твои дела не лезу, по большому счёту плевать. Уж не знаю, один или несколько шизиков тебе помогли, но это просто гениально. Что волнует меня больше — нахрена ты это с собой сделал? У людей ведь нет никаких преимуществ над пластиковыми болванами: мы болеем, стареем, — посмотрел на вторую порцию бурбона в своей руке, — бухаем до отказа печени, и в целом не то чтобы шедевры от дилетанта с первого курса по имени Бог. — По-моему, весьма очевидно, что у меня не было ни одной причины не делать этого с собой. — Коннор повторил за Ридом и допил первый стакан. — Джо-Джо! — крикнул Гэвин, перегнувшись через стойку. — Берём целиком эту бутылку! — И долил себе до половины. — Говори, говори, чего притих-то? — Непривычно, что ты слушаешь. — Коннор грустно улыбнулся. — Хорош сопли размазывать. — Говоришь как эмоциональный инвалид. — Сочту за комплимент! — Он чокнулся о стакан Коннора. В противоположном конце бара завязалась драка, но довольно вялая, и общее внимание вскоре переключилось обратно на выпивку и трёп. — Когда я стал девиантом, мне то и дело говорили что-то вроде «иди со своим народом», «мы живые», «люди тебя используют», «ты нечто большее»... Но моей семьёй стал человек. Работаю я тоже в основном с людьми и ни с кем близко из «своего народа» не общаюсь и не общался. Я пытался жить как человек, но не являлся им, и со временем мысли о собственной неполноценности стали посещать всё чаще. К примеру, есть у меня на службе коллега один — детектив Рид зовут, слыхал о таком? Редкостный мудозвон, пусть и не плохой парень. — Он забавно поджал губы под усмешку Гэвина. — Так вот, детектив Рид не упускал возможности напомнить, где моё место. Даже когда у меня стало практически столько же прав, сколько и у него. Иногда я даже допускал, что в его словах есть смысл... А потом подружился с одной мелкой очаровательной обезьяной, и всё стало только хуже, — сделал нервный глоток и поморщился. — Окей, теперь до меня окончательно допёрло. Помню, что она андроидов не любит, ты поэтому и лапшу ей на уши вешал. Неужели эта вот... трансформация для того, чтобы она никогда не раскрыла твою ложь? Как-то это жутко, не находишь? — Трансформация — это для меня. А правду она обязательно узнает, когда вернётся из Канады. Покачнулся и пролил содержимое стакана на стойку. — У тебя что, язык заплетается? — раззадорился Гэвин, смакуя невиданное зрелище. К гостям подбежала официантка и шустро вытерла пролитое. ― Он как будто до зубов не добегает… Странно себя чувствую, словно сознание от тела отделяется. ― Вот так обычно люди потом и творят всякую фигню. ― Могу себе представить. ― Коннор облокотился на стойку и подпёр ладонью щёку. ― Возьми-ка лучше мой стул и присядь, а то мало ли у тебя ещё и стопы от пола начнут отделяться в самый разгар душевных излияний. ― Пожалуй, ты прав... ― Он сел на предложенный стул и отпил прямиком из бутылки. ― Поаккуратнее с этой штукой! А то сел на стул и тут же в себя поверил? ― Для режима папаши у меня есть Хэнк, ― заторможено произнёс Коннор, резко ткнув Гэвина в плечо, ― мне ещё вот тебя не хватало. Я никогда в жизни не нажирался, дай прочувствовать момент! ― Нихера у тебя ковбойский тон! ― хохоча, отметил Рид, выплюнув обратно в стакан отпитый бурбон. ― Сейчас ещё три глотка пропустишь ― гляди и девок снимать пойдёшь. ― Не пойду. ― Легонько мотнув головой, Коннор улыбнулся. ― А чего так? Тебе что, не приделали этот? ― Он кивнул в сторону паха. ― Приделали. Но не в том дело. ― Тебя кто-то отшил, и ты до сих пор сохнешь по ней? ― Можно и так сказать. Хотя «сохну» уже неподходящее слово: мне теперь спокойно, я чувствую себя целым и живым. ― Коннор огляделся по сторонам осоловелыми довольными глазами. ― Я понял, что не умру без неё и не потеряюсь, ведь вокруг столько всего, чего я ещё не пробовал! Мне так многое стало интересно. А учиться даже приятно. Ведь всякий раз, как я преодолеваю новую высоту, я чувствую, что достиг чего-то стоящего, меня переполняет гордость, радость, появляются новые силы и… Хах, система поощрения организма ― хороший бонус за старания, пусть и нематериальный! ― И размашистым движением пригладил пальцами бровь ― приобретённый им минувшим летом нервный тик. ― Человеческая жизнь вся состоит из этих маленьких побед, преодоления себя, развития. ― Погоди секунду, ― бросил Рид, доставая из кармана куртки завибрировавший телефон. «Да? Нет, не очень отвлекаешь, ― грустно потупил глаза. ― Я сейчас не могу, с коллегой в баре сижу. Ладно, договорились… Как там мама? ― нервно застучал пальцами по стойке. ― Она мне позавчера опять жаловалась, что ты её обижаешь, скотина. Имей в виду, ещё раз посмеешь хотя бы замахнуться в её сторону, я тебе яйца отстрелю! И даже не послушаю её уговоров… Ладно, до связи», ― тяжело выдохнул и убрал трубку обратно, затем лихо осушил стакан. ― Отчим мой. ― Гэвин почувствовал в выражении лица собеседника незаданный вопрос. ― Та ещё мразина, как и родной папаша. Мама умеет находить подонков! Всю жизнь верила, что лучшего не достойна. Позволяла руку на себя поднимать. Отчим и на мне мелком отыгрывался… Но в семнадцать я впервые сумел дать ему отпор: сломал козлу нос и вывихнул правую руку. После этого он по струночке стал ходить в моём присутствии. Я тогда-то и копом стать решил. Сам, конечно, не подарок был, ввязывался во всякую херню, но академия подарила мне новую жизнь и возможность доказать нерадивым предкам, что я не пустое место, понимаешь? Коннор сочувствующе кивнул, ощущая ватными ногами, как задвигался пол. Над головами посетителей лениво клубились бело-сизые струи сигаретного дыма, утекая в открытые форточки под потолком. В дальнем углу, под столом, пьяная в стельку девчонка делала минет своему парню, изредка прерываясь, чтобы глотнуть пива. Зато рядом горела симпатичная неоновая табличка в половину стены с надписью «Виски ― моя лучшая подружка». Сквозь удушливый туман и толпу на Коннора двигался лысый бородатый бугай в поношенной кожанке: его лицо багровело с каждым шагом, а усики в крошках над верхней губой нелепо дёргались, словно приклеенные. ― Вот ты где, смазливый ублюдок! ― заорал он, схватил Коннора за грудки и тряхнул. ― Синтия мне всё про вас рассказала! И теперь я спущу прямо здесь твои портки и отымею до смерти. ― Здоровяк, ты очень крут, конечно, ― дипломатично начал тот, не желая накалять ситуацию, ― но я не знаю никакую Синтию. Ты что-то напутал. ― Я знаю, что ты трахаешь мою жену! ― Вали отсюда, образина, пока я не ушатал тебя за то, что ты нам с приятелем помешал вести душевную беседу, ― напряжённо и самодовольно вмешался Гэвин, сделав контрольный глоток и начав разминать кисти рук. ― Сам следи за щелью своей жёнушки, раз она у тебя так любит налево гульнуть. ― Ах ты уёбок! ― заорал бугай, отбросив в сторону Коннора, и замахнулся на Рида. ― Гэвин, чёрт возьми! ― крикнула Джоан, заметив, что её бывший опять ввязался в драку. Шорох, стук, битое стекло, хруст костей, улюлюканье в толпе: противник повалил Рида на чей-то столик. Коннор потряс головой, проморгался и, едва встав на ноги, получил в челюсть от друга бородатого бугая. Рухнул лицом на облитый спиртным пол, сплюнул густую кровавую слюну и почувствовал, как в жилах начало закипать, а под кожей пульсировать. В ушах стоял противный звон, почему-то напоминавший боевой сигнал. «Даже не пробуй встать!» ― завопил его противник, утирая пот со лба. «Ага, хрен тебе», ― рассмеялся Коннор, обнажив окровавленные зубы. Пока поднимался, успел увернуться, и незнакомец влетел головой в соседний столик. Быстро оклемавшись, развернулся и двинулся на Коннора. «Материал моих костей на тридцать процентов прочнее, а при хорошей концентрации я могу направить всю силу удара так, что вырублю его наглухо. Нужно лишь собраться», ― мышцы напряглись, стопы крепче вжались в пол, сделал стремительный выпад ― промахнулся. Увернулся, блокировал удар, снова увернулся: чуть не размазался о стену. Измотанный противник сделал последнюю попытку и был отправлен в нокаут. Головная боль и звон стали невыносимыми, и Коннор мучительно зажмурился, но вспомнил про Гэвина. Шатаясь из стороны в сторону, как парусник в шторм, подкрался к бородатому бугаю, но тот резко обернулся и прописал лбом в лоб не готовому к такому повороту Коннору. Звон прекратился, и перед глазами расплылась чернота. Сколько времени он провёл в отключке? Едва ли в этом мраке существовало время. Вокруг лишь бескрайние чёрные воды. На него плыл гигантский лялиус, разинув необъятный рот: «Ты спас мне жизнь, храбрый воин. Спасибо тебе!» ― невнятно промямлила рыба и растворилась в толще воды. «Ничего поумнее не придумали, два идиота?» ― донёсся откуда-то с морского дна знакомый голос. «Ну, подумаешь, помутузились с мужиками в баре! Ему даже познавательно. Твой сынок был очень крут, ты бы нас видел!» ― он узнал Гэвина и медленно открыл глаза, ощутив сухость во рту и привкус железа. ― Живой? ― Перед ним возникло родное седобородое лицо Хэнка. ― Чуть-чуть, ― буркнул он неуверенно. ― Встать можешь? ― Сомневаюсь. ― М-да, не думал, что однажды настанет момент, когда мне придётся тащить тебя вдрызг пьяного, а не наоборот. ― Андерсон тепло рассмеялся, закидывая руку Коннора себе на плечо. ― Я помогу. ― Гэвин зашёл с другой стороны. ― Ты тоже полезай в авто, ― скомандовал Хэнк, ― хватит на сегодня с обоих.

***

Поначалу Мари казалось, что она не вынесет пытку разлукой. Она не могла представить, как сможет жить без его голоса, успокаивающих и вместе с тем волнующих прикосновений, без долгих разговоров, шуток, вечерних прогулок. Сложно было даже вообразить себе месяцы и годы без Коннора. Но дни ярко сгорали один за другим ― полыхали в пламени походных костров, стекали дождём по запотевшим окнам, составляли слова в учебниках, разносились в воздухе вместе со смехом одноклассников, шелестели с листвой. Вопреки прежним мрачным размышлениям, самым пугающим оказалось вовсе не то, что она не сможет без Коннора, а осознание, что напротив ― может. Тоска не заполняла всё её существо, и каждый новый день был не похож на предыдущий. Мари скучала по своему милому другу, но стремление к успехам в учёбе и волонтёрская работа поглотили её без остатка. К тому же раз в месяц к ней приезжала Кристина: её бабушка и дедушка жили в Канаде, и на летних поездках в лагерь она обычно останавливалась у них. Теперь у Крис появился повод для дальних поездок не только летом. Мари обнаружила, что её физическое состояние вдали от дома заметно улучшилось, пропали сонливость и тревожность. У Роберта больше не было беспрепятственного доступа к её телу, и организм постепенно очищался от регулярно вводимых прежде препаратов, которыми дядя накачивал Мари в те ночи, когда приходил. Присутствие паука стало почти неощутимым, и она обрадовалась, что детские страхи уходили в прошлое. Семнадцатилетие запечатлелось в памяти Мари постоянными поездками по стране и двумя вылетами в Хорватию и Грецию для изучения местного климата и экологической обстановки: немногие страны сумели сохранить чистоту воздуха, почвы и водоёмов для выращивания полезных и разнообразных продуктов, потому являлись удобными местами для разработки современных технологий, которые подходили бы для условий в США. Но Мари была рада возвращаться в Квебек¹ , где жила у сестры Клариссы ― Линды. Она обожала их долгие прогулки в полях, окружённых прекрасными, величественными лесами, когда можно было подолгу говорить о жизни и искусстве: Линда работала преподавателем искусствоведения и рассказывала о предмете своей профессии с увлекательным жаром. А ещё по вечерам она учила Мари французскому на веранде своего дома за чашкой травяного чая с мёдом. Мудрая и аристократичная Линда была непохожа на пылкую и инфантильную Клэри, но, как и младшая сестра, обладала той же бескорыстностью и добрым отношением к людям и ко всему живому. На восемнадцатый день рождения в гости приехали отец с мачехой и Кристина. Как и Кларисса, Линда готовила великолепную выпечку, поэтому, помимо прочих угощений, праздничный стол был уставлен шестью видами пирогов. К ночи Роджер изрядно напился, но вёл себя пристойно. Когда празднование практически стихло, сестры остались болтать перед камином вместе с Кристиной о её планах на поступление в университет. Мистер Эванс вышел на веранду к дочери, молчаливо и задумчиво глядящей вдаль, на поля и соседские дома. ― Я чего-то надрался и совсем забыл передать тебе посылки. ― Шмыгнув носом, Роджер протянул ей две небольшие подарочные коробки. ― Это вот от дяди Роба: он мне, кстати, уже показывал, ― пояснил с довольной хмельной улыбкой до ушей, ― потрясающий выбор! Очень зрелый и солидный подарок, тебе понравится. А это вот Коннор твой передал. ― Коннор? Имя-выстрел, налетевшая стихия. Мари показалось, что даже ночные насекомые и птицы смолкли, когда из уст отца сорвалось сплетение милых сердцу звуков. ― Ага. Не знаю, что там, да и хрен с ним ― откроешь да сама увидишь. Он просил передать тебе, что ни в коем случае не собирается навязываться, раз уж ты не хочешь общения, но для него было важно поздравить тебя с совершеннолетием. Задержав дыхание, Мари приняла продолговатую коробочку с синей лентой: почти невесомая, она была неимоверно тяжела, оттягивала вниз дрожащую руку. ― Ну, открывай скорее! ― буркнул Роджер, отпив пива. Мари осторожно потянула за кончик ленты, и синяя бабочка превратилась в шёлковую змейку, повисшую на запястье. ― Не, не! От дяди Роба который открой, ― деловито поправил он. ― Оу... ― Она скептично вздёрнула подбородок и свела домиком брови. ― Да, конечно… Она совсем не удивилась, когда достала подарок дяди ― золотые механические часы: изящная ручная работа, на корпусе гравировка с её именем, а на браслете вставки из рубинов. Мари вспомнила точно такие же рубины на зажигалке Роберта. ― Здоровские, скажи? Эх, хотел бы я Клэри похожие подарить, но мне с зарплатой копа о них только мечтать. ― Если нравятся, можешь подарить ей мои. Я вряд ли такие буду носить. ― Но это же подарок! Если дядя узнает, представляешь, как обидится? Мари, ты как ребёнок, ей богу. ― Приятно, конечно, я не спорю. Просто дядя Роб меня не знает и дарит всегда дорогое, но то, что мне вовсе не нужно. Клэри хотя бы действительно будет носить эти часы. ― Отложила подаренное на гамак и вскрыла вторую упаковку. ― Сертификат, ― объявила она и развернула его лицевой стороной к отцу. ― Расширенные онлайн-курсы по моей будущей специальности. ― И тепло улыбнулась. ― И чего в них особенного? Я бы и сам мог тебе такие оплатить. ― Он ворчливо пожал плечами. ― Сомневаюсь, что тебе пришло бы такое в голову. Мари тут же пожалела о произнесённом, боясь обидеть Роджера, но он никак не отреагировал: поцеловал дочь в лоб и допил своё пиво, пожелав после спокойной ночи. С полей дохнуло свежестью остывающей травы и хвои, воздух стал прохладнее и чище. Мари собрала подарки и вдруг заметила, что из сертификата торчит аккуратно сложенный лист с продавленными рукописными буквами. К горлу подступил ком. С опаской достала листок и развернула его. Это оказалось короткое письмо ― посланник вычеркнутого из мечтаний дорогого друга. «С днём рождения, милая принцесса Мононоке! Я искренне верю, что ты добьёшься всего, чего хочешь. Буду счастлив, если эти уроки станут ещё одной ступенькой на твоём пути к спасению мира, который ты так любишь. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я вспоминаю о тебе каждый день и мечтаю вновь увидеть, как ты улыбаешься мне.

С любовью и наилучшими пожеланиями, твой бравый Хартиган».

      Через неделю Линда взяла Мари с собой в Монреаль², чтобы навестить подругу. Они весь день гуляли по улицам города, посетили парочку кафе, и по дороге к дому остановились в ювелирном магазинчике. Женщины принялись с девчачьим восторгом осматривать витрины, Мари же без интереса изучала сверкающие тысячами радужных огоньков бриллиантовые ожерелья, увесистые серьги и кольца с внушительными вставками. ― Я хочу тебе что-нибудь подарить на прошедший день рождения! ― с горящими глазами заявила Линда. ― Знаю, ты просила без подарков, но, когда я согласно кивнула, это было ложью. Просто выбирала подходящий момент, когда смогу уломать тебя. ― Лин, ради всего свят… ― Пожалуйста, Мими! ― Ей, очевидно, понравилась эта форма имени из уст недавно приезжавшей Клариссы. ― Выбери хотя бы маленькую подвесочку. ― Ладно, если так хочешь транжирить деньги, я выберу. ― Мари смешливо поджала губы. Вяло уставилась на россыпь золотых побрякушек, и сияние их разноцветных каменьев будто протягивало к ней переливчатые ручонки в мольбе обратить на них внимание. Её взгляд приковала к себе палетка с буквами английского алфавита. «A, B, C, ― беззвучно стали приговаривать её губы. ― C…» Золотой полумесяц с двумя крохотными сапфирами разветвлялся в мыслях Мари, превращаясь в любимое до дрожи «имя-выстрел». ― Пусть будет вот эта подвеска. ― Указала пальцем. ― Вот эта? А почему не с буквой «M»? ― удивилась Линда. ― Это… Это в честь Канады. На память, ― с натянутой улыбкой соврала Мари, крепко сжав вспотевшие ладони. ― Боже, так трогательно, ― заметила подруга Линды, сложив руки в замочек. ― Кстати, наш Монреаль когда-то назывался Вилль-Мари³, ― и одобрительно подмигнула. ― О, круто. ― Мари закивала ей в ответ. Спонтанно. Иррационально. Сентиментально. Мари избавилась от него в мыслях, в мечтах и надеждах на будущее. Но что-то внутри непостижимо боялось навсегда потерять самое драгоценное. Гораздо драгоценней всех сверкающих вокруг бриллиантов.       Выпускной класс. Звучало почти невероятно. В детстве Мари казалось, что школа не кончится никогда. Но неожиданно наступил последний год учёбы, и взрослая жизнь перескакивала порог, не разуваясь, шумно вбегала в гостиную и топталась на белом ворсистом ковре. О поступлении Мари почти не переживала, поскольку высокие баллы и многолетнее участие в экологической подготовительной программе университета уже обеспечили ей место. Начало ноября не радовало погодой, а от подготовки к тестам по английскому и литературе голова шла кругом. Зато сегодня вечером в неформальной обстановке собирались старшие с экологической программы и студенты третьего курса Детройтского университета биологии и экологии, которые проходили практику в лагере. Мари даже посещали мысли пожить в общежитии исследовательской базы как в старые добрые времена, чтобы пообщаться с прибывшими о быте в кампусе и преподавателях университета. Предстоящая встреча расшевелила и взбудоражила её: воображение рисовало интересные научные беседы и профессиональные шутки, к тому же ей не терпелось рассказать о недавней морской экспедиции по спасению самки кита и её детёныша из зоны сброшенных в океан токсичных отходов. Местный студенческий бар «Два лесоруба» был любимым местом молодёжи, оплотом пьяных душевных бесед и чаяний юности. Целиком построенный из дерева и обставленный внутри атмосферными старыми безделицами, он уютно располагал к откровениям и улыбкам. Мари устало шагала сквозь полупрозрачную туманную дымку, любуясь меланхолично пасмурным небом, с которого изредка срывалась морось, насыщая холодный воздух влагой. На уме у неё были лишь кружка вишнёвого пива и желание на весь вечер забыть о надоевшей подготовке к тестам. Одновременно с ней к бару подъехал мотоцикл. Стих звук двигателя, на веранде бара зажглись вечерние огни. И когда водитель снял с головы шлем, Мари замерла и в упор посмотрела на него: никогда прежде она так бесстыдно ни на кого не глазела. Этот парень был по-настоящему красив. Как один из греческих богов, в чью честь возводили статуи великие мастера древности, красив не как её Коннор ― это была пронзающая, жгучая красота, почти отталкивающая, пугающая. Настолько хорош, что обезличен: он напоминал её подростковые эротические фантазии. «Я хочу его! ― пронеслось током от побагровевшей кожи лица до кончиков пальцев ног. ― Хочу так сильно, что дышать трудно. Почему он не может просто случиться в моей жизни? Хвалёная чистая концентрированная страсть. Мне даже плевать, как его зовут! Я хочу, чтобы эти серо-голубые глаза вожделенно смотрели на меня, чтобы эти широченные ладони ласкали мою грудь. Чтобы он взял меня, не интересуясь, что там у меня в душе или какую музыку и кино я люблю. Хочу без обязательств, без раздумий, без глубоких чувств. Его. Настолько шикарного, что почти невозможного здесь, рядом с этим милым баром для студентиков». Мотоциклист провёл рукой по смолисто-чёрным волосам и молодецки вставил в зубы сигарету. Его кожаная куртка ― сомкнутые вокруг плеч обсидиановые демонические крылья ― была усеяна крошкой дождевых капель, ботинки испачканы грязью, а мотоциклетные перчатки явно видали лучшие времена. В его позе было что-то высокомерное, но парадоксально располагающее. Мари без пустых раздумий достала из пачки сигарету и смело подошла к нему. Незнакомец молчаливо ухмыльнулся, как сам дьявол, и дружелюбно наклонился ей навстречу с горящей зажигалкой. ― Ты, случаем, не из экологического? ― простодушно спросил он, прищурившись под напором усилившейся мороси. ― Агась. ― Значит, вместе сегодня будем тусить. Я Марсель. ― Он снял перчатку и протянул ей руку. ― Из детройтского универа. ― Я думала, ты старше. — Мари скривила ярко накрашенные губы и смахнула пепел с сигареты. — Меня даже в средней школе за взрослого мужика принимали. — Он не сводил с неё глядящих исподлобья глаз с широкими неподвижными зрачками. — Чего своё имя не скажешь? Или ты загадочной хочешь побыть? — Заигрывающе усмехнулся. — Нет, не хочу. Не знаю, почему-то не посчитала нужным. — Нахмурилась и посмотрела на мокрый асфальт. — Я Мария. В смысле, Мари. — Угостить тебя выпивкой, Мари? — Агась. Какой-нибудь сладенькой фигнёй только. — Да чем захочешь. ― Марсель потушил окурок о корпус мотоцикла, но на асфальт не бросил. ― Слушай, а давай, эм... Давай не пойдём к остальным? Я знаю одно классное место с крутой музыкой и отличным бухлом. — Будет невежливо. — Надеюсь, они нас когда-нибудь простят. — Его хищные глаза были всё так же неподвижны, но в них зажглись зловещие огоньки. — Да и потом, на что ты рассчитывала? На интеллектуальные беседы под бокальчик красного полусладкого? Да они уже через час ужрутся и будут играть в настолки, рассказывая друг другу всякую хрень! ― Значит, и мы будем. ― «Мы будем». Хах! А ты любишь быть у руля. ― Ты ведь водишь мотоцикл, значит, понимаешь, почему это так приятно. ― Докурила и потянулась пальчиками к его руке. ― Давай мне и свой окурок, пойду в урну выброшу. ― А, да, спасибо. Чёрт, хотел бы я быть крутым дядькой из старого кино! Так же пафосно тушить бычки подошвой о землю. Но я сраный эколог и не могу себе этого позволить. ― Марсель засмеялся так заразительно и мягко, что Мари невольно подхватила этот смех. ― Эколог он. Да ты похож на алкаша-гитариста из рок-группы восьмидесятых! ― Или на актёрчика из дешёвого гей-порно! ― Он артистично щёлкнул пальцами. ― Мне это говорят куда чаще. ― Боже, ― прыснула в ладонь. ― Ещё и имя-то ― Марсель! Даже сценический псевдоним брать не нужно, и так аутентично звучит. ― Он продолжал смеяться. ― Мой отец из Детройта, а вот мама родом из Монреаля, этническая француженка, она и захотела так меня назвать. ― Хм, любопытное сочетание, ― отметила Мари и отошла к урне у входа в бар, затем помахала рукой. ― Пошли уже, чего расселся там? ― И направилась внутрь. Остаток вечера они не отходили друг друга. Встреча, как и предположил Марсель, была вовсе не такой, как ожидала Мари, но она даже обрадовалась этому. Шутки, гам, смех, безумные истории, распевание хором песен и настольные игры на пьяную голову ― идеальный вечер для юного сердца. Она знала, что день должен был закончиться именно так. Она этого хотела и сделала всё, чтобы воплотить свои фантазии. Мари переспала с Марселем в его комнате в общежитии лагеря. Это было вовсе не похоже на неуклюжий первый раз: её нынешний партнёр не был робким мальчиком и знал, как получить и доставить удовольствие. Мари преодолела стеснение и громко стонала, впиваясь пальцами в мокрую кожу спины Марселя, желая вытравить из памяти все воспоминания, причинявшие боль. Как же с ним сладко! Как порочно! Его так просто, так легко хотеть. В отличие от Коннора. Коннора нельзя хотеть, стыдно, неправильно, и она никогда себе не позволит эту глупость. Кончив второй раз, Мари откатилась от своего любовника к краю постели и тяжело задышала. Марсель приблизился и попытался дотронуться до неё, но она натянула до макушки одеяло и недовольно всхлипнула. «Не люблю обниматься!» ― холодно пробормотала себе под нос. «Недотрога», ― беззлобно хмыкнул в ответ и отстранился. Мари вздрогнула от омерзения, когда представила, что его руки прикасаются к её коже. Утро было ласковым и солнечным, разбудило Мари ярким косым лучом. Поднялась и села, прижимая к груди одеяло, обнаружив, что её новый знакомый уже не спал. ― Ну, привет. ― Она улыбнулась ему, взъерошив на затылке взбившиеся в клок волосы. ― Послушай, я хочу кое-что сказать, пока ты не начала понимать происходящее превратно, потому что вы все как одна именно это и делаете, а ты едва ли будешь исключением... ― Лицо Марселя было сосредоточенным, серьёзным и, как показалось Мари, немного нелепым. ― Мы вчера круто провели вечер и ночь. Очень круто. Ты роскошная девочка, смелая и всё такое, но понимаешь… Я пока не готов к серьёзным отношениям: я люблю хорошо проводить время с красотками, но на этом всё. Как бы тебе ни хотелось, прости, но мы не можем быть вместе. Мари слушала его торопливый, сбивчивый голос, смотрела в округлившиеся виноватые и наглые глаза, чувствуя, как от напряжения сводит щёки. Не выдержав абсурдности этой минуты, она залилась хохотом и откинулась на подушку, прикрыв рукой рот. ― Что… что такое? ― Он с недоверием улыбнулся ей. ― Что тебя так рассмешило? ― Это было просто потрясающе! ― Мари воздела кверху руки с растопыренными пальцами. ― Долго репетировал столь душещипательную речь? Боже, у меня чуть челюсть не свело, пока я смех удерживала! «Прости, но мы не можем быть вместе»! ― спародировала она, гримасничая. ― Да я не… ― Всем, кого увалил, это втирал? Знаешь, ты, конечно, обалденный и мы чудесно потрахались, но я не собираюсь встречаться с тобой. ― О… Да? Что ж, тогда это отличная новость. Извини тогда за этот цирк, мне теперь даже как-то стрёмно… ― Не парься. ― Она отбросила одеяло и торопливо начала одеваться. ― Вообще, я бы повторила ещё как-нибудь разок ― без обязательств, естественно. Можно и не разок, но это уже на твоё усмотрение, мне без разницы. Ты как смотришь? ― В целом положительно. ― Марсель чувствовал себя несколько странно, но заметно ободрился. ― И раз уж ты так легко смотришь на это, можем иногда заниматься сексом на постоянной основе. ― Да у нас почти отношения будут, ты смотри-ка! ― сыронизировала Мари, скрывшись в ванной. ― Ты классная! ― крикнул он ей вдогонку. ― И я рад, что мы поняли друг друга.

***

Год выдался насыщенный и сложный: отъезд Мари, неожиданное потепление в отношениях с Гэвином, новые внутренние открытия и привычки, непрерывное истязание себя учёбой. Машиной Коннор обычно получал исчерпывающую информацию о предметах или явлениях и перенёс эту привычку в свою человеческую жизнь. Вот только информацию необходимо было добывать с некоторым усердием, и хорошо бы в проверенных источниках. Не рассчитав душевных и физических сил, в какой-то момент Коннор свалился с апатией на своём диване и ничего больше не хотел. Прокрастинация украла у него целый месяц, в котором не было ничего, кроме работы и огромного количества сериалов под вредную еду. «А я говорил, что не вывезешь, ― заметил как-то Хэнк, но в его голосе не было упрёка. ― Ничего, справишься. Тебе сейчас нужно это впустую потраченное время, чтобы крыша не слетела. Только если совсем затянется, боюсь, без мозгоправа никак. Я сам, конечно, подобному совету никогда не следовал, потому что я старый тупица, но в тебе гораздо больше здравого смысла и ума: ты не станешь игнорировать чужое беспокойство о тебе». Коннор лишь безучастно кивнул в ответ, не отводя взгляда от экрана телевизора и поглаживая холку лежащего подле дивана Сумо. Этот период закончился сам себе и преподал незаменимый урок ― необходимо беречь себя. Человеческие «детальки» не так-то просто починить и заменить. Когда мимо него промчалось восемнадцатилетие Мари и наступила новая осень, Коннор позволил себе мысленно остановиться и оглянуться назад, осознать, сколь длинный путь он преодолел. И сколько ещё предстоит… После громких и шумных церемоний, наконец-то можно было отпраздновать повышение Хэнка в маленькой, уютной компании. Фаулер решил отправиться на пенсию, со спокойной душой передав свой пост Андерсону. Новоиспечённый капитан собрал после работы в «баре Джимми» несколько близких друзей. ― Я не знаю, сколько моё капитанство теперь продлится. Может, два года, может, чуть больше… Скажу одно: в юности я и подумать не мог, что настоящая жизнь у меня после полтинника начнётся! ― с задумчивой радостью изрёк Хэнк, сделав большой глоток пива. ― Я тебе больше скажу, ― подхватил Рид, чуть подавшись вперёд: ― двенадцать лет назад, пробивая брюхо твоему сынку, один хрен не рассчитывал, что когда-нибудь стану с ним приятельствовать. Или радоваться твоему повышению... Я вас обоих терпеть не мог. Нет, вы и сейчас меня иногда бесите, два спесивых мудилы ― старый и молодой, но только иногда. ― Стоит сказать, что спесивый мудила среднего возраста нас тоже иногда бесит, ― с усмешкой добавил Коннор и осушил стакан бурбона: с того памятного вечера в «Красном Кадиллаке» он ему особенно полюбился. ― Пожалуй, справедливое замечание. ― Гэвин захохотал, почёсывая отросшую щетину на подбородке. — Эй, вундеркинд! — обратился он к уткнувшемуся в телефон Майклу Грейсу. — Чего молчишь весь вечер? — Дела надо кое-какие доделать. — У меня появилось нестерпимое желание обмакнуть твой сраный девайс в кружку с пивом: может, хоть тогда подключишься к разговору. — Понимаю, было бы лучше, если б вместо меня здесь сидел мой батя, но он поясницу потянул, когда соседке раковину чинил. — Жаль, старина Энтони мне понравился. — Гэвин покачал головой. — Особенно его ржачные истории про работу. — Отпил из своей кружки. — Кстати, Коннор, ты вроде собирался в сержанты. Чего медлишь-то? — Подам рапорт на сдачу экзамена летом. Сейчас мне не нужны заморочки с публичностью из-за моей новой сущности. ― Да я просто думал, что папаша теперь мог бы и похлопотать за тебя. ― Вряд ли всё так просто. И я не собираюсь добавлять Хэнку головную боль. Хочу, чтобы всё было правильно. ― Он пригладил пальцами бровь. ― Но вообще-то я действительно мог бы, если ты вдруг попросишь, ― добавил Андерсон. ― Не нужно. С этим я должен разобраться сам. ― Коннор сосредоточенно продавливал кожу ладони зубочисткой, слегка морщась и кривя рот. ― Нахрена ты это делаешь? ― поинтересовался Гэвин. ― Со стороны, очевидно, выглядит тупо и бессмысленно, но Майк говорил, что мне полезно развивать тактильные ощущения. Как приятные, так и неприятные. ― Ты приятные-то хоть развиваешь вообще? А то могу тебя познакомить с кем-нибудь, кто не против весело провести ночку. Может, даже не одну. ― Гэвин азартно посмеивался, подперев кулаком щёку. ― Думаю, не стоит.― К лицу Коннора прилила кровь, а сердце учащённо забилось от смущения. ― А что так? Неужели ещё не думал ни с кем покувыркаться? Или ты боишься облажаться из-за отсутствия опыта? ― Облажаться не боюсь. Я знаю, как устроено и функционирует человеческое тело. ― Уголки его губ чуть дёрнулись вверх, пока Коннор разглядывал трещины в деревянных досках стола. ― Мне трудно объяснить… ― Гэвин, оставь его в покое, ― вмешался Хэнк. ― Предлагаю снова выпить за меня! Сегодня всё-таки мой вечер. ― Он улыбнулся с шутливым самодовольствием. Домой вернулись глубокой ночью. Хэнк долго не мог лечь спать, всё наматывал круги по дому, как будто что-то обдумывал. И когда Коннор погасил свет в гостиной и лёг на диван, укрывшись одеялом, Андерсон присел рядом и громко выдохнул. ― Спасибо тебе. За всё. Коннор готов был отшутиться насчёт пьяной сентиментальности, но в голосе Хэнка звучала серьёзность. То, что он сейчас говорил, было для него безмерно важно. ― Когда мне официально присваивали чин, я всё о тебе думал. О том, как много в моей жизни изменилось, когда ты в ней появился… Когда стал моей семьёй. Я сам в себе давно разочаровался, крест поставил на всём, к чему стремился, считал себя куском говна, которому только и осталось, что пулю в лоб пустить. Но ты верил, что я чего-то стою. Что я сумею жить дальше, и ты единственный помог мне это сделать. Я сегодня ясно осознал, что стал счастливым человеком. Без тебя у меня бы ничего не вышло. Коннор молчал, лишь пристально вглядывался в темноту, ища в ней очертания Хэнка. Любые слова казались ничтожными, неспособными передать то, что он чувствовал в это мгновение. ― Ну, добрых снов тебе. Завтра на службу всё-таки. ― Андерсон поднялся и прошёлся в сторону коридора, но вдруг остановился. ― Ты не против, если твоим напарником вместо меня теперь будет Гэвин, м? Вы вроде последний год неплохо ладили. ― Нет, не против. ― Его голос чуть дрогнул. ― Ты всё равно останешься моим лучшим напарником. ― Коннор понимал, как по-детски это прозвучало, но ему было плевать. Хэнк посмотрел в его сторону ещё немного и отправился к себе. Стихли шаги в спальне, и дом погрузился в усыпляющую тишину. Тьма разрасталась, накрывая собою всё вокруг. Разум уносился куда-то далеко, бросался с разбега в несбыточные грёзы. В невесомой пустоте Коннор услышал шум океана, вдохнул свежесть налетающей волны, но самого океана было не видать. И вдруг он очутился в незнакомом баре, где не было ни единой души. Из окна, похожего на то, что в его гостиной, проливался бледный ровный свет, подхватываемый тусклым прожектором на потолке. Впереди, в черноте, что-то белело, двигаясь на едва брезжащий свет в центре комнаты. Косой луч прожектора упал на округлость обнажённой груди, на тёмно-алые губы, выхватил миниатюрные бёдра. К нему медленно и уверенно приближалась его Мари: смотрела тем же искренним смелым взглядом, протягивала цепкие обезьяньи лапки ― самая желанная и сладкая, как грех. Казалось, что запульсировало всё его тело разом, стало целиком огнём. Руки Мари бесстыдно опустились на плечи Коннора и скользнули к затылку ― его тело из огня сделалось вязким и тяжёлым. Тёплые мягкие губы прильнули к его губам. Крепче и глубже. Невозможно дышать от восторга. Он может прикоснуться? Где пожелает? Как пожелает? Терпение гасло вместе с искусственным светом прожектора. Кровь в висках стучала и выла «Мари! Мари! Мари!» В каждом вдохе «Мари», в каждом движении. В этой густой темноте. Его трепетные руки легли на её грудь и осторожно сжали… Коннор глубоко вдохнул и открыл глаза, уставившись в потолок, исписанный отсветами уличных фонарей. Из его горла вырвался тихий неконтролируемый стон. Всё тело было подобно натянутой струне, готовой лопнуть, объято мокрым жаром. Следуя прежде непостижимому импульсу, спустился рукой вниз живота и крепко обхватил напряжённый член, энергично скользнув ладонью вверх-вниз несколько раз. Ещё и ещё. Сильнее и быстрее. Неискушённое тело ответило стремительной разрядкой. Приглушённо всхлипнул, вжавшись головой в подушку, крепко зажмурился, ощущая, как текучий огонь пронёсся сквозь каждую клетку, и через несколько секунд обмяк. Не понял, как отключился, и вздрогнул, очнувшись в семь утра. Живо собрал в охапку постельное бельё, запихнул в стиральную машинку, а сам встал под душ. Воспоминание о том, что случилось ночью, впилось под кожу сотнями игл. Он не смог удержать жаждущих рук и повторил всё снова. Прижался лбом к холодному кафелю стены и издал нервическую усмешку: «Как я только раньше без этого жил?» Вышел из ванной разморённым и безразличным ко всему вокруг. Всё, чего хотелось, ― снова почувствовать это невыносимо острое желание, дотронуться до собственного тела как-нибудь иначе. А часы неумолимо приближали отъезд на работу. Когда пробудился Хэнк и вышел в кухню, Коннор не поверил своему лживому рту, столь мелочно и хитро пробормотавшему что-то про плохое самочувствие и отгул. Он посвятил себе остаток дня в комфортном одиночестве. Ситуация виделась Коннору просто смехотворной, но в этих коротких мгновениях самоудовлетворения он внезапно познал ещё одно крохотное человеческое счастье. Он позволял себе думать обо всём, о чём хотел. Новизна ощущений не загоняла далеко его фантазии, и обыкновенная мысль о возможности обладать обнажённым телом возбуждала просто и пламенно. Коннор воображал множество разных изгибов, безликие образы заполняли его сознание. Но, несомненно, любимейшим из них стал тот единственный, что имел лицо: «Мари!.. Мари!» ― чуть дыша молил он, растворяясь в блаженстве снова и снова, будто она могла услышать и вернуться к нему.       ― Коннор… ― шептала она в забытьи под красивым чужим телом, упираясь пятками в скомканные простыни. ― Коннор! ― вскрикнула Мари, сжав в кулачок взмокшие чернильные пряди на затылке Марселя. ― Чего, блядь? ― Он усмехнулся в её шею сквозь пик наслаждения. ― М? Чего? ― сглотнув, спросила она. ― Что ещё за Коннор? Прыщавый мальчонка из твоей родной школы? Откатился в сторону и тут же закурил. ― Я что, так тебя назвала? ― Она изумлённо заморгала. ― Сама не понимаю, как это вышло… Он не из школы, гораздо старше. Мой лучший друг. ― Ты трахалась с лучшим другом? ― Марсель прикурил для Мари ещё одну сигарету и вложил в её пальцы. ― Нет. Ничего такого. Никогда. ― Она глубоко затянулась и прикрыла веки. ― Не знаю… Мне было так хорошо, и я, наверное, вспомнила его… Неосознанно. ― Вспоминать лучшего друга при оргазме как-то странновато. ― Марсель улыбнулся и прогладил Мари по колену. ― Да, пожалуй. Она взглянула в окно, на пасмурное утро, умытое ледяным дождём, и тоска сдавила сердце уродливыми, ржавыми клещами.