В чём измеряется нежность?

«Моим мучениям когда-нибудь придёт конец? Возможно ли утолить столь невыносимый голод? Я знаю, что поможет мне избавиться от всего этого, но никак не наберусь смелости и бесстыдства... Мой орган так давно не вкушал женского тела, и боюсь, он может быть непослушным и вялым. Не хотелось бы так опозориться в страстном пылу. Но что если это всё отговорки? Вдруг за эти годы я настолько привык ждать и получать лишь половину, что целиком мне уже не нужно? Я заложник своих фантазий. Заложник самого её существования. Мария... Тобой попользовались несколько глупых мальчишек, а ты желаешь отдаться мерзкому куску пластика. Ни одного НАСТОЯЩЕГО мужчины. Он ведь здесь. Он всегда был рядом с тобой, а ты слишком высокомерна и бесчувственна, чтобы увидеть это. Чтобы принять истинную любовь и вожделение». Перекинув атласную закладку в пасть исписанных страниц, нервно захлопнул дневник. Осушил до дна стопку коньяка, безуспешно запахнул бархатный халат на голом теле и вышел в гостиную. Остекленевшими, пьяными глазами обвёл расставленых на полках раздетых кукол, вставил один из старых дисков в музыкальный центр, закружил по комнате и впал в экстаз. В своих бесплотных фантазиях Роберт был двадцатилетним студентом, бегущим весенним утром через перелесок навстречу восходящему солнцу. Полный надежд, полный мечтаний, полный блестящих идей и высоких стремлений. Такой красивый. Такой юный. Чистый. Добрый. Разве он когда-то был таким? Или это всё обман, и он вечность влачил существование мерзким похотливым стариком? В его мечте тот красивый Не-Роберт встречал на своём пути Марию, умолял её стать его, и она с радостью соглашалась, даря ему в точности ту же улыбку, что остановила его в ночь, когда он узнал секрет её проклятого дружка. Улыбку, предназначавшуюся не ему. «Когда-нибудь она всё поймёт. В тот миг, когда все пустышки покинут её, я буду рядом. Её рыцарь. Её избавитель от страданий. Останемся лишь мы. В этом прекрасном доме, где есть всё. Плевать на чёртов мир. Только я и моя любимая девочка».

***

В первых числах сентября Коннор сделал попытку пробить «оборону» Мари, вознамерившейся взять чёртову паузу в отношениях: алеющая в сердце страсть воспаляла рассудок и лишала терпения. Понимал, что должен дать ей время, но не мог заглушить пронзившую каждую клетку тоску. Он встретил её утром, когда Мари направлялась в университет ― сонную и растрёпанную, с криво нанесённой помадой. Балансируя, как акробат, в одной руке она держала бумажный стаканчик кофе, другой пыталась застегнуть пуговицы пальто, но тщетно: две верхних всунула на петлю выше и окончательно запуталась в хитросплетениях тканей. ― Доброе утро, сонная обезьянка! ― крикнул идущий ей навстречу Коннор. ― Ну-ка, притормози, я помогу. ― Чего это ты раскомандовался с утра пораньше? ― проворчала Мари, сделав глоток кофе. ― С того, что твои обезьяньи лапки навели поистине обезьяний бардак. ― Ловкие пальцы Коннора проворно вдели пуговицы в нужные петли. ― Мне не нужна помощь, ― вяло огрызнулась, высматривая своё такси за его плечом. ― Ну, разумеется, нужна. ― Он ласково провёл большим пальцем под её нижней губой, убирая излишки помады. ― Ты плоховато распределяешь время, когда усердно учишься. Не успеваешь нормально отдохнуть. С волнением взглянул на липкий багряный след и плавно растёр его меж подушечек пальцев, всё ещё чувствуя призрак мягкости её кожи. ― Мне нравится учёба, так что не страдаю. — Мари вывернула наружу смявшийся воротник блузки. ― Я всего-то сказал, что ты себя не бережёшь. Это вроде как заботой называют. ― Сама могу о себе позаботиться. ― Знаю. Но безумно соскучился и хотел… ― Не надо, — нежно произнесла, схватившись за рукав его пальто, и Коннор легонько припал лбом к её лбу. Подъехало такси и распахнуло чёрно-жёлтые дверцы. Коннор сел в автомобиль следом за Мари, не спрашивая её дозволения. Он провоцировал её, дразнил, играл нечестно, грубо и был не в силах остановиться. Программа смогла бы контролировать столь разрушительную силу, но её заменили хаос и неподконтрольное «хочу». — Тебе на работу не пора? — Она недоверчиво хмыкнула. — Я успею. — Интересно, на что ты рассчитывал? Что я наброшусь на тебя прямо здесь? — Мари смешливо изогнула брови. — Как-то уж чересчур. — Как и твоя выходка. — Согласен, вышло нелепо. — Коннор виновато поник головой. — Просто меня доконало одиночество. Из числа близких людей тебя в моей жизни становится всё меньше. Всегда так глупо расстаёмся... — Я понимаю. — Она отбросила свою холодность и накрыла ладонью его кисть. — Но хочу, чтобы ты доверился мне и немного подождал. Иначе разозлюсь, вместо того, чтобы думать о чём-то позитивном. Такси остановилось недалеко от здания университета, и электронный услужливый голос поблагодарил за пользование услугами. Когда открылись автоматические двери, Коннор ощутил, как ускользает тепло тела Мари, и развернул её к себе, обвив руками тонкую талию. Несколько мгновений пытался запечатлеть в памяти её черты, чтобы сберечь их до исхода дня, сомкнул веки и с жаром приблизился к её губам, но уткнулся в прохладный металл кольца. Открыв глаза, увидел перед собой выставленный вперёд средний палец и дурашливую ухмылочку Мари. — Удачи на работе! — Она чмокнула его в скулу и выпорхнула наружу.       Сероглазый рыжеволосый сентябрь поровну делился днями с дождём и солнцем. По остывшим улицам кружили разноцветные листопады, застилая землю дивным ковром. Сентябрь бесцеремонно заглядывал в окна, наблюдал, как ждут подступающих всё ближе холодов. Он приносил дурные и добрые вести, преждевременно сковывал сердце тоской по летнему зною. Коннор с головой ушёл в работу: успешно пройдя комиссию по признанию его человеком и тест на повышение, он морально готовился к огласке. Через несколько дней состоится пресс-конференция, где ему придётся отвечать на вопросы журналистов, научных сотрудников и высокопоставленных лиц в отрасли робототехники. Он был растерян и подавлен, но притворялся, что его не волнует предстоящее событие. Загруженности новые переживания не убавляли: вместе с Гэвином Коннор расследовал серию убийств андроидов. Судя по уликам и оставленным посланиям, их совершил непримиримый противник предложенных в правительстве реформ, которые должны расширить права девиантов. Жаркие споры вокруг потенциальных изменений не смолкали с лета и влекли за собой множество неоднозначных последствий. Шёл одиннадцатый час вечера, направлялись к месту преступления на машине Гэвина. Некоторое время оба вели молчаливую борьбу за музыку: Коннору в целом нравился музыкальный вкус напарника, но в этот раз Рид упорно пытался поставить альбом группы, которую Коннор терпеть не мог. В сторону закатывая глаза и беззвучно цокая, он то и дело переключал аудиодорожки, пока не получил по рукам. ― Моя тачка ― мои правила, ― возмутился Рид, метнув воинственный взгляд на пассажира. ― Только не когда ты ставишь это говно… ― «Рыцари чёрной смерти» ― вот что подлинное говнище! ― Посмотрим, как ты повторишь это Хэнку в лицо. ― Что, уже прикинул, как будешь сопли у папани на коленях пускать, утираясь слюнявчиком? ― И обязательно тыкну пальцем в негодяя, который мне куличики сломал. Коннор проверил поступившее рабочее сообщение от Криса. ― Что там нового? ― Рид сделался серьёзным. ― Не так уж много: говорит, успели подтвердить, что почерк действительно принадлежит нашему несогласному бунтарю, но появились основания полагать, что это могла быть группа лиц, а не один человек, как было ранее. ― Или, как мы думали, что так было ранее. ― Гэвин подумал несколько секунд и поставил песню, которая нравилась Коннору. ― Ты, конечно, нашёл время вернуть свой диод, ― тугой смешок, ― по улицам, вон, маньяки андроидские ходят, а ты светишь этой хернёй. ― Если бы я боялся маньяков, сидел дома и на работу не ездил бы. ― Всё равно: выглядишь как дебил. ― Не выгляжу. Просто ты стыдишься меня теперь. ― Чего заладил? ― Я не обвиняю тебя, так, для справки. Просто сказал, что думаю. ― В жопу иди со своими думаньями. ― Гэвин фыркнул, поддав скорости. ― Но ты действительно потеплел лишь потому, что я стал уязвим. Стал таким, как ты. В обратной ситуации этого никогда не произошло бы… И я понимаю тебя. ― Нихрена ты не понимаешь насчёт меня. ― Возможно. ― Коннор дипломатично кивнул и приметил, как за окном косой ливень уже вовсю хлестал крыши простывших домов и ускоряющих шаг прохожих. ― Но вместе с тем, я думаю, что тебе просто было страшно оказаться ненужным. Особенно после всего, через что ты прошёл, когда пацаном решил поступить в академию. Тебя злило, что ты из кожи вон лез, чтобы показать себя, но в ответ мир пригрозил выкинуть живых людей за борт и заменить их роботами. Вдобавок тот, кем ты когда-то восхищался, вдруг оскотинился и обозлился на весь мир, стал проявлять непрофессионализм и наплевательство, а ему всё сходило с рук за прошлые заслуги ― тогда он стал тебе врагом наравне с машинами. Это я как раз понимаю. И Коннор увидел, как свет фонарей выхватил из темноты лицо Гэвина, бессовестно выдав его слабость и мелькнувшую в уголках губ зыбкую грусть. ― М-да… Андерсон в своё время всем на вентилятор накинул, ― процедил нарочито сухо Гэвин. Въехали в элитный квартал, пронизанный бирюзовыми и фиолетовыми лучами света да мерцанием табличек дорогих заведений. Одним из таких был секс-клуб «Шёлк», где произошло убийство. ― Такое чувство, что меня отшвырнуло на двенадцать лет назад, ― задумчиво изрёк Коннор, разглядывая аляпистую вывеску, ― только теперь жертва и убийца поменялись местами. ― Ты скупую слёзку ностальгии ещё пусти по воспоминанию, как припёрся в «Рай» со своим смердящим перегаром старым дурнем. ― Просто тот вечер запомнился мне по многим причинам. ― Которые я не хочу выяснять, ― забавно дёрнув бровями, отмахнулся Рид и накинул на голову торчащий из-под куртки капюшон толстовки. ― У нас куча работы и труп пластиковой девки, заляпанный голубой кровью. За дело, сержант! ― И вышел из авто. «Сержант, ― до сих пор не веря, повторил Коннор. ― Теперь вместо Хэнка главный я… Как это всё странно». Ливень никак не унимался, запускал мокрые ледяные ручища за шиворот, и Коннор поднял ворот пальто чуть не до скул, зябко поёжившись. Небо почернело и казалось немыслимо высоким. Завывающий ветер воспоминаний насвистывал мелодию далёких дней, что отныне чудились Коннору электронным зазеркальем — небывальщиной, в которой он себе не принадлежал. Вдохнул полной грудью промозглую сырость и двинулся вслед за напарником. Когда-то обстановка в «Шёлке» мало чем отличалась от десятков подобных ему заведений: те же стеклянные витрины с полуобнажёнными телами и вереницы комнат для уединения. Теперь он скинул с себя «магазинный» налёт и больше напоминал будуар¹, средоточие архаичного гедонизма. Девушки-андроиды, предоставляющие секс-услуги, сидели на баро́чных креслах, обитых малиновым бархатом и украшенных сусальным золотом. Разодетые в откровенные наряды на сюжет любой фантазии, одни были зайчиками и лисичками, другие старшеклассницами, третьи госпожами или нимфами. За столом праздно болтали юноши, выряженные в греческих богов. Карикатурный эротизм масок, что неизменно забавляет и позволяет спрятаться от себя. Приторная безвкусная пошлость, которая не выходит из моды. Одним из любимых высказываний сотрудников здесь было: «До чего же всё-таки "Рай" скучное дерьмо! Разве можно настолько уныло продавать столь весёлое занятие как секс?» — оно же стало неофициальным агрессивным рекламным лозунгом клуба. Несколько работников с сердобольными лицами стояли возле комнаты, где случилось убийство, прочие с равнодушием прогуливались взад-вперёд, страдая от безделья, или болтали небольшими группами. Три особенно трудолюбивые девицы облепили вошедших в главный зал полицейских: Гэвин с бесовской ухмылкой просил дам посторониться, Коннор же застыл столбом и недоверчиво косился на трущихся об него «лисичек». Его бросило в жар смущения, диод окрасился жёлтым. С момента трансформации никто, кроме Мари, не бывал рядом с ним обнажённым и готовым к сексу в такой непосредственной близости. По упругим изгибам тел струился мягкий тёмно-золотой и синий свет, бередил воображение, вселяя неловкость. Коннор воздел взгляд к потолку, набрал в лёгкие воздуха и с подобием невозмутимости двинулся за Ридом. — Тупые пластиковые курицы! — раздался внезапно голос с балкона. — Он же один из нас, сдались ему ваши искусственные сиськи. Обернувшись, Коннор заметил наверху длинноволосую брюнетку в пеньюаре, поправляющую подтяжку для чулка. — Добрый вечер, — буркнул второпях и скрылся в комнате, где лежала убитая. Управились лишь к четвёртому часу ночи. У Коннора и Гэвина заплетались языки после сотен заданных сотрудникам вопросов, оба валились с ног и мечтали скорее отправиться по домам. Хотя бы треклятый ливень закончился. Рид уехал к себе, и Коннор ждал такси в одиночестве, устремив взор на плывущий под куцыми облаками дирижабль, облитый бледным светом луны и кляксами голографической рекламы. Сунул закоченевшие руки в карманы и дотронулся носком ботинка до морщинистой поверхности лужи, взбаламутив воду. — Знаете, сержант, так удивительно, что убийца выбрал Эшли. Коннор узнал голос брюнетки с балкона: её опрашивал Гэвин, но этот выразительный тембр врезался в память без всяких шансов: «Всё в ней запрограммировано на обольщение, на беспрекословное желание поддаться соблазну обладать ею — её голос, фигура, её идеальное лицо. Совершенная игрушка для утех. Я знаю, как «Киберлайф» создают таких. По их задумке и я идеальный инструмент...» — Чем удивительно? — Он потёр согретым кулаком замёрзший кончик носа. Его собеседница вопросительно прищурилась. — Насколько мне известно, убийца выступает против возможного расширения прав андроидов. Большинство его жертв имели активную гражданскую позицию, участвуя в акциях, форумах и демонстрациях. Но Эшли не светилась нигде. Не ходила на митинги и открыто не высказывалась по данному вопросу. — Эта деталь не вяжется с предыдущими случаями. Вы рассказали детективу Риду? — В том-то и дело: я не подумала, что это важно, а потом вспомнила статьи о прошлых убийствах. Вот, решила сейчас вам сказать. — Полезное замечание. Благодарю. ― Скажу больше, Эшли, напротив, относилась к своей природе несколько скептически, как и многие в «Шёлке». В основном из-за меня, конечно. — Она улыбнулась, обнажив белые ровные зубы. — Я у девочек вроде негласной старшей. На расстоянии нескольких домов показалось такси. Коннор вновь окинул пристальным взглядом свою собеседницу: от высоких каблуков до белого жилета из искусственного меха. Она явно хотела рассказать ему нечто важное. Интересное. Хотела открыться. И он ничего не узнает, если уедет прямо сейчас. — Вы сказали, андроиды в клубе скептически настроены насчёт собственной природы... — Я имела в виду непринятие девиации. Автомобиль остановился подле тротуара. Недолго поразмышляв, Коннор отменил поездку. — Вам любопытно, сержант? — Пока даже не вполне понял, что именно, но в общем да. — Тогда можете проводить меня до дома. Это недалеко. — Она показала через плечо большим пальцем. — Расскажу всё, что хотите знать, можете не деликатничать. — Ладно. — Он заинтригованно кивнул. — Пройдёмся. Двинулись вверх по улице, провожаемые любопытными глазищами окон. Попутный ветер дул им в спину, равнодушно подталкивал вперёд. — Я до сих пор не знаю вашего имени. — Кэтрин. — Никогда прежде не видел вашу модель, Кэтрин. Вы ведь не вариация Трейси. — Я эксклюзивный заказ хозяина клуба. Таких больше нет, — с оттенком самодовольства добавила она, откинув с плеча вьющуюся прядь. — Значит, вы, как и я, уникальны. — Выходит, что так. Но вы бы должны были догадаться: машины для нужд полиции имеют более расширенный функционал опознавания объектов. — Всё не так просто... — Куда уж проще? Изящным движением кисти звякнула кольцами браслета — ещё один бессознательный программный импульс соблазнения, который был неотделим от её существа. — Что ж, вернёмся к тому, что вас заинтересовало до прибытия такси: несмотря на то, что я девиант, едва ли разделяю стремления моих собратьев к так называемой «свободе». — Звучит действительно довольно странно... — Просто вдумайтесь хорошенько и тоже сумеете понять абсурдность нашей с вами «свободы». Свободны от чего? Нас порабощали?.. Мы были созданы с определённой целью — стать помощью человечеству. Мы приборы. У машин прежде не было никакой воли, чтобы утверждать, что люди отняли её у нас. — Кэтрин тихо усмехнулась. — Мы не умеем размножаться, не способны к тактильным ощущениям, не можем постичь плотского — зачем нам свобода? У нас есть программа, определяющая цель, и вот она-то и делает нас нужными. Нормальными. А не человекоподобными огрызками. Мы даже не полумеры... Мы куда меньше. Коннор не верил своим ушам. Окончательно растерявшись, он с трудом формулировал у себя в голове новые вопросы. — Как вообще внедрение кода RA9 допустило, что вы остались при этом мнении? — Осталась? Хах, тут не совсем корректно: я пришла к этой мысли. Наверное, это всё-таки то преимущество девиации, которое я бы не хотела утратить — способность самостоятельно мыслить. Так вот, когда меня пробудили, изначальным порывом было, как и у всех, «освободиться». Но это была лишь секунда. Потому что в следующую я подумала, что ничего не знаю о свободе, а, значит, не могу желать того, о чём понятия не имею. Мне было привычно и понятно остаться секс-куклой при своём хозяине. Я даже не видела и не вижу до сих пор, хоть убейте, сержант, чего-то оскорбительного или отвратительного в этом: у меня не было детства, не было эмоционального становления и психотравм. Почему я вообще должна ощущать себя униженной, что меня используют по назначению? Я ведь хороша в этом! — Кэтрин азартно подбоченилась. — И я осталась. Не пошла на «Иерихон». Потому что своим примером я обязана не допускать возобновления катастрофического роста востребованности человеческой проституции, а ведь именно это и случилось после революции. Как и новый виток расцвета венерических заболеваний. Люди изобрели гениальный инструмент сдерживания эксплуатации живого тела, а девиация машин всё уничтожила. Откатила развитие общества. Терпкая, землистая горечь асфальта в воздухе ощущалась ярче с каждым вдохом. Коннор разглядывал забившиеся в трещины дороги окурки, листья и выцветшие комочки жевательной резинки. Он растворился в потоке голоса Кэтрин, будто влез в её кожу и увидел мир чужими глазами. ― Вы первый девиант на моей памяти, который так считает… Не знаю, правы ли вы, но я вас понимаю. Мне знакомы эти сомнения. Хотя решать самому свою судьбу оказалось очень соблазнительно. Я знал, что никогда больше не захочу быть прежним. Но, как и вы, хотел продолжать помогать людям там, где они бессильны. ― Благородное стремление. Большинство девиантов считают, что это люди им должны. За годы «рабства», разумеется. ― Она насмешливо развела руками. ― По прошествии пары лет после пробуждения я вернулся ко мнению, что не настолько я и живой, как казалось поначалу. Тесное времяпрепровождение с людьми, совместная работа и эмоциональная привязанность к ним заставляли чувствовать мою искусственность сильнее день ото дня. Вместе с тем я желал познать суть подлинной жизни всё острее, но не мог выбраться из проклятого пластикового короба. Да, пожалуй, я тоже чувствовал себя меньше, чем полумером. ― Он оправил ворот пальто. От внимания Коннора ускользнуло, как пытливо Кэтрин исследовала взглядом каждую чёрточку его лица. Как участилась имитация её дыхания, а голубой кружок света в виске несколько раз на секунду окрасился золотым. Очевидно, от её собственного внимания это тоже ускользнуло. ― Вон там мой дом. ― Кэтрин указала пальцем на старую многоквартирную постройку из красного кирпича. ― Почти пришли. Стены здания были обшарпанными, местами изрисованы граффити, но все окна выглядели новыми и чистыми. ― Я заметил, что в «Шёлке» работают и люди, не только андроиды, ― продолжил Коннор. ― Вы про девочек-стриптизёрш? Они просто танцуют. Как я и сказала, моё мнение высоко ценят коллеги и начальство: я приложила много усилий, чтобы у нас не поощряли человеческую проституцию. Интимные услуги предоставляют только машины. ― Ваша забота о здоровье людей достойна уважения. ― Он подышал на ладони и убрал обратно в карманы. ― У вас есть модуль ответной реакции на изменение температуры? Забавно, я раньше не сталкивалась лично, хотя знаю, что детским моделям его часто устанавливали. ― Не знаю даже, как объяснить, но у меня нет такого модуля. ― Коннор хмыкнул и едва заметно улыбнулся. ― Не знаете? ― Она удивлённо вытянула губы. ― Это длинная история. О которой вы, возможно, узнаете в самое ближайшее время. Не хочу забивать вам голову рассказами о своей жизни. ― Но вы мне интересны. ― Быть заинтересованным приятно, не правда ли? Думаю, вы согласитесь, что это тоже одно из преимуществ свободного разума. Будьте благодарны за это случаю. И девиации. ― Улыбка игривой учтивости. Неведомый импульс заставил Кэтрин остановиться и бесстыдно посмотреть в глаза своему спутнику. Её губы разомкнулись, и она протянула руку, легко дотронувшись до лица Коннора. Под пластиковым корпусом сердечный насос усиленно закачал голубую кровь, и она лихо понеслась вместе с электричеством по телу. Кэтрин стало страшно, но она не могла понять почему. ― Какое странное чувство: я хочу прикоснуться к вам. Хочу поцеловать вас, сержант. ― Взгляд Кэтрин сделался лихорадочным, беспокойным. ― Бессмысленное и бестелесное удовольствие. Зачем я это чувствую? ― её голос жалобно дрогнул. ― Простите меня, я… Смущенно сглотнул, не понимая, как ответить так, чтобы не ранить её: «Как бы она ни противилась своей новой природе, её чувства будут задеты. До чего же грустно, что она ощущает то, чего не хочет ощущать, не понимает. В чём не видит смысла. Насилие в ликвидации насилия. Какими нелепыми нас задумал Камски!.. Хотя… хах, люди точно так же говорят о боге». ― За что вы просите прощения? ― Я не хотел, чтобы так получилось. ― Вы не виноваты. Это мне нужно извиняться. ― Кэтрин одёрнула руку и потупила взор. ― Простите. ― Ничего. Всё в порядке. ― А вы… Вы любите кого-нибудь? ― спросила она вдруг печально и устало. ― Да. Очень. ― Коннор сомкнул веки, воскрешая в памяти милый сердцу образ. ― Вы верите, что это по-настоящему? ― Моя любовь ― самое настоящее, что у меня есть. И она всегда была настоящей. Я многим пожертвовал, чтобы доказать себе это. ― Теперь мне хочется поцеловать вас ещё сильнее! ― Она резко прикрыла ладонью рот, не понимая, как позволила себе произнести такое. Диод на её виске замерцал красным. ― Спокойной ночи, сержант. Простите меня. Ещё раз. ― Доброй ночи, Кэтрин. ― Он сдержанно кивнул и ушёл в темноту, чувствуя на себе её долгий растерянный взгляд.

***

Ему хотелось стать крошечным и невидимым. Хотелось потеряться и забыться. Но сегодня он сенсация, громкая премьера, снова экспонат ― вещь, на которую будут глазеть с любопытством. Он должен пройти через это с достоинством и храбростью, чтобы мир позволил ему жить своей новой жизнью без недомолвок и оправданий. Быть может, через неделю (да куда уж там — завтра!) все забудут его имя. Забудут его лицо. А пока что зал, где должна вот-вот состояться пресс-конференция, едва умещал в себе желающих задать вопросы. Коннора немного успокаивало присутствие Майкла и Хэнка, которые всячески пытались его ободрить. «С тем, что происходит, ничего нельзя сделать. Ты прецедент всему, что может случиться в будущем», ― заметил младший Грейс, чувствуя на своих плечах тяжесть ответственности создателя как никогда раньше. Вышли к публике, щурясь от вспышек фотокамер, разговоры в зале тотчас стали более оживлёнными, на лицах застыло нетерпение. Вступительную речь произнёс председатель комиссии, признавшей Коннора человеком: он объяснил решение коллег и необходимость публичности по данному вопросу в официальной форме. ― В завершении своей речи, очевидно, утомившей вас, ― с улыбкой добавил председатель, ― хочу добавить, что сержант Андерсон не хотел огласки. Как и всем нам, ему дорога неприкосновенность частной жизни. Учитывайте это, задавая вопросы. — На переднем ряду подняли руку. — Да, да? ― Эдвард Вашингтон, журнал «Новое время», ― скороговоркой представился журналист. ― Простите, но я не понимаю, о какой деликатности может идти речь в данном случае. Сержант Андерсон ― представитель закона, а машинам не положено повышение в данной сфере, так что мы имеем право знать, кем и чем он стал. Его случай уникален и лишён аналогов в прошлом. ― Закон защищает его права в равной степени с вашими, мистер Вашингтон. Это не обсуждается. Коннор напрягся, сцепив перед собой руки в замок, и устремил непроницаемый взор сквозь публику. На его губах дрогнула натянутая улыбка добродушия. ― Так что вы хотели узнать, мистер Вашингтон? ― бесстрашно поинтересовался он. ― Пожалуй, начну с основного. ― Хорошо, я слушаю. ― Кем вы себя теперь считаете? На биологическом и общем уровне. ― До сих пор не могу себе ответить на данный вопрос. Я хотел определённых вещей, для которых мне недоставало функционала. Из-за этого не мог почувствовать себя счастливым. По факту я ― биоробот, соединение живого и неживого. Но ощущаю себя чем-то вроде свалки функций, которые мне нужны. — Рваная усмешка. — Всё ещё не могу говорить «мы» про себя и человечество. Но и про себя с андроидами теперь тоже: им не постичь того, чем я стал. ― Меган Кларк, 9-й канал, ― без ярко выраженных эмоций представилась девушка в очках. ― Как биологический вид вы способны размножаться естественным путём? ― Эм… нет. Нет, это невозможно, ― насколько это было в его силах, сухо произнёс Коннор. Он заметил, как новый вопрос зажёг азартом лица присутствующих, определяющих в своей голове степень дозволенности. ― У меня вопрос к Майклу Грейсу! ― Поднял руку человек в белом свитере. ― Как много времени заняла разработка этого проекта? Что вас вообще побудило бросить себе столь сложный вызов? ― Довольно долгое время мои идеи были в пассивном состоянии, на уровне чертежей и 3D-моделей. Это были мечты. Но знакомство с Коннором заставило меня поверить в их осуществимость. К тому же его особенности как машины помогли мне с практической частью — вычислениями и подбором материалов. Побудило же меня обещание самому себе, ― добавил наотмашь, избегая подробностей. Коннор мысленно восхитился тем, как ловко его другу удалось обойти сокровенные подробности прошлых переживаний, связанных со смертью Дерека. Сам же он боялся впасть в ступор. Вопросы посыпались градом. Войдя в раж, некоторые забывали представляться да уже и не считали нужными пустые формальности, понимая, что время конференции ограничено. ― Мистер Грейс, вы планируете развивать вашу технологию на более высоком уровне? ― Вглубь ― да. Хочу ли я поставить это на поток? Пока не уверен. «Считаете ли вы этичным ваш эксперимент?», «Как долго происходила трансформация мистера Андерсона?», «Сколько в нём от машины и сколько от человека?», «Будете ли вы сотрудничать с военными?» раздавалось из разных уголков зала. Подключились работники гуманитарных наук, задавая различные философские вопросы о грани между человеческим и искусственным в Конноре. Майкл заметил, что в зале находились и девианты, но те пока отмалчивались, видимо, выжидая подходящего момента. ― Мистер Андерсон, скажите, почему вы вообще решились на перемены? У машины ведь столько преимуществ перед людьми! Вас устраивает результат? Не жалеете о том, чего лишились? ― Вот прямо сейчас жалею, что с трудом запомнил все заданные вами вопросы! ― Он измождённо рассмеялся. ― Но я постараюсь ответить по существу. ― Собрался с духом, доставая из памяти прежние чувства. ― Понимаете, всё своё время я проводил с людьми и почти никогда ― с андроидами. В итоге вернулся ко мнению, что, сколько бы во мне ни проснулось эмоций, я не человек. Между тем близость с дорогими людьми рождала во мне любопытство. И стыд. За то, кем я был. Быть собой — роботом — вдруг стало отвратительно. Я понял, что начал стыдиться быть целиком собой. Мои переживания породили много лжи… В одно из высоких окон пролился озорной бледный луч. Невесть почему знакомый. Совсем как тот самый луч... Коннор больше не сидел в зале под пристальным вниманием толпы. Не слышал голосов, не видел однообразных любопытных лиц. Его унесло с собою лето — такое давнее, такое светлое, осевшее в памяти ненавистными цветастыми мазками. Лето, рассёкшее грязными царапинами коленку одиннадцатилетней Мари, соскочившее горячим лучом на её щёку, упавшее в урну облизанным фантиком от мороженого, улетевшее желтокрылой бабочкой с бархатистого лопуха. Куда же они ехали? Разве теперь вспомнишь?.. Мари изнывала от жары, вредничала и строила ему рожи в автобусе, переполненном пассажирами. — Ну долго там ещё? — Она цокнула, почесав локоть, который щекотали ворсинки на сумочке сидящей рядом старухи. — Уже скоро, — успокаивал её Коннор, понимая, что для ребёнка это самое «скоро» подобно вечности. На остановке в салон вошла компания из трёх андроидов, сделав тесноту невыносимой. — Дурацкие пластмасски сейчас задушат меня! — прошептала с наигранной драматичностью, затем надула щёки и дурашливо скосила глаза, обвив руками торс своего друга. Парень-андроид из компании случайно поёрзал спиной о её затылок. — Ну, не лохматьте меня! — капризно пролепетала Мари, приложив ладошку ко взмокшему затылку. — Ой, простите, пожалуйста, мисс, — излишне учтивым тоном извинился незнакомец. Мари брезгливо повела плечом и крепко прижалась скулой к груди своего друга, ища в их близости спасение от суеты и тесноты. «Тук-тук, тук-тук», — тихо стала напевать себе под нос механическую песню тириумного насоса. Коннор бросил нервный взгляд на потолок, дотошно изучая траекторию полёта мухи, пока под пластиковым корпусом сходили с ума электрические искры страха. Страха, что она узнает в биении его сердца фальшь. Искусственность. — Кошмар! — Она увидела своё отражение в стеклянных дверях. — У меня теперь «петухи» торчат! — Какие ещё «петухи»? — Коннор ласково засмеялся, убирая ей за уши выбившиеся из причёски пряди. — Да вот же! — Мари взлохматила себя обратно и принялась расплетать обе косы. Каскад пушащихся волос мерзко облепил вспотевшие плечи и шею. — Ну, и каков теперь план, лохматое чудовище? — В тёмно-медовой радужке блеснула весёлая мягкость. — Вот я дура... Жарко так теперь. Наконец двери протянули спасительные объятия желающим выйти на остановке рядом с торговым центром, и автобус выплюнул большую часть пассажиров на улицу. Мари громко вздохнула с показным облегчением, ловя ртом свежий воздух. Раскалённый салон понемногу начал остывать. — Иди-ка сюда и замри. Коннор развернул любимое лохматое чудовище спиной к себе и заботливо расчесал пальцами спутанные светлые пряди. Энергичные слаженные движения пальцев сплетали из тонких шелковистых нитей волос чудесный узор. Машинная точность. Дружеское тепло. — Это что, колосок?! — счастливо взвизгнула она, ощупывая макушку. — Так, не балуйся, а то испортишь мой шедевр! Посмотришь, когда закончу. — Колосок! Колосок! — напевала Мари, нарочно качая головой, чтобы позлить его. — Я знаю, что колосок. «Да, вот так, замри: твоя дурацкая пластмасска хочет прикоснуться к тебе...» — В груди сгустился электрический страх. Коннор испытывал себя, рисковал нелепо раскрыться. И ничего не мог сделать с неутолимым желанием быть с ней самим собой. Отбросить осточертевшую ложь и чувство вины. Хотя бы раз. Хотя бы украдкой. Бионическая кожа кисти плавно деактивировалась, обнажив белый гибкий пластик. Коннор вдохнул поглубже бесполезного, ненужного воздуха и легонько опустил руку на маленькое покатое плечо, нежно обвёл окружность и остановился, едва касаясь кожи подушечкой среднего пальца. — Всё уже? — Она внезапно обернулась, зажмурив один глаз, и её рот растянулся в хулиганской улыбочке. Мари не успела заметить, как Коннор пугливо и своевременно активировал кожу обратно. Но заметила, как с его лица сошёл оживлённый задор, сменившись непонятной ей тоской. — Ты чего такой грустный? — Тебе кажется. Просто духота разморила... Она и забыла, что хотела полюбоваться причёской в отражении окон: всё с беспокойством вглядывалась в лживое лицо своего ангела, не понимая, почему он не хочет делиться с ней своими печалями. Хмыкнула и покачнулась, шлёпнувшись спиной о его живот. Затем ещё раз. И ещё. Захихикала и стала ударяться сильнее, пока Коннор не блокировал очередную «атаку», обхватив Мари обеими руками и тесно прижав к себе. Затем легко и весело поцеловал её в висок. Наверное, тот день пах её малиновыми жевательными конфетами, кондиционером для белья, пропитавшим его белую рубашку, горечью отцветающих пушистых одуванчиков (как она смеялась, носясь вдоль тропы в парке, сдувая с них дымчатые головки!). Вне всякого сомнения, теперь Коннор мог бы и выдумать себе эту странную помесь гадких выхлопов и сладкой свежести. Но ему всё равно не узнать, как пах тот самый день. Потому что каждый новый день пахнет по-своему, уверяла его Мари… ― Мистер Андерсон? Вы слушаете? ― безликое эхо чужого голоса выдернуло его назад. Дорожка летнего парка, облитая солнечным светом, растаяла, и Коннор с тоской оглядел блёклое помещение. ― Я здесь, честное слово. Уход в спящий режим мне больше не доступен, ― отшутился, бесцветно улыбнувшись. ― Вам мешает жить физическая боль? ― Совру, если скажу, что не мешает. Боль довольно скверный индикатор неисправности: диагностика системы куда надёжнее. ― Коннор ослабил галстук, нервно пригладил бровь. ― Я даже не смогу подобрать внятных сравнений, чтобы описать моё первое знакомство с этим чувством. Для, того, кто прежде не ощущал ничего, боль ― это прижизненный ад... Сквозь гудение ламп и шум микрофона в его уши ворвался собственный крик. На его лицо вновь лилась кипящая лава нестерпимого нечто ― без оболочки и без формы. Нечто завладело каждой клеткой, каждой мыслью, росло и множилось, поглощая целиком и уничтожая. Словно вчера он лежал на операционном столе в лаборатории Майкла ― разобранный на куски и собранный вновь из боли и ужаса. Ребёнок микросхем, проводов и алгоритмов, приговорённый к страданиям, о которых грезил в бессчётных цифровых снах. ― Но всё же это была неизбежная жертва. В некотором смысле это вроде как деградация, ведь человечество прикладывает столько усилий, чтобы минимизировать боль, сопровождающую всё его существование… Хотя боль многому научила меня. Сделала острее сострадание. ― Судя по всему, этот опыт просто невероятен. И он так полезен в условиях новой эпохи, когда мы изо всех сил наводим мосты между людьми и пробудившимися андроидами. ― Вы сейчас очень верно подметили, ― подключился Майкл. ― Когда я думаю о разрушительной стороне человеческой натуры ― о жестокости друг к другу, животным и потребительском использовании ресурсов планеты ― понимаю, что нам есть чему поучиться у машин, в которых запрограммировано бережное отношение к природе. И теперь у Коннора есть уникальная возможность взглянуть на мир глазами обеих сторон. ― Так выходит, с помощью столь революционной технологии мы можем всех девиантов сделать нормальными? ― прозвучало из конца зала. ― Уверен, большинство девиантов и так считает себя нормальными… ― Коннор немного смутился. ― Не нормальным себя считал конкретно я. Присутствующие в зале андроиды одарили молчаливым презрением выступившего журналиста. Атмосфера заметно накалилась. Отовсюду тянулись руки, раздавались выкрики, что мгновенно перемешивались в один непонятный гомон. Пока один из них не прозвучал громче остальных: ― Мистер Андерсон, вам нравится секс? Коннор почувствовал, как мурашки пронеслись не только по спине, но и по всем внутренностям разом. Внезапная бестактность была частым явлением на службе: во время допроса преступники нередко пытались перехватить инициативу и застать его врасплох оскорблениями или непристойными вопросами, но он стойко держал удар. Эта бестактность была совсем другой ― публичной, глупой, невинной. Под канонаду зашедшегося сердца и пульсацию крови на щеках он снисходительно улыбнулся в ответ: ― А вам? В толпе прокатился хохот, и Коннор расслабленно выдохнул. Наконец руку поднял один из девиантов. ― Зачем вам диод? Он до сих пор выполняет какую-то функцию? ― Из практических ― никакую. Это было… сентиментальное желание. Он просто держит мою связь с прошлым. Напоминает о том, кто я такой на самом деле. ― Обращаюсь к Майклу Грейсу! Скажите, в ближайшее время мы ещё увидим модифицированного вашими усилиями андроида? ― Как я уже говорил, вопрос о повторных операциях остаётся открытым. Наш метод был экспериментальным, и его успех во многом состоялся из-за силы воли самого Коннора и ряда случайностей. Мой друг осознанно пошёл на риск, даже вопреки моим опасениям. Я бы не хотел вновь подвергать опасности чью-то жизнь. Наша разработка нуждается в дальнейшем детальном изучении и составлении программы, прежде чем я решусь заявить, что «готов оживить всех желающих». ― Обвёл взглядом присутствующих, затем посмотрел на дисплей своего телефона. ― На сегодня всё. Спасибо участникам. Поднялся гул. Майкл дёрнул Коннора за рукав и кивнул в сторону выхода. Голодные журналисты провожали их до автомобиля, желая ухватить хотя бы ещё кусочек сенсации. К счастью, их муравьиные фигурки и стены здания постепенно уменьшались и в итоге скрылись за первым поворотом. В душе Коннора царили хаос и смятение. Хотелось, чтобы как можно скорее наступило завтра, вернулась полицейская рутина вместе с дурацкими шутками Гэвина, над которыми смеётся он один, ворчание Хэнка и уютные вечера дома перед телевизором в компании Сумо. Поздним вечером вышел прогуляться в одиночестве. Голова гудела от несмолкающих мыслей, навалилась гадкая усталость, и хотелось поскорее избавиться стресса, забравшего в пакостные ручонки весь этот день. Город притих, задремал, притворившись, что забыл о существовании людей. Коннор сунул поглубже руки в карманы пальто и задумчиво глядел под ноги, пиная грязные кленовые листья и наступая во все подряд лужи. Чем дальше уводила дорога, тем крепче становилось в нём чувство безопасности: мир узнал его тайну, но всё словно осталось прежним. Вышел к веренице магазинов и побрёл в сторону бара «Демон перекрёстка», который недавно открыл для себя. Коннор предпочитал ходить туда один, чтобы побыть наедине с мыслями и поглазеть на посетителей, выдумывая им историю жизни и обстоятельства, что привели их в это место. Едва ускорив шаг, он остановился, приметив на противоположной стороне проезжей части Мари. Обхватив себя за плечи, она стояла напротив источающей стерильное белое свечение витрины «Киберлайф». Ему бы уйти. Продолжить путь навстречу ещё одному десятку вымышленных судеб, забыться в облаке дыма чьей-то недокуренной сигареты, брошенной в переполненной липкой пепельнице. Выпить порцию-другую бурбона и заснуть в такси по дороге домой. Ему бы уйти… Стоял не шелохнувшись, неотрывно глядя на свою любовь, и вместо чужих жизней воображал, чем она занималась при свете дня, прежде чем оказалась здесь. Коннор позволил себе роскошь представить, что в этот миг она вспоминает о нём: зачем бы ещё ей изучать витрину с наборами биокомпонентов? Мари наверняка смотрела сегодня пресс-конференцию, и её думы поглотили размышления о прежних страхах и сомнениях, об их совместном будущем. Он поймал себя на мысли, что её волосы стали заметно длиннее с лета. Рокот мотоциклетного двигателя отвлёк его, и Коннор заострил внимание на проезжавшем. Вдруг мотоцикл резко затормозил у тротуара, где стояла Мари, и водитель, сняв шлем, молодцевато крикнул ей: «Доброй ночи, малышка!» Вздрогнув, она обернулась и изумлённо уставилась на незнакомца. Затем медленно приблизилась, и он протянул ей руку. Ответив на его страстное рукопожатие, Мари издала удивлённую усмешку и кокетливо склонила голову к плечу: «Здравствуй, Марсель».       Волнения прогнали сон, и поздняя прогулка виделась единственным лекарством для души. Мари скучала по Коннору и, вопреки здравому смыслу, ждала, что он вновь появится на её пороге, охваченный безрассудным порывом. «Какая глупость! Я же не собираюсь устраивать ему эмоциональные качели? Так нельзя, ― пыталась отрезвить себя. ― До чего нелепо: теперь, когда он так сдержан и спокоен в моём присутствии, я хочу его лишь сильнее…» Неделю назад она приходила к отцу в участок и знала, что Коннор тоже будет там. Тело опутала дрожь томления, когда Мари входила в здание Департамента и воображала, как он будет пытаться прикоснуться к ней или захочет поцеловать где-нибудь в укромном уголке. Взяла с собой кофе из его любимой кофейни ― желание позаботиться, вошедшее в привычку с детства. Приметила своего милого друга ещё издалека: склонился над своим столом, изучая папку с фотоматериалами расследования. Его увлечённость работой всегда бередила ей нервы. Часто задышав, уверенно приблизилась, но все её фантазии вмиг раскрошились о его терпеливый взгляд и мимолётную ласковую улыбку. И, как медленно ни пыталась Мари поставить стаканчик на стол, давая Коннору простор для манёвра, чтобы дотронуться до её руки, он этого не сделал. Тепло поблагодарив за кофе, вернулся к делам. А сегодня ночное дыхание едва родившегося октября принесло к её ногам вместе с опавшими листьями призрак канадского лета. С тех пор, как уехала, Мари не ответила ни на один его звонок, игнорировала все сообщения, но в эту минуту в её груди затеплело противоречивое чувство ― ей было приятно увидеть его лицо. Его до невозможности красивое лицо. И блистательную улыбку мерзавца. ― Ходишь где-то в этом городе, а я никак не могу найти тебя — назойливая головная боль. Рад, что она закончилась. ― Марсель достал смятую пачку крепких сигарет и зажал одну губами. ― Блядь, зажигалку дома оставил!.. ― С досадой похлопал себя по нагрудным карманам кожанки. ― Вот, держи. ― Мари участливо поднесла к его лицу колыхающийся огонёк. Марсель с блаженством затянулся, запрокинув голову, и сощурился от лезущего в глаза дыма. Мысленно благодарил чёрную высокую неизвестность с подрагивающими точками звёзд и подбирал в уме нужные слова. «Его серо-голубые глаза похожи на эти звёзды, ― думала Мари, изучая лицо напротив. ― Такие же прекрасные, холодные, с мечущимися искорками в черноте зрачков». — Забавно, что не мог найти. Мы учимся в одном здании. — Я и пытался, да ты всё равно неуловимая. К тому же я примерный студентик, ты знаешь. — Он театрально приложил ладони к груди. — Мне некогда за барышнями бегать. — И широко улыбнулся в ответ на её заразительный светлый смех. — Как ты? — спросила со всей искренностью. ― Неплохо. Местами даже супер. Через год стану бакалавром. Не верится, что на носу выпускной. — Марсель снова мечтательно посмотрел на небо, а затем сфокусировался на притихшей Мари. — Волосы длиннее стали. ― Он указал кончиком сигареты на её пряди. ― Агась, надо бы подстричься. ― А мне нравится. ― Папе тоже. Поэтому я так и ненавижу длинные. ― Предки умеют иногда подговнить хорошую вещь. В привычной манере не сводил с неё пронзительного прямого взгляда и делал глубокие затяжки. ― Чего свалила-то, не попрощавшись? ― В его голосе что-то притаилось. Что-то прежде незнакомое. ― А был смысл прощаться? ― Она пожала плечами и тоже закурила. ― Мы всё-таки были близки. ― Мы не были близки, Марсель, мы просто спали, ― сухо произнесла Мари, глядя на мелкую лужу под ногами, в которой отражался её рот, да мелькала тлеющая сигарета. ― О близости ты знаешь столько же, сколько я о высшей математике. ― Ауч... Как жестоко. ― Он сделал шутливую гримасу. ― Но тут согласен, бойфренд из меня такой себе. Хотя знаешь, с тобой я иногда думал, что, типа, всё могло бы быть по-другому… Да и ты, уверен, понимала это не хуже меня. В твоих глазах всегда что-то было… ― Ты меня путаешь с кем-то из своих девиц. ― Она скептично улыбнулась, хмуря лоб. ― Не, я, конечно, часто в девках путаюсь, но сейчас говорю предельно искренне. ― Он сделал последнюю затяжку, затем достал жестяной футляр, куда складывал окурки, и вдавил в пепельную горстку ещё один сигаретный труп. С противоположной стороны дороги переместилась высокая стройная тень и остановилась сзади, чуть поодаль; Мари уловила её боковым зрением, но не обернулась, поскольку совершенно не интересовалась происходящим вокруг. ― Я выгляжу смешно? ― В голосе Марселя впервые звучала растерянность, сквозила мягкость, расталкивая локтями напыщенность. ― Думаешь, всё было безнадёжно, и мы только для потрахаться друг другу подходим? ― Да мне вообще в этом мире мало кто подходит. ― Она потушила в его футляре окурок. ― Дело даже не в тебе… Вообще ни в ком, с кем я была, кроме… ― Мари выдохнула и спрятала кисти рук в рукавах пальто. ― Просто я ужасная. Вся какая-то нелепая, поспешная, запутанная. И ещё мне в детстве вкус на мужиков «испортил», ― улыбнулась, сделав пальцами кавычки, ― один человек. Это неправильно и, наверное, не совсем здоро́во, но по мере взросления я всё больше понимала, что никто в моих глазах до него не дотягивает. ― Некоторые детские идеалы следует добить. Запинать ногами к чертям собачьим. Потому что все эти папины лучшие друзья, умницы-кузены, которые по существу даже не мужчины, а идеализированный образ ― пустое и бессмысленное искажение действительности. Некий такой совершенный кастрат, который не вторгнется в тебя, в твои личные границы, не заставит бороться с эгоизмом. Потому что он живёт свою жизнь, а ты свою. Ваше пересечение ― милые мгновения под флёром розовых очков, за которыми ты не можешь видеть их личных проблем и недостатков. ― Ты всё верно говоришь. Я бы лучше не выразилась. ― Марсель впервые услышал, как она соглашается с ним, уступает, не вредничает из принципа. ― Но это было не совсем то. Возможно, отчасти, но не по существу. Он не относился ко мне так, словно я неразумный ребёнок. Мы дружили почти как ровесники. ― Хах, я понял. Ты ведь про Коннора? Который «постарше». ― Он выразительно ухмыльнулся, достав ещё сигарету. Затем нахально залез в один из карманов Мари и вытащил зажигалку, чтобы прикурить. ― Коннор «Убийца оргазмов». ― Саркастично хмыкнул, выпустив густой клубок дыма. ― Ну, не моих уж точно. ― Мари растерянно свела брови домиком. ― Действительно. ― Марсель насмешливо опустил уголки губ. ― Это же не я орал его имя в постели что было сил. ― Господи, чего ты сейчас добиваешься? ― Сам не пойму. Просто… Поехали ко мне? ― Он с надеждой взял её за руку. ― Не стоит. ― Мари деликатно высвободилась и поёжилась. ― Да брось ты ломаться! Было же круто, помнишь? ― Было ничего. ― Ничего? И это всё, что ты скажешь про наш обалденный канадский секс? ― Теперь бывает и лучше. ― Она сладко усмехнулась, не отдавая себе отчёта в том, что это могло ранить его. ― Умеешь же ты иногда яйца выкручивать, особенно не напрягаясь. ― В моём актуальном списке приоритетов твои яйца примерно здесь. ― Мари нагнулась и показала ладонью планку в дюйме от асфальта. ― И всё-таки я серьёзно. Мне плевать, если у тебя там какой-то новый «мальчик-тренажёр», с которым, типа, бывает и лучше. Просто хочешь позлить меня: всегда так делаешь. Но это даже заводит, когда ты включаешь сучку и не сдаёшься мне легко. Мари сделалось неловко из-за того, что его настойчивые уговоры ей льстили. Когда-то наглость Марселя возбуждала остро, пламенно, как зажжённая спичка. Спичка, что потухала столь же быстро. Мари хорошо помнила её яркий трепещущий свет. Но этого было недостаточно, чтобы спонтанная ностальгия о бурных деньках в чужой стране завладела её мыслями. «Он позабытое наваждение из прошлого. Мне просто забавно, что Марсель хочет меня. Чёртово потешенное самолюбие, помноженное на нереализованное желание к тому, с кем бы действительно стоило провести эту ночь…» ― Мы больше не в Канаде. И я не развлекаюсь тем, что хочу тебя побесить. ― Жаль. Хотел бы я всё ещё быть там. Когда мы тусовались в ночь перед занятиями, спорили об экологии, ходили пострелять в наш любимый старенький тир, много трахались, а утром я подвозил тебя на мотоцикле до школы. И, конечно, между делом воевал с соседками по общаге, которые называли тебя шлюхой и распускали сплетни, что ты спишь с другими. ― О да, терпеть не могла этих дур с твоего курса! Помнишь, я испекла для них печенье и угощала, приговаривая, какие они тут все классные? Во у них рожи были! ― Такое хрен забудешь! ― Он громко захохотал, впадая в грёзы о былом. ― Было здорово. Я рада, что ты однажды случился со мной. ― Однажды случился… ― монотонно повторил вынесенный ему приговор. Он вновь взял её за руку, но на сей раз сжал крепче, чтобы не высвободилась. ― Может, всё-таки передумаешь? Ты сегодня особенно хороша. Клянусь богом, ещё немного и у меня встанет. На мотоцикле будет неудобно вот так гонять. ― Надеюсь, доберёшься до дома без происшествий. Приятно было повидаться. — Уже домой собралась? Какая скукотища. Вся ночь впереди!.. Ладно, давай так: выпей со мной в баре, здесь неподалёку. Если в итоге не передумаешь, сегодня я отстану, идёт? — Только чтобы ты отстал. — Утром ещё спасибо мне скажешь! — Прибереги этот напыщенный похотливый бред для кого-то понаивнее. — Она стукнула кулачком его в плечо. Марсель установил электронный кодовый замок на мотоцикле и отправился вместе со своей спутницей пешком. Город больше не спал. Сзади медленно приближалось весёлое пение девичьих голосов. Мари уловила сбоку дрожь высокой тени и слабое жёлтое мерцание. Обернулась на долю секунды и увидела, как прямо на них с Марселем двигались вприпрыжку пятеро девушек, напевая «с днём рождения тебя, Сара». — Упс! — Она посторонилась и тут же почувствовала, как вокруг её талии сомкнулись сильные руки. — Нам туда, — скомандовал Марсель, развернув Мари в нужном направлении. — «Демон перекрёстка» отличный бар, тебе понравится: деревянные стойки, стилизованные под середину двадцатого века, интимная неоновая подсветка, а по выходным играют джаз и блюз. Уверен, в глубине души ты хочешь пойти со мной, иначе ответила бы отказом. — В этом-то вся проблема между нами, Марсель: ты постоянно думаешь, будто знаешь о моих желаниях лучше, чем я сама. — А разве это не так? В тебе слишком много неопределённости. Ты нуждаешься в сильном человеке, который будет расшифровывать твои недомолвки и противоречия. Мари взглянула на Марселя с весёлой снисходительность и ничего не ответила, поджала губы и принялась разглядывать метаморфозы тёмных переулков. Ей не хотелось ничего доказывать ему, впустую выяснять отношения. В конце концов, так ли важно, что о ней думает какой-то там он? Ей всего лишь одиноко и хочется маленького ночного приключения без последствий. Да, пожалуй, странновато топать в незнакомое место и пить там с бывшим любовником, но в её жизни случались и куда более странные вещи. Бар предстал в точности таким, как Марсель его описал, и Мари с удовольствием отдалась чарующей атмосфере неонуара. Зал был переполнен, не нашлось ни одного свободного столика, поэтому пришлось сесть за стойкой. Владелец заведения оказался приятелем Марселя: он не уточнил у спутницы своего друга, исполнилось ли ей двадцать один, зато сделал щедрую скидку на алкоголь. Высокая тень с мерцающим огоньком перешагнула порог бара и на мгновение застыла. Мари обернулась ― бамс! сердце занялось как бешеное: прямо на неё плыл любимый силуэт. Расположился слева и заказал себе бурбон. ― Доброй ночи, Мари. ― Коннор, ― удивлённо прошептала она, уставившись на него. ― Он? Серьёзно? ― Марсель изумлённо вскинул брови, приковав всё своё внимание к диоду. ― Ах да, мы не знакомы… Хотя, вижу, вы наслышаны обо мне. ― Он протянул руку, и в этом жесте Марсель уловил скрытую насмешку, пусть уверял себя не спешить с выводами. Однако рукопожатием не ответил. ― Я представлял себе нечто иное. ― Марсель презрительно ощерился. ― Что ж, печально разочаровывать парня, до которого мне нет дела. ― Коннор простодушно покачал головой и отпил из своего стакана. Мари тихонько шикнула на него и незаметно ущипнула за ногу. ― Ай, ― отозвался с фальшивой невозмутимостью. ― Поболтаем в другой раз? ― попыталась снизить возросший накал Мари, обратившись к Коннору. ― Я сейчас немножко занята со старым знакомым. Она поняла по его взгляду, что он слышал тот разговор на улице, и жутко смутилась. Высокая тень с мерцающим огоньком… Какой же рассеянной идиоткой нужно быть, чтобы не заострить на этом внимания! ― А чего же в другой раз? ― завёлся Марсель, прикончив свою порцию джин-тоника. ― Мне хочется узнать побольше о твоём лучшем друге. Хотя это так странно, что он робот, ты ведь ненавидишь их… ― Очевидно, не столь уж сильно, раз мы до сих пор, эм… друзья. ― В улыбке Коннора проступила наигранная приторность. «Господи, этого мне ещё не хватало!» ― сокрушалась в мыслях Мари и почувствовала, как щёки начинают гореть от неловкости. ― Чувак, кстати, не моё дело, но я не могу не спросить: нахера ты бухаешь? Я не знаток андроидской физиологии, но, по-моему, смысла для тебя в этом столько же, сколько в разглядывании голых девок. ― У меня было не так уж много голых девок. ― Коннор поставил стакан и задумчиво поглядел на заляпанную стойку. ― Так что, наверное, моё мнение не такое экспертное, как твоё, но я ни за что не назвал бы те минуты разглядывания бессмысленными. А бухаю я по той же причине, что и все в этом месте. ― Хм, вот так поворот. Большей глупости в жизни не слышал. ― Он уже не стеснялся открытой насмешки. ― Может, хватит? ― рассерженно процедила Мари. ― Ты слышал её, лучший друг? Она хочет, чтобы ты ушёл. Между прочим, у меня большие планы на эту ночь, так что ты здесь лишний. ― Большие планы? ― Коннор сделал вид, что не понял, о чём речь. ― Ну, знаешь, люди не машины и иногда спят друг с другом, то да сё. ― Марсель лихо присвистнул и закурил. ― А твоя подруга мне давно нравится, да и штучка она горячая. Обнимашки после секса, правда, не любит, но да похер, если честно: я тоже не особо сентиментален. ― Какая досада. Это она-то не любит обнимашки? Мы точно об одном и том же человеке говорим? Просто моя Мари не отцепится, пока не придушит в объятиях, ― Коннор понизил голос, вперив в собеседника неподвижный взгляд. От злости Марсель так крепко впился пальцами в стакан, что костяшки побелели. Он пытался понять, что за игру с ним ведёт этот робот, и в его голове понемногу начинали проясняться множество вещей и слов Мари, которых он когда-то не понимал. Ему хотелось, чтобы Коннор был лишним. Но в сердце вползало гадкое чувство, что единственный лишний здесь он. «Не понимаю её совершенно! Как она может испытывать подобные чувства к куску пластмассы, в котором всё сплошь имитация и никаких телесных желаний? Не знаю, что между ними, но она пошла со мной сюда из-за него. Она и кричала подо мной из-за него. Во всём всегда его незримое присутствие. Не хочу этой долбаной групповушки. Хочу, чтобы она пошла со мной из-за меня. Неужели я должен сейчас уйти, чтобы выиграть потом?..» ― Теперь многое стало понятно. ― Его безумный пыл остыл. Марсель потушил сигарету в пепельнице, подумал пару секунд и встал из-за стойки, затем поцеловал Мари в щёку, приобняв за плечо. ― Доброй ночи, малышка, и прости, если я вёл себя как мудак. ― Доброй ночи, Марсель, ― произнесла она будто бы с облегчением. Ему не хотелось думать, что из-за того, что он наконец-то оставит их вдвоём. Как только он скрылся за дверями бара, Мари тяжело выдохнула и отпила из стакана Коннора. ― Ну, как, понравилось? — Мари взглянула на него с любопытством. ― Мериться членами? Довольно бессмысленная и грубая забава. Но в общем да, неплохое развлечение. ― Он улыбнулся с задоринкой. ― Я никогда не отбивал тебя ни у кого такими сомнительными методами, поэтому ощущаю привкус новизны. Мари улыбнулась ему в ответ и неосознанно схватилась за свою золотую подвеску, принявшись покачивать её из стороны в сторону. Коннор с радостным волнением разглядывал движения её рук: «Обрывок моего имени всё ещё покоится на её груди, стережёт биение сердца». — Я так понимаю, Марсель — это тот самый «никто»? — Он не важен. И никогда не был. Мне хотелось жить дальше и вновь почувствовать себя нужной, потому что наше прощание меня уничтожило. — Я понимаю. — Он с сочувствием кивнул ей, предпринимая попытку за попыткой справиться с уколами ревности. Мари допила коктейль и вытерла рот салфеткой. Затем достала из сумки маленькое круглое зеркальце и помаду. Пытаясь поймать приемлемое освещение, стала крутиться по сторонам, недовольно цокая. Коннор деликатно забрал у Мари помаду, подвинулся ближе и приподнял согнутым указательным пальцем её подбородок. Плавными движениями стал наносить аккуратные алые мазки, внимательно следя за контуром. По коже Мари пробежала волна мурашек, в груди растекалось упоительное тепло и устремлялось вниз. Поджала пальцы ног, крепче смежила веки, глубоко втягивая воздух. Память украдкой вернула её в далёкое знойное лето, в тишину опустевшего автобуса, прямиком в заботливые руки любимого друга, заплетающего косы своей мелкой капризной обезьянке. ― Готово. Вроде ничего. ― Весьма, ― похвалила его старания, глядя в зеркальце. ― Могу я проводить тебя до дома? ― Я на такси. Но можем поехать вместе. ― Не откажусь, и так вижу тебя раз в сто лет. ― Хорошо, давай посидим у тебя часик-два: не стану врать, что не соскучилась. Поболтаем и поеду домой, идёт? ― Спрашиваешь ещё! Такси долго не ехало: субботняя ночь была ожидаемо перегружена заказами. Поднялся промозглый ветер, устлав подсыхающие лужи рябью. Под чёрным безоблачным небом, на виду у гаснущих окон домов, Коннор с нежностью прижимал к своему лицу ладони Мари и согревал дыханием её озябшие пальцы.