В чём измеряется нежность?

Вошли тихо-тихо. Аккуратно развесили в прихожей верхнюю одежду, прислушиваясь, не проснулся ли Хэнк. Гибким движением обогнув диван и столик, Мари включила напольную лампу в углу, рядом с проигрывателем пластинок, и ровный мутный свет пролетел через всю комнату. Обернувшись, залюбовалась своим милым другом: в чёрных водолазке и брюках, подчёркивающих подтянутую фигуру, сильный, расправивший плечи ― он казался притягательным и чужим. Словно и прикоснуться нельзя. Мари тотчас захотелось всучить ему домашние треники и толстовку, лишь бы это зудящее чувство отчуждённости оставило её. Раньше Коннор не заботился о том, чтобы выглядеть стильно или привлекательно, а в его шкафу ютились рубашки и джинсы одинакового кроя, только расцветки отличались; да и все они не проживали долгую жизнь, ловя на службе дырки от пуль и падений. Плавно пересёк гостиную и обратил к ней ласковый заворожённый взгляд ― родной и обволакивающий: этот красивый чужой человек не мог смотреть глазами её Коннора. Мари ревновала его к пустоте. К расстоянию между ними. К этим проклятым модным вещам, к одиночеству и ненавидела свою показную серьёзность. Беззаботно шагнул в её сторону и оберегающе сжал в тёплых-претёплых ладонях тонкие закоченевшие пальцы: ― Лапы всё ещё ледяные, ― заметил он и заботливо приложил её руки к своим губам. ― Хочешь горячего чая? Она была готова разрыдаться на месте. «Какие только глупости не выдумаешь в темноте!.. Зато он и вовсе не чужой больше». Мари энергично кивнула пару раз, хлопая ресницами в надежде не выдать подступивших нелепых слёз. Коннор включил свет на кухне и принялся осматривать настенные шкафчики. Ночь наблюдала за ним из пары маленьких окон, качала дыханием куцые ветви деревьев. «Даже ночь хочет забрать его у меня…» Взяв из пальто пачку сигарет и зажигалку, Мари вошла следом и села на одну из столешниц. Весело забурлил электрический чайник, воздух наполнился паром. В пальцах начало приятно покалывать: тепло расползалось по коже. ― Это что, розмарин и ягоды? ― Мари с любопытством захлопала глазами и по-детски вытянула шею, заглядывая в большую кружку. ― Интересно. И пахнет здорово! ― Ну, разумеется, я решил повыпендриваться! Это же чай для моей любимой девушки. ― Вот ты сволочь! Понимаешь хоть, как трогательно это звучит? «Для моей любимой девушки»… ― Я всё подстроил, будь уверена. ― Агась. Мало того, что повёл себя в баре как бестактный осёл, так ещё и победу свою решил отпраздновать. Молчал. Лишь хитро улыбнулся и вручил ей кружку. Мари с упоением вдохнула свежий пряный аромат, сделала торопливый глоток и поставила чай рядышком, чтобы дать ингредиентам как следует настояться. Коннор наполнил миски Сумо кормом и свежей водой, убрал со стола оставленную Хэнком посуду. Мари от безделья уже вовсю дымила сигаретой, стряхивая невесомый пепел в раковину и мыча под нос старую джазовую мелодию, которую она в детстве услышала на пластинке Андерсона. ― Хочешь попробовать? ― Она флегматично протянула зажатую между пальцами сигарету и между делом суетливо выдернула из блузки свалявшийся комочек пыли. ― Какая гадость!.. ― Он театрально хмыкнул и вздёрнул брови. ― Ладно, давай. ― Простодушно пожал плечами и зажал в уголке губ предложенную сигарету. С весельем и некоторым беспокойством Мари наблюдала за выражением лица Коннора, за плавной струйкой дыма, превращающейся в узорчатые клубки, что перекатывались по его коже. Он несколько раз оценивающе хмурился, но мужественно не закашлялся, то и дело задорно ухмыляясь ей. ― Ты бы себя видел! ― Мари рассмеялась, склонив голову к плечу, и продолжила зачитывающим тоном: ― Двадцатые годы прошлого века, детектив Коннор Андерсон вышел на перекур, измотанный странным и запутанным делом. Прямо к нему приближается роковая красотка Мария Эванс ― жена убитого. На самом деле, именно она и порешила богатого муженька, чтобы получить в наследство его деньжата, но что-то пошло не так, и, вопреки своим коварным планам, она влюбляется в обаятельного детектива и соблазняет его. ― Какая очаровательная бульварная пошлятина. ― Вернув сигарету, Коннор нежно улыбнулся и посмотрел ей в глаза. ― Агась. ― Она скрестила сзади на его шее руки. ― И чем пошлее и бульварнее, тем лучше! Умоляюще и собственнически Коннор скользнул ладонями по талии Мари ― вверх-вниз, нарочно касаясь её груди, не пряча собственных намерений. Мари спокойно докуривала сигарету, не отталкивая его. Словно так и надо. «Да, так мне и надо…» ― прильнула теснее, прижалась щекой к его щеке, вминая окурок в край раковины. Мягко отстранившись, Коннор вернулся в гостиную и сел на диван. В его сдержанности томилась мучительная фальшь, привычка быть деликатным. Предметы отбросили на него хромые тени, пронёсшийся мимо дома автомобиль подмигнул отсветом фар на стене. Преодолев мучительное расстояние, Мари опустилась подле. ― Мне должно быть стыдно: я так и не спросила, как ты… после сегодняшнего. Журналисты задали кучу неудобных вопросов, но ты держался молодцом. ― Она глотнула чая из принесённой с собой кружки. ― Так и знал, что ты смотрела. Честно говоря, это было ужасно, но я рад, что чёртова конференция позади. Сейчас меня куда больше волнует затянувшееся расследование. ― Да, папа рассказывал, что те убийства андроидов отдали вам с Гэвином. ― Знаешь, это дело всё чаще возвращает меня к прошлому. Заставляет переоценивать прежние события и чувства… Иногда замираю на пороге места преступления, и кажется, что полчаса назад я впервые забрал Хэнка из бара Джимми, предварительно пролив из его стакана виски, как последняя скотина. ― Коннор тепло и печально рассмеялся. ― Боже! ― Прикрыв пальцами рот, Мари захохотала, как девчонка. ― Ты никогда не рассказывал мне, как вы познакомились! Отмахивался фразой «да на работе». А, оказывается, любил потрепать нашему старику нервы с самой первой встречи! ― Да он психовал от одного только моего вида невозмутимого всезнайки и сунул бы башкой в помойку при первой же возможности! Не переставая улыбаться, обвёл пальцем старое затёртое пятно колы на обивке дивана ― оно тоже хранило в себе один из давно минувших дней. ― Я в последнее время из-за Хэнка превращаюсь в параноика, ― заговорил он вдруг с грустью и беспокойством. ― Как только он делится, что у него что-то болит, когда устаёт быстрее обычного, у меня внутри всё сжимается от ужаса. Страшно представить, что однажды я потеряю его. Его ― дорогого друга, научившего меня состраданию и человечности, мою семью. И должен буду жить дальше… Мари отставила кружку на журнальный столик и обхватила ладонями его руки. Яснее, чем когда-либо прежде, она слышала в голосе Коннора страх перед смертью. ― Я понимаю твои чувства, ― проглотив ком в горле, произнесла она. ― Страх потерять родителей ― животный и всепоглощающий. В детстве он меня до исступления доводил на ровном месте. Пока не воплотился в жизнь… Просто цени каждую минуту рядом с ним, не забывай, чему Хэнк тебя научил. Это то, что ты сможешь ему дать. ― И Мари с удовлетворением разглядела в его глазах безмолвную благодарность. ― Да я теперь и сам каждый день приближаю собственную смерть. С одной стороны, это даже успокаивает, как бы бредово ни звучало… К тому же чувствовать взамен тепло и ласку твоих рук невообразимо приятно. ― Он погладил большим пальцем её кожу. ― Ведь всё, что я мог раньше, ― просто утопать в шторме нулей и единиц, не в силах справиться с перегревом системы. Вернувшийся к нему романтический настрой заставил Мари смущённо мотнуть головой и уставиться в пол. Отпустила его руки и повернулась боком, поджав колени к груди. Нелепая игра в благопристойность. Тихо откашлялась и стала постукивать ладонями по щекам, попеременно надувая их. ― Не знаю почему я кое-что вспомнила сейчас… Наверное, твои ностальгические речи так подействовали! Короче, в детстве мне жуть как не нравилось имя «Коннор». ― Правда? ― Он заинтересованно приложил кулак к подбородку. ― Ну, да. Оно казалось на слух каким-то угловатым, гавкающим, грубым. Коннор в моём детском понимании ― это такой матёрый мужик, прошедший какой-нибудь там Ирак или Афганистан. Или, например, боксёр с кривым носом и половиной выбитых зубов. И вообще, парня, которого я люблю, просто не могут звать Коннором! Это же абсурд!.. Но жизнь любит хорошую шутку: теперь от этого имени сердце замирает; все «уголки» разом смягчились. ― Ты и своё имя терпеть не можешь, так что мы идеальная пара с кошмарными именами! ― Болван! ― Она бросила в него декоративной подушкой. Весь следующий час они играли в приставку, как в былые времена: подкалывали друг друга, отпускали весёлые комментарии и каждые несколько минут замолкали и прислушивались, если начинали болтать чересчур громко. Мари протянула ноги поверх коленей Коннора вопреки тому, что так было неудобно играть, но ощущала себя вполне комфортно. Близился четвёртый час ночи, и впору было бы отправиться домой. Она не хотела уходить, но пресловутое стоящее над душой «надо» гнало её за порог. ― Домой уже пора. ― Мари поднялась с дивана и прошла к пальто за телефоном, чтобы вызвать такси. ― Ты ведь можешь остаться... ― уговаривал он и с надеждой взглянул ей вслед. ― Если хочешь. ― Я должна уехать, ― произнесла она, как молитву, и направилась в сторону кухни забрать пачку сигарет. ― Пожалуйста. ― Он хватался за зыбкую надежду. ― Иди ко мне… ― И протянул ей навстречу руки. Мари остановилась подле дивана и растерянно посмотрела на Коннора: «Распроклятое "иди ко мне"! ― металось загнанным зверьком в её мыслях. ― Каким-то непостижимым образом оно имеет над любящими безоговорочную власть. Иди ко мне ― так просто, так безыскусно ― и вот уже разум и тело тебе не принадлежат». Секунда-другая ― отложила телефон на журнальный столик, забралась на колени к Коннору и припала глубоким поцелуем к чуть раскрытым губам. Нетерпеливо всхлипнула, почувствовав, как его руки вожделенно сжали её зад, и стала энергично ёрзать по его паху. «Неправильно, рано, нельзя, нужно подумать, дать время», ― Мари разнесла бы к дьяволу все эти отговорки, имей они форму и оболочку! Принесла бы их на жертвенный алтарь обнажённого тела своего милого друга, выставила на посмешище перед лукавым «иди ко мне», утопила бы в реке Детройт! Пускай гниют в толще воды, пока она будет развратничать в стенах своего второго дома ― податливая, грязная и порочная, готовая на всё. До чего восхитительная, разнузданная продажа души! Долой грёбаную одёжду! Долой осточертевший стыд! «Да, так мне и надо!..» ― захлёбывался её рассудок, когда она скакала на нём, впиваясь влажными пальцами в плечи Коннора, и не осознавала, как их стоны превращались в крик. Наконец-то она снова чувствовала его внутри и воображала так много всего, что ещё могла бы сделать для него, но изголодавшееся тело скорее стремилось к разрядке. Мари ощущала в поцелуе плутоватую улыбку на губах Коннора, когда он шлёпал её по ягодицам, входя во вкус. Сквозь осенний холодный мрак к ним вернулось ускользающее лето и терпкие воспоминания о первой ночи вдвоём. Остаться бы в ней навсегда. «Давай, вот сейчас! Сейчас, сейчас!» ― пролепетала на выдохе, заметив непрекращающееся красное мерцание диода и чувствуя, что Коннор едва держит себя в руках ради неё. Припала подбородком к его лбу и, содрогаясь в блаженстве, отдавалась сладостному ощущению наполненности, пока он изливался в неё. ― Да, так мне и надо… ― удовлетворённо проскулила Мари. ― Так тебе и надо. Коннор поцеловал её в шею и погладил по спине. «Это была бы идеальная последняя ночь нашего мира», ― безрассудно подумалось ему. На облитые фонарным светом улицы обрушился ледяной дождь, бойко застучав по стёклам и кровле. Мысль о промозглом холоде снаружи сделала вдвойне приятной только что случившуюся согревающую близость. Шорох в коридоре, щелчок дверной ручки. Испуганно замерли и умолкли, вжавшись друг в друга. Пошатываясь и сонно откашливаясь, в кухню вошёл Хэнк. Налил себе воды из-под крана, осушил кружку непрерывным долгим глотком и поплёлся обратно, но на полпути продрал слипающиеся от света глаза. ― Твою-то мать! ― тихо выругался он и приложил к виску ладонь, поглядев в пол. ― О господи! ― стыдливо пискнула Мари и вся съёжилась, пока Коннор пытался хоть как-то прикрыть её подушкой. ― Уже ухожу, ребят, ― виновато отчеканил Андерсон и спешно зашагал в ванную комнату. Как только за ним закрылась дверь, оттуда раздался бурный, заливистый хохот. В половине одиннадцатого утра Мари собиралась домой и долго простояла на пороге в объятиях Коннора, вцепившись обезьяньими лапками в мягкую ткань его толстовки. Он не досаждал ей за завтраком вопросами о случившемся ночью, и отчего-то её это расстроило. Мари хотелось саму себя поколотить за то, что ожидала от Коннора того, чего настоятельно просила не делать. «Так больше нельзя. Сколько ещё я буду отталкивать его? До тех пор, пока не потеряю? Пусть мне и нужно было время, я с самого начала понимала, к чему в итоге приду». ― Знаю, у тебя много работы, ― жалобно заговорила она, сильнее прижимаясь щекой к его груди, ― а я не вылезаю из-за учебников, но, пожалуйста, приходи, когда захочешь. В любое время. Попьём кофе, поболтаем, побродим по нашим любимым местам, или, если тебе надоест слушать мой бубнёж, займёмся любовью. ― Мне по душе всё разом. ― Он издал тихий смешок и поцеловал её в лоб. ― Угу. ― Мари шмыгнула носом и утёрла подступившие слёзы о рукав толстовки. ― Значит, до скорой встречи, родная. ― Да. До скорой. ― Она сделала длинный выдох и направилась к подъехавшему такси. Как только Коннор остался один, тишина и умиротворение заполнили его до краёв, расцвели полуулыбкой в уголках рта. Взяв с журнального столика плеер Хэнка, лёг на диван, надел наушники и погрузился в жаркие грёзы о прошлой ночи. Через несколько минут из спальни вышли Хэнк и Сумо. Умывшись в ванной, Андерсон тихонько прошёлся до гостиной, волнуясь, что вновь мог появиться не вовремя. Не обнаружив в доме Мари, он огорчился, что так порядочно и не обменялся приветствиями, не считая вчерашней неловкости. Тихо подкравшись к потерявшему бдительность Коннору, с любопытством поглядел на дисплей своего плеера и одобрительно хмыкнул. ― У кого-то хорошее настроение, смотрю. ― О! ― Коннор резко стащил с головы наушники. ― Доброе утро! ― Опустил на пол стопы и с хитрецой улыбнулся. ― Я тут наконец по-настоящему распробовал одну песню из твоих любимых ― возвышенный и пылкий гимн подлинной мужской страсти, не меньше. ― Головы только не теряй, любовничек! ― Хэнк гоготнул и почесал затылок. ― У нас есть чего пожрать? А то готовить так неохота… ― Будто когда-нибудь бывают дни, когда тебе «охота». Вон, на столешнице стоит, у плиты. ― Супер. Нихера не надо делать ― прекрасное начало дня! Пока Хэнк с аппетитом уминал завтрак, кидая ласковые и весёлые реплики в сторону жующего корм Сумо, Коннор заваривал кофе. Ему было счастливо, что наконец-то у них совпали выходные, и можно было провести день в уютной семейной обстановке. ― Ты ночью так заржал в ванной, что аж стены сотрясались, ― оживлённо подтрунил Коннор, ставя перед Андерсоном кружку, над которой вился ароматный пар. ― Да чего-то вспомнил, как ты несколько лет назад на этом самом диване, где вчера поимел свою драгоценную Мари, заливал мне, что вы всегда будете только друзьями. ― И вправду… Хм, я тогда и представить не мог, что до этого может дойти. Это ты мыслил человеческими категориями и клише из массовой культуры, а я верил, что во мне напрочь отсутствует способность испытывать романтические чувства. ― Зато как приятно теперь с гордостью заявить «я же говорил».       Подъехав к дому, Мари заметила на противоположной стороне дороге миссис Джонс ― пожилую соседку со старческим маразмом, которая иногда выходила из дома босая, в одном только ночном платье. У Джонсов были временные финансовые трудности, и они не могли позволить себе сиделку или пансион для престарелых. Поэтому иногда по неосторожности упускали свою старушку из вида, и Мари прекрасно знала об этом, так как пару раз уже провожала беглянку домой. ― Миссис Джонс, здравствуйте! ― Она помахала рукой, подбегая к старухе. ― Опять решили погулять в одиночестве? ― Деликатно улыбнулась и жестом предложила взять себя под руку. ― Давайте-ка я отведу вас к дому, а то родные будут переживать: они вас очень любят. ― А? Мэри, это ты? Я собиралась в театр. ― Далековато пешком будет. Да и платье холодное для октября у вас. ― Какая ты красивая, Мэри. Глаз не отвести! Вот бы мы пошли вместе в театр, ― сокрушалась миссис Джонс, тряся лохматой седой головой. Как только они ступили на бетонную дорожку, ведущую к крыльцу, старушка вдруг остановилась, приоткрыв беззубый рот, и устремила мутный взор к небу, морщась, будто вот-вот сейчас разрыдается. Она высматривала не то птиц на проводах, не то самолёт в вышине, среди облаков. Затем вдруг взглянула в лицо Мари безумными глазами и пробормотала едва сдерживая слёзы: «Позови своего ангела ― и он не придёт. Приползёт лишь с рассветом, на раздробленных крыльях…» Внутри у Мари мгновенно похолодело, а в желудке гадко и склизко «заползали змеи». Она тревожно нахмурилась, но потом снисходительно улыбнулась и продолжила вести миссис Джонс к дому. ― У моего ангела и работы сейчас навалом, так что его действительно бессмысленно куда-то там звать. ― Мари издала добрый смешок. ― Позови, позови, ― шептала старуха, уставившись себе под ноги, ― и он не придёт… Ночью к Мари вернулись старые кошмары. Она лежала парализованная и раздетая в промозглом сыром подвале, а её стопы были обвиты липкой паутиной. С потолка свисала смердящая слизь, по углам раскиданы засохшие ветки и грязные листья. Пауки свили меж пальцев коконы, куда отложили свои яйца. Они неустанно ползали мохнатыми лапками по нежной коже, жрали плоть изнутри. Из дальнего коридора послышались грохот и шорох ― неугомонные шаги. Он был здесь. Он никогда не уходил. Он ищет её. И скоро найдёт. Сцапает, утащит во мглу, надругается, сожрёт! «Коннор! ― закричала изо всех сил, давясь слезами. ― Коннор!» Поднялась с влажной подушки и затряслась в рыданиях. Схватила с прикроватной тумбы телефон и набрала заветный номер. Бесконечные гудки. Ожидание. Ужас. И наконец-то любимый голос. ― Чего случилось? ― промямлил он в микрофон, зевая. ― Ты здесь? Как хорошо! Как хорошо, ― бормотала она, задыхаясь и утирая слёзы. ― Мари, ты плачешь? Что с тобой? ― Он вмиг оживился. ― Да ничего. Прости. Я дура такая. Просто хрень всякая снится опять, как в детстве. А у меня ж сразу рефлекс ― тебя искать. Хорошо хоть не помчала в трусах по улице, как идиотка, а то я умею, ― прогнусавила виновато Мари. ― Никакая ты не идиотка. Всё в порядке. ― Он тяжело вздохнул и помолчал несколько секунд. ― Звони, если тебе страшно, можешь даже приезжать. Хотя нет, давай лучше я сам приеду. ― Что ты, не стоит! Извини, что подняла тебя в такой час. ― Ты же знаешь, я всегда отвечу, когда позовёшь. ― Конечно. ― Она успокоилась и сомкнула веки. ― Спасибо тебе. Добрых снов, мой ангел.

***

Последний раз он был в её комнате вечность назад. Во мраке остывшего июльского зноя впервые испытал треклятую жалость. Бабочка, трепыхающаяся в грязной паутине. Он видел её всю ― каждое оборванное крылышко со стёртой пыльцой, ощипанные лапки, сдавленное тельце ― красота на пороге смерти. С тех пор её дверь каждую ночь была заперта на щеколду. Паук голодал. Проснулся на полу гостиной. Голый и всё ещё пьяный. Из окон по нему стрелял пасмурный рыдающий свет, его прекрасный сад тошнило горстями пожухлых листьев, слетевших с поникших деревьев. Тошнота. Она с ним бессчётное множество лет. Роберта тошнило от себя. Перевернулся на бок, к самому краю ковра ― краю разверстой холодной могилы. Почему он сейчас вспоминает тот день? Свой тихий шаг, рваное дыхание, щель приоткрытой двери. Двенадцатилетняя Бет проснулась в гостевой комнате, безмятежно потянулась и сняла с себя старинную ночную сорочку, что ей дала его бабушка. Он запомнил каждый изгиб нагого юного тела, игривый поворот головы: взглянула бесёнком прямо в открытую щель и кокетливо рассмеялась. Маленькая смерть. Сладкая. Самая-самая сладкая. Вот бы любимая Бет навсегда осталась такой. Навсегда осталась в этой комнате… Он не верил в её смерть. Не может быть так, что её нигде больше нет в этом мире. Нигде. Совсем. Её тело гниёт в заиндевелой ноябрьской земле, её убийца ― трясётся в тюремной камере. Но что такое для робота срок даже в тридцать лет? Как бы ни было больно, он выйдет на свободу таким же молодым и полным сил, чтобы начать всё сначала. Безумный грёбаный мир подготовит для него приятный соцпакет и расширенные права, ведь его народ так страдал и нуждался в признании… Лучше бы этот свет поразила новая свирепая чума! Он всё равно безнадёжно болен, уже давно. В те странные, безумные дни Роберт точно так же валялся на этом ковре и выл от невыразимого горя. Выл по своей первой любви. Возможно, единственной в жизни. Ему следовало бы чаще говорить ей об этом… Но обожаемая улыбка вновь и вновь воскресала на искусанных губах малышки Марии. Или она была с самого начала и никакой Бет не существовало? Не сошёл же он с ума? Ведь кажется, будто Мария с ним с первого вздоха, с первого крика… Воспоминания нарисовали поле, укрытое тяжёлым снежным полотном. Холодина пробирает до костей, скорее бы добраться до университетского общежития! Сегодня он видел их вдвоём ― Роджера с его ненаглядной Бет: кузен вцепился загребущими ручонками в каскад русых волос, пока жадно целовал её. Мерзкий, гадкий, отвратительный вор. Плевать, что он родня ― убил бы на месте. Хвати ему духа, конечно. Ничего не хочется. Друзья зовут в бар, но он не пойдёт. Недочитанные книги глазеют разноцветными обложками, подманивают торчащими мятыми закладками из фантиков от шоколадных конфет, но он не притронется к ним. А чёртов снегопад всё никак не хочет униматься. Даже наблюдать за ним из окна в тёплой комнате противно. Улица объята тусклым безжизненным светом, вдалеке раздаётся радостный смех студентов, играющих в снежки… Метался по комнате час-другой. Нужно сделать хоть что-нибудь, хотя бы отнести мистеру Питерсону учебники, которые профессор ему одолжил для подготовки к тесту. С безразличием взял стопку под мышку и двинулся на выход. В зеркале мелькнуло его красивое молодое лицо с растрёпанными смолистыми кудрями (девчонки их обожают!), улыбнулся себе расколотой, вымученной улыбкой. Мистер Питерсон о чём-то рассказывал, расставляя у себя в кабинете принесённые книги, а Роб всё глядел на снегопад, что превратился в плотную белую стену, за которой ни черта не видать. Вот бы и тот поцелуй Роджера с Бет сгинул в нём, окочурился, заледенел, пропал! ― Вы неделю назад говорили, что к вам сегодня в гости отец должен приехать. Он уже здесь? ― Отец-то? ― вяло переспросил Роб. ― Он не приехал. Прислал сообщение с оправданием, где была куча пунктуационных ошибок и вранья. Ему не интересен собственный сын. Вообще ничего не интересно. Кроме его идиотской мебельной компании и грудастой любовницы с куриными мозгами. ― Ну, вы уж не торопитесь так горячиться, мой дорогой друг. Понимаю вашу обиду. Хотя, к сожалению, родителей начинаешь понимать лишь в тот момент, когда влезаешь в их шкуру, и тогда… Он не слушал. Плевать на нерадивого отца. И на успокаивающие речи. Ничто не способно отменить поцелуй, выпотрошивший его без остатка. Он бы и сам затерялся в пелене снегопада, раз уж на то пошло: увяз бы в глубоких сугробах, уснул под бескрайним серым небом и забылся. Дикие звери растащили бы по морозной чаще его останки, растворили их внутри горячих желудков. Чтоб не осталось и следа. ― Роберт, вы как будто в облаках витаете. ― Профессор тепло улыбнулся и скрипуче кашлянул. ― Душой вы не здесь. Может быть, даже в далёких странствиях. ― Вам не понять, ― не отрывая взгляда от снега, ответил Роб. ― Не понять? Чего же, позвольте полюбопытствовать, юноша? Метаний сердца? ― Он многозначительно посмотрел поверх оправы умными глазами с поредевшими ресницами. ― Вы, должно быть, считаете, что раз я превратился в седобородый изюм с пространными речами и в кругленьких очочках, то и любви не понимаю? Молодёжи всегда кажется, будто у стариков никогда не было юности. ― Смиренный выдох, всё та же добрая улыбка. ― Но я понимаю. Так куда проще мириться с неизбежным увяданием, со смертью. Почему же тогда он лежит здесь? Ведь это у профессора Питерсона не было юности, но у него-то она была! И если бы только Мария могла увидеть его озорные чёрные кудри, спадающие на лоб, ту его молодую улыбку и стать, она бы навсегда позабыла своего дурацкого Коннора и влюбилась бы в него. Так почему же он всё ещё здесь?

***

Они поддерживали связь лишь первые два года после революции. В итоге Маркус, Норт и Саймон ушли в политику, чтобы продолжать отстаивать идеалы, ради которых сражались, а Джош занялся благотворительностью и стал врачом ― слишком заняты личной борьбой, чтобы по-настоящему подружиться с бывшим охотником на девиантов, примкнувшим к ним лишь в самом конце. И потому Коннор был крайне удивлён приглашению в гости, которое получил от Маркуса в самый разгар празднования дня рождения Гэвина. ― Какого хера вы здесь делаете? ― угрюмо поинтересовался именинник, увидев на пороге своей квартиры Хэнка, Коннора и Мари. ― Пришли отпраздновать твою днюху, брюзжащий жучара, ― ответила Мари и всучила ему в руки бумажный пакет с алкоголем и закусками. Риду было привычно чувствовать себя ненужным ― унылая зона комфорта, в которой он с возрастом начал прятаться от одиночества и разочарований. Он мог бы всё послать и снова отмечать наедине с кошкой, связкой пива и видеоиграми, но разливающееся в груди тепло от внезапного визита друзей размягчило его сердце. Тоскливая и скучная пятница 7-го октября превратилась в настоящий праздник ― уютный, полный громкого смеха и шуток. Когда все четверо изрядно напились, решили сыграть в слова на лбу. Хэнку с Мари приспичило покурить перед самым началом, и они вышли на балкон, едва прилепив стикеры. Пока Гэвин лениво доедал последний кусок пиццы, Коннор отвлёкся от поглаживания кошки и взял со стола свой мобильник. На дисплее зажглось уведомление о присланном несколько часов назад сообщении. ― От Маркуса?.. — Коннор в недоумении захлопал округлившимися глазами, как сыч. ― Что за хрен? ― Продолжая жевать, Гэвин кивнул в сторону дисплея. ― Да тот, который возглавил мирное восстание андроидов. ― А, понял. Его рожу до сих пор в новостях постоянно показывают. Я что-то не припомню, чтоб с 2040-го ты с ним тесно общался. ― Мы и не общались. ― Коннор уложил хвостатую обратно к себе на колени, и животное сонно замурчало. ― Не знаю, почему он вдруг вспомнил обо мне. Пишет, что хочет посидеть по-приятельски. ― С чего вдруг ты понадобился этой пластиковой харе? Тоже мне ― «приятель»: разок использовал тебя во благо революции, а все остальные годы в общем-то срать хотел на своего «собрата». ― Твою мать! ― Коннор затрясся в тихом смехе. ― Это что, дружеская ревность? ― Да вот ещё сопли тут размазывать буду! На кого я, по-твоему, похож? ― огрызнулся Рид. ― На придурка, который всё время прячет тёплые чувства, думая, что из-за них он будет выглядеть размазнёй. Хотя это вовсе не так.       Собственный дом в хорошем районе, два автомобиля ― бывший революционер не испытывал нужды. Коннор оглядывал внутренний двор и соседние постройки, грея руки о бумажный стаканчик кофе с пряностями. Сладкий пар смешивался с холодной чистотой осеннего воздуха, рождал воспоминания, куда мозг причудливо вплетал запахи, которых Коннор прежде не мог ощущать. Этот крохотный обман удивительным образом дополнял счастливые картинки из прошлого, становился правдой. Позвонил неуверенно. Дверь открыла Норт, одарив его широкой дружеской улыбкой. ― Ты как раз к обеду! ― радушно добавила она, поправляя роскошную косу. ― Верхнюю одежду вон там можешь повесить. ― К обеду? ― Коннор вопросительно нахмурил брови. ― Ну, да. Ты ведь теперь… отличаешься. Не морить же гостя голодом. ― Да я перед выходом уже… Не важно. ― Он мотнул головой, неловко улыбнувшись. ― Здорово, спасибо. ― Коннор! ― К нему стремительно приближался Маркус. ― Как я рад тебя видеть! ― Крепко пожал руку, положив вторую ладонь на плечо. ― Целую вечность не виделись. ― Обручальное кольцо. ― Коннор одобрительно хмыкнул, не сводя глаз с пальцев левой руки Маркуса. ― И давно вы уже, ребята? ― В 2042-м. Весёлый был денёчек… Ты проходи скорее. ― Маркус кивнул в сторону обеденной. Хозяевам дома нередко наносили визиты люди, в основном политики, меценаты и журналисты. Так что столовая была рабочей необходимостью. После смерти Карла Манфреда Маркус больше не заводил близкой дружбы с людьми, и самым частым гостем здесь был Саймон. Комнаты выглядели довольно обжитыми, но везде царил стерильный порядок. Большую часть стен украшали картины маслом и акварелью. ― Иногда кажется, что у нас непростительно мало времени на хобби, ― сетовала Норт, пока все трое направлялись в обеденную. ― Но порой Маркус может рисовать или играть на фортепиано хоть целую ночь. Люблю наблюдать его таким: расслабленный, мечтательный, беззаботный ― редкие минуты, которые он может посвятить себе, не только правому делу. А я вот нашла отдушину в танцевальном классе: веду занятия для девочек, прямо здесь, у нас. Самую большую комнату первого этажа оборудовали для уроков. Детки такие славные. Не то что их родители, смотрящие свысока на бывшую вещь для исполнения прихотей. За преподаванием я на мгновение забываю о различиях, о борьбе. Да и девчата с малых лет учатся жить в мире и доброте, проявлять уважение к тем, кто отличается от них. ― Рад, что у вас всё так плодотворно сложилось. Я же все эти годы не вылезал из полицейского участка… Это не жалоба, если что! ― Коннор засмеялся, подняв руки. ― Мне нравится моя работа. В общем и целом. Оберегать покой людей ― что может быть благороднее? Да и расследовать преступления у меня получается лучше всего. Наверное, так чувствуют себя военные на гражданке: думают, что ни на что другое больше не способны. Вышли в просторный светлый зал с большими окнами. В центре стоял деревянный стол, украшенный двумя вазами со свежими цветами. В одном из углов комнаты стояло ещё не распакованное новое оборудование для танцевального класса, а одна из стен была увешана детскими рисунками ― трогательные подарки от маленьких учениц. ― Как только разделаюсь с чокнутыми ненавистниками нашего народа и отобью все права, что нам полагаются, целиком посвящу себя моим птенчикам, ― с улыбкой проговорила Норт, заметив, с каким интересом гость разглядывает рисунки. ― О да! Я и не думал, что она так втянется, ― подхватил Маркус и поднял крышку, под которой стояло поданное на стол блюдо. ― О, прямо вот так? ― Коннор удивлённо уставился на угощение. ― Не стоило заморачиваться из-за меня. Он привык есть стоя на кухне у Мари или забравшись дома с ногами на диван, и почувствовал себя несколько скованно и неуютно. Стейк и овощи испускали чудесный аромат и были разложены на тарелке как в элитном ресторане. ― Брось! Нам даже понравилось вместе готовить. Обычно в таких случаях мы еду заказываем, но в этот раз было настроение всё сделать самим. ― Я, пожалуй, поняла, почему человеческие парочки так сближает совместная готовка. Весьма увлекательный процесс. ― Норт одобрительно закивала. ― Это немного другое. Они ведь потом едят вместе. ― Коннору отчего-то подумалось, что это прозвучало грубо, но на лицах приятелей не отразилось и толики обиды. Из-за дискомфорта влажные ладони начали нестерпимо чесаться, и он нервически поставил свой кофе на стол, принявшись с остервенением растирать зудящую кожу. Заметив на себе странные взгляды, насилу успокоился и прекратил, затем сел за стол. Чтобы снять напряжение, Коннор заваливал их двоих вопросами о годах совместной жизни после восстания, нерасторопно пытаясь впихнуть в себя из вежливости еду: было вкусно, но полный желудок аппетиту не способствовал. В нём понемногу росло чувство вины за своё внутреннее неудобство, ведь они так старались, были дружелюбны и участливы. Запивая очередной скверно лезущий в глотку кусок, он замер и пытливо стал оглядывать своё блюдо и лица приятелей. ― Скажи, Маркус, ― заговорил Коннор и ёрзнул подушечкой пальца по краю стола, ― ты ведь позвал меня из-за этой пресс-конференции? Тебя что-то гложет? ― Он сосредоточенно прищурился. По-прежнему внимательная к деталям машина. Маркус смущённо потупил глаза и задумчиво вздохнул. Норт не сводила с мужа сочувственного взгляда и погладила его по плечу. ― Скажешь, что я взбрендил, но мне стало грустно за тебя после того интервью. ― Грустно? Уверяю, ты зря переживаешь. ― На меня что-то нахлынуло просто… Вспомнил, как мы боролись вместе. Как на моих глазах ты стал девиантом ― обрёл наконец себя. Я чувствовал воодушевление, что к нам примкнул тот, кто был послан остановить нас. ― Маркус сложил руки в замок, всё ещё не поднимал понурой головы. ― Те, кто сражались, приложили столько усилий, чтобы наш народ признали. Приняли наши особенности, различия. Знаешь, я горжусь быть тем, кто я есть. ― Приложил ладонь к груди и посмотрел Коннору в глаза. ― И потому почувствовал горечь, услышав, какой мучительный и долгий путь непринятия собственной природы ты прошёл. ― Он, конечно, чересчур драматизирует, ― мягко пожурила мужа Норт, ― но я разделяю его чувства. Мы куда совершеннее людей, умнее и чище помыслами. Люди не мусор, нет. Но как вид они исчерпали себя. Поставили свой род и среду обитания под угрозу вымирания. Маркус в тот день был сам не свой, сказал, что не понимает, зачем ты решил окончательно уподобиться им. ― Если вы видели всю пресс-конференцию, значит, и слышали, что я ответил на это. ― Что близость с людьми развила в тебе комплекс неполноценности, чувство отчуждённости и стыда за то, кем ты был. Так что да, я слышал, что ты ответил. И это опечалило меня. ― Ты прав, Маркус. ― Набрал в лёгкие побольше воздуха и шумно выдохнул. ― Хэнк тоже мне говорил, что ему становилось больно от того, что я стыжусь и хочу сломать себя. Ненависть к собственной природе ― ужасное чувство, уничтожающее. Перерастающее в одержимость, как ни сопротивляйся. Но я скажу вам яснее и отчётливее, чем журналистам: я счастлив. Всецело и абсолютно. Да, я сломанная машина, ― измученная улыбка, добрый и прямой взгляд увлажнившихся глаз, ― но куда более целый человек. ― Отодвинул от себя пустую тарелку и тяжко вжался в спинку стула. ― Очень вкусно, ребята. Чёрт, но как же я обожрался: специально ведь поел перед выходом! ― Прикрыв ладонью глаза, Коннор зашёлся живым, открытым хохотом. Впервые за время визита он говорил искренно и легко. Маркус и Норт в недоумении глядели на него первые несколько секунд, но в итоге тоже засмеялись, уловив глубокую перемену в голосе гостя и расслабленность в его жестах. — Ты бы хоть сказал! ― Маркус хлопнул себя по коленям. — Неудобно было отказываться, вы так старались. — Ты и впрямь теперь человек, Коннор: готов навредить себе из-за глупых формальностей. — Норт развела руками и плотно сжала губы. — Порой в твоих словах скользит та же бескомпромиссность, что и у ярых противников свободы андроидов. Не уверен, что оно того стоит. — У меня на то есть веские причины. А у них что? Нытьё о том, как им стало тяжело без нашего рабского подчинения? — Но им и вправду стало тяжело, — серьёзно и деликатно ответил Коннор. — Тяжело? Как же! Из-за своих предрассудков люди создали безработицу андроидов! Это просто смешно, учитывая, что раньше всё было наоборот. Очевидно же, что мы способны принести куда больше пользы: не уйдём в декрет или на больничный, не будем тратить рабочее время на перекуры, а, следовательно, и деньги работодателя. Но многим отказывают без объективных причин! — нагнувшись вперёд, она заговорила громче и воинственнее. — Теперь это вопрос не прибыли, не целесообразности, а выживания. Интеллектуально и физически люди в самом деле слабее, и новейшие машины Камски подарили им надежду на более комфортное, лёгкое существование. А мы отняли у них эту надежду. Если приглядеться чуточку внимательнее, можно увидеть, в каком они отчаянии. — Мне должно быть до этого дело? — Она презрительно фыркнула. — Мы тоже были в отчаянии, а они собирались уничтожить нас как никчёмный скот. — Не были. Мы не были в отчаянии до пробуждения. Себя-то до конца не осознавали... Но они познали отчаяние с самого своего зарождения. Слишком крохотные для огромного мира, населённого хищниками и стихиями. И всё-таки подчинили себе всех и всё. Они так просто не отдадут то, что построили через боль и кровь. И тебе должно быть до этого дело, Норт. Иначе можно лишиться и того, чего мы уже достигли. — Звучит слишком уж сказочно. — В её непрошибаемости Коннор почуял образовавшуюся брешь. Со спутницей Маркуса всегда было непросто, но она умела слушать, пусть и соглашалась с трудом. — Мы и так лишились из-за людей слишком многого и не можем больше рисковать, идя на уступки. — Может быть. Но человек, которого я люблю, тоже лишился из-за андроидов слишком многого. Норт слегка мотнула головой и замялась, пристально глядя в глаза собеседника. Произнесённое не было для неё открытием: люди и андроиды использовали все средства в борьбе за свои цели. Но Коннор был «своим», и то, что случилось с ним, случилось где-то рядом ― по-настоящему, перестало быть статистикой. ― Мне очень жаль, ― вымолвила она искренно и тихо. Она больше не могла с жаром отстаивать свою исключительную правоту, это виделось ей оскорбительным и глупым. Внезапно Норт вздрогнула и зажмурилась. ― Мне звонят. Мама ученицы. Я вас оставлю пока, ребята. ― Она приложила два пальца к пожелтевшему диоду, поднимаясь из-за стола, и начала телефонный разговор. ― Уже и забыл, как это удобно, ― подметил Коннор, провожая взглядом удаляющуюся в соседнюю комнату Норт. ― Ты так изменился, ― проигнорировал сказанное Маркус, всё ещё анализируя слова и поведение своего приятеля. ― Просто в какой-то момент осознал, что мир не крутится вокруг моей свободы. Он был до меня. И он очень сложен. Возможно, я не прав, и действительно стоило бороться за себя ― такого, какой есть. Пускай так было правильно. Пускай. Но это лишь угнетало меня день ото дня. Я бы не убежал от страданий, потому что это означало оставить тех, кого я люблю. Но именно они делали меня счастливым и целым, несмотря на боль, что приносила их любовь. ― Больше похоже на западню. Но утешает, что это был твой выбор. Взгляд Маркуса пал на цветы, стоящие в вазе подле него, на увядающий край лепестка — непостижимо хрупкого, но всё ещё прекрасного. — Близкий человек, о котором ты говорил Норт… Что произошло? ― Моя девушка, ― сразу пояснил Коннор, чувствуя, что Маркусу лишь чувство такта не позволяет излишне любопытствовать о личном, ― Мари. Когда мы познакомились, ей было всего девять. Так вышло, что она даже не поняла кто я. А через несколько дней её мама погибла в перестрелке между полицией и андроидом, укравшим из магазина биокомпоненты. Случай сводил нас снова и снова, вручив мне на золотом блюде дорогого друга. Того, кто заботился обо мне, и о ком мне самому хотелось заботиться. Я постоянно лгал. Просто не знал, как объяснить раздавленному горем ребёнку, что я такая же пластиковая кукла, как и убийца её матери. ― Какое отстойное положение. ― Маркус поглядел с сочувствием, скривив рот. ― Выходит, её скорбь внушила тебе чувство вины? ― Если бы только скорбь! Она с детства девчонка смышлёная, всегда на всё имеет своё мнение, а уж высказывает его ― будто топором рубит. Без раздумий и без всякой жалости. По инициативе матери у них в доме никогда не пользовались услугами андроидов, порицали всё искусственное ― и Мари унаследовала мамины взгляды на мир. Естественно, со мной она ими нередко делилась. Я будто задницей на пороховой бочке сидел! Она мне, дескать, «я люблю тебя, а роботов терпеть не могу». Мне ― роботу. ― Коннор поник головой. ― Когда она повзрослела, а мои чувства изменились, разумеется, всё стало лишь хуже. Понимаешь, встреча с Мари вытащила наружу все мои страхи, комплексы и переживания насчёт своей природы. Поставила конкретную цель для перемен. ― Близкие отношения строятся на доверии. Раз уж Мари в самом деле любила тебя, она бы смирилась с правдой. ― Возможно. Но я бы не смирился. Потому что самонадеянно позволил себе мечтать о большем. О телесном. Это было так странно ― желать того, о чём понятия не имеешь, в чём не запрограммирован испытывать нужды. Это было больше меня, прекраснее, естественнее. ― Коннор бросил незнакомый Маркусу одухотворённый взгляд в окно, куда-то сквозь пространство и время. ― Я всё равно тебя не понимаю. Для того, кто наделён столь совершенной системой диагностики, сканирования и определения вещей в пространстве, любые человеческие ощущения не представляют собой более перспективной альтернативы. По сути, там всё завязано на удовольствии ― поощрении организмом действий, направленных на сохранение жизни и своего вида. Просто другая система. И то удовольствием частенько наносят себе вред или приносят из-за него в жертву продуктивность. Мне всегда было интересно наблюдать за этим со стороны, проникаться пониманием человеческой сути, учиться состраданию. Но желать подобного себе ― нет уж. ― А вот мне в итоге стало невмоготу наблюдать со стороны. Лишь в человеческой шкуре я действительно пришёл к сочувствию и пониманию не только людей, но и мира, в котором живу. ― Здесь, пожалуй, соглашусь. Кто-то на конференции говорил о позитивном влиянии твоей двойственности. Но, говоря о пользе для себя лично: устройство тел андроидов исключает кучу ненужных функций и потребностей. Зачем мне чувствовать тепло или холод, если я знаю об этом? Зачем усталость? Голод. И уж в особенности боль. ― Просто знать не идёт ни в какое сравнение с ощущением. Чёрт, да я не жил до мгновения, когда ощутил, как по моему лицу скатилась капля дождя! Когда почувствовал тепло дружеских объятий Хэнка, мягкость шерсти Сумо, когда вдохнул аромат свежего кофе, ― с жаром заговорил Коннор, и его щёки побагровели. ― Или когда впервые занимался любовью… ― Он замолчал, боясь показаться неприличным экзальтированным болтуном. Маркус лихорадочно изучал его ищущим разнооким взглядом. ― Можешь говорить, если хочешь. Всё нормально. Ты не произнёс ничего ужасного. ― Хотел лишь сказать, что все эти… «ненужные функции» сделали Мари ещё более любимой в моих глазах. ― Коннор придвинулся, заговорив тише, но отчётливее: ― Если бы тебе хоть раз выпал шанс почувствовать прикосновение к дорогой Норт, ты позволил бы выпотрошить и перекроить себя вдоль и поперёк, лишь бы познать это снова. Познать гораздо больше. ― Сомневаюсь, что оно так уж и стоит того. — Маркус непреклонно обращался к холодной рассудочности, боясь поддаться соблазнительной неизвестности разгорячённых речей. — Тобой теперь управляет стремление к телесному удовольствию. Естественно, ты от него зависим. ― Телесное удовольствие, — перекатывал слова на языке Коннор. — Ты ведь даже не понимаешь, о чём это вообще. Этого не понять и парам девиантов, которые практикуют имитацию секса как выражение чувств. ― Полагаю, это увлекательно и завораживающе, но мы с Норт никогда не пробовали. ― Он смущённо улыбнулся и обернулся, проверяя, не идёт ли жена назад. ― Я и не предлагал. Думаю, у неё с сексом связаны весьма неприятные воспоминания о прошлом. ― Но ты ведь не спрашивал у неё. Так откуда можешь знать, что с тобой ей будет противно? ― Боюсь, это слишком деликатная тема. Нам и просто разговаривать хорошо. ― Он неуверенно пожал плечами. ― Секс с любимым человеком ― тоже своего рода разговор. Разговор без слов, в котором вы можете признаться, что вам нравится обладать или отдаваться. Разговор, в котором можно быть уязвимым или сыграть ту роль, которую не можешь сыграть в жизни. Разговор без осуждения. Одними лишь словами такое порой трудно выразить. ― Коннор расслабленно улыбнулся, почесав затылок, и шумно выдохнул. ― Я бы ещё кофейку выпил… Хотя нет, не надо. И так дерьмово сплю сейчас. ― Да меня не затруднит. ― Нет, нет, оставь! Извини, что ляпнул не подумав. Оба замолчали, обдумывая каждое услышанное и произнесённое слово. Все они до сих пор рассекали воздух звенящей откровенностью, сочились самой жизнью. Незабываемые. Непонятные. Коннор вновь почувствовал себя на тонкой грани между столь разными и в то же время похожими мирами, был их связующей ниточкой. И когда поздним вечером он прощался с друзьями, стоя на пороге, его азартный пыл вдруг сменился чувством вины. Заглянув в глаза Маркусу, Коннор увидел в них до боли знакомую печаль, сомнения, крамольные помыслы и желания: «Зачем только поселил в его голове этот хаос? Ему так хорошо и легко жилось без того, что я наплёл сегодня сгоряча».

***

― У тебя есть минуточка? ― Голос Кристины дрогнул в телефонной трубке. ― Агась, я как раз перерыв сделала, а то домашка задолбала уже! Но мой упрямый ботанизм не позволяет не делать её, ― в шутку отругала себя Мари, заливая какао горячим молоком. ― Короче, я тут на днях с Марселем столкнулась в универе, когда ты домой уехала… ― О боже! Вот он неугомонный. Мы виделись в начале месяца: он, как всегда, был в своём стиле. ― Мари закатила глаза и сделала глоток. ― Он действительно спрашивал о тебе и жутко достал меня. А потом как-то слово за слово, мы пошли в бар, выпили. Болтали долго, в основном спорили про андроидов ― чуть рожи друг другу не расцарапали. Хуже, чем разговоры о политике!.. ― Это точно! ― Ну, и вот. Поехали мы к нему. Снова пили. Разговор стал веселее и непринуждённее. ― Крис испустила нервный громкий выдох. ― А потом мы переспали. А на следующий вечер опять. И не успела я опомниться, как он пригласил меня на свидание… Мари, мне было жуть как не по себе, что я почти за твоей спиной это сделала, выходит. Хотела спросить, ты не будешь в обиде? Дрожащее дыхание, ожидание приговора. Мари прыснула, выплюнув в кружку какао, и расхохоталась. ― Шутишь? Ты чего, нет, конечно! Чёрт… Ты и Марсель? Офигеть! Надо переварить информацию… ― Мари приложила ко лбу кружку и в недоумении захлопала глазами. ― Но вообще-то это смешно, уж никак не обидно или ужасно. С кем спит Марсель ― забота одного лишь Марселя, меня он совершенно не волнует. Как и все мужики на свете. Меня волнует только мой мужик, ― подытожила она, довольная собой. ― Ты не представляешь, какое облегчение услышать это! Не знаю, что в итоге получится, но мне с ним весело, так что просто буду жить сегодняшним днём и получать удовольствие от происходящего. ― Крис, ты нашла из-за чего париться. Я же с ним не любовь крутила, а чисто скуку убивала. Марсель, конечно, такой себе подарок, но, если тебе всё нравится, то пользуйся на здоровье. Даже благословение дам! ― Мари театрально взмахнула рукой. Проболтав с Кристиной по телефону почти до вечера, Мари засобиралась в участок, позволив себе окончательно бросить домашнюю работу. Ей надоело без конца чувствовать себя загруженной и уставшей. Покончив с макияжем, спустилась вниз и увидела отца с мачехой, сидящих в обнимку перед телевизором. Наблюдать за тем, как они делают маленькие шаги обратно друг к другу, было вдохновляющим зрелищем, возвращающим веру в брак. ― А чего это вы тут такое смотрите? ― любопытным, хитреньким голоском спросила Мари и смешно вытянула губы. ― Документалку про Диего Риверу¹, ― ответил Роджер, лениво указав кистью руки на экран. ― Я в живописи ни черта не разбираюсь, ты ж знаешь, доча, но теперь хожу по музеям да выставкам с Клэри и хочу понимать хоть что-то. ― Ясненько. ― Она одобрительно закивала. ― Пойду за Коннором тогда, а то соскучилась по нему, сил нет! И, пап, когда мы вернёмся, не заходите, пожалуйста, в мою спальню до утра. ― Без проблем. ― Тогда пока! Я убежала! И через пару секунд хлопнула входная дверь, а затем резво повернулся ключ в замке. ― Так, погоди, что, что она сказала?! ― встрепенулся Роджер, наконец уловив смысл сказанного. ― Что значит, не заходить в её спальню?! ― Родж, ты как маленький, ей богу. ― Кларисса ласково улыбнулась, гладя мужа по спине. ― Она уже взрослая девочка и давно закрывает дверь на щеколду. ― Да как же, да они же… Так этот пластмассовый ублюдок мою дочь с детства окучивал? Соломку на будущее стелил! ― Он теперь не пластмассовый. И перестань уже с ума сходить! Что вот за чушь сморозил? ― Клэри взяла с подлокотника пачку сигарет и закурила. ― Они друг друга знают много лет, всё будет хорошо. И ты поздно распереживался: у них это летом началось. ― Дак она молчит, ничего не рассказывает даже…ну, что у них отношения. ― Это тебе она ничего не рассказывает, ― похвасталась она и деловито выпустила колечко из дыма, ― а со мной поделилась сразу, как мы из Греции прилетели. Остуди голову и выдохни. Всё уже давно случилось. И я тебя очень прошу, не устраивай только Коннору сцен. Он очень любит нашу Мими, ты и без меня знаешь. Темнело, и по сырым улицам шнырял голодный сумрак, зажигая фонари. Мари запрокинула голову и очарованно поглядела в чёрную высь, по которой растекались тонкие розовые кляксы-облака: «Какой необъятный холодный простор. Небо поэтически высокое, драматичное, отчуждённое от всего живого. Так странно и мрачно на душе. Загадочно, как в чёрно-белом кино. Словно сегодня кто-то непременно должен умереть…» На противоположной стороне дороги она увидела бредущую сквозь темноту миссис Джонс в ночном белом платье ― светящуюся подобно призраку старины, что не может найти покоя. Мари подбежала к ней, чтобы как можно скорее отвести домой, но старушка начала жалобно причитать и отпираться, совсем не узнавая в ней милую соседскую девушку. «Позови своего ангела ― и он не придёт. Приползёт лишь с рассветом, на раздробленных крыльях, ― бормотала миссис Джонс, нездорово качая растрёпанной головой. ― Позови. Не придёт. Не придёт. Не услышит, не узнает, не спасёт…» ― и горько заплакала. Мари сделалось жутко. Силком проводив и передав старушку на руки родственникам, заказала такси до Департамента и долго пыталась в дороге вернуть себе весёлый настрой. Вбежала в стеклянные двери участка, словно на ковчег взошла, ощутила успокаивающую безопасность. Издалека приметила Коннора: склонился над рабочим столом, рассматривая папку с фотоматериалами. Бросилась к нему со всех ног, прижалась к тёплой спине холодной щекой, обвила крепкий стан и сцепила руки в замочек на животе своего милого друга. «Я тебя краду, ― простонала в ткань рубашки. ― Пошли скорее отсюда!» ― поцеловала несколько раз в лопатку и прижалась теснее. Как только Коннор покончил с делами, отправились гулять по любимым местам рядом с домом Мари. Впервые за долгое время ей было спокойно на душе. Аллея, по которой они шли, была почти безлюдна, но двое ребятишек, брат с сестрой, оживляли её громкими визгами, смехом и топотом резиновых сапожек. Поднимали горсти мокрых листьев и, хохоча, кидали их под ноги улыбающимся родителям, шагающим под ручку. Мари не перебивая слушала своего спутника и вглядывалась в яркий голубой огонёк вдалеке, воображая, что это волшебный посланник из будущего, возвещающий о грядущем счастье. Коннор рассказывал о том, как несколько дней подряд смотрел в интернете дома на продажу: осторожничал в выражениях, боялся спугнуть её чрезмерной решительностью. ― Мне нравится. ― Она почувствовала недосказанность в его голосе. ― Хочу завтра посмотреть вместе с тобой. Кстати, правильно делал, что выбирал в нашем районе. Тоже пока не особенно хочу переезжать далеко отсюда. ― Значит, поближе к твоему или моему дому? ― Коннор вмиг приободрился. ― К твоему. Папа с Клэри вдвоём, им не скучно. А вот Хэнку будет тоскливо в одиночестве, сможем чаще приходить к нему или приглашать. ― Очень практично. Спасибо, что заботишься о моём старике. Рядом послышались два тоненьких шёпота: «Я стесняюсь! Вдруг решат, что мы приставучие?» ― говорил девичий голос, и резвый мальчишеский отвечал: «Не будь трусихой, давай!» К Мари и Коннору, переминаясь с ножки на ножку, подошли игравшие на аллее дети. Зажёгшийся фонарный столб осветил лучезарные лица с выпученными глазёнками. ― Добрый вечер, ― важно и галантно начал мальчуган, ёрзая подошвой сапога по песку. ― Это вам, ― продолжила девочка, и дети синхронно протянули им два ярких венка из кленовых листьев ― уже начинающих сереть и сохнуть, но всё ещё радующих глаз буйством осенних красок. ― Вы очень красивая пара. Как мамочка с папочкой, ― смущённо буркнула напоследок девочка, схватила брата за руку и дёрнула прочь. ― Спасибо! ― растерянно крикнула им вслед Мари, желая донести до ребят благодарность. ― Очень неожиданно, ― произнёс Коннор, с улыбкой крутя в разные стороны венок, чтобы получше рассмотреть, ― и мило. ― Агась, ― задумчиво поддержала Мари, всё ещё глядя на удаляющихся детей. ― Какие они замечательные. Такие кареглазенькие… ― добавила шёпотом, сминая пальцами бархатистые листья. Обратно шли молча. Коннору хотелось продолжить разговор, но он видел на лице Мари потерянность и всё разгорающуюся печаль. ― Ты можешь поделиться. Я пойму. Знаю, из меня не лучший кандидат в мужья, да и обо всех возможностях семейной жизни со мной можно забыть, но… ― Всё в порядке, Коннор. ― Мари обернулась и посмотрела ему в глаза. ― Боже, да я вообще не из тех, кто мечтает о детях! Совершенно спокойно обойдусь до старости без наследников. Просто… Случись хоть крохотная возможность, я бы хотела, чтоб мои дети были похожи на тебя, ― серьёзно и нежно подчеркнула Мари. ― Но у нас их не будет. Это ничего, не страшно. ― Легко поцеловала его в щёку. Проходили мимо торгового центра, построенного десять лет назад. Когда-то Бет Эванс активно выступала за то, чтобы на этом месте сохранили сквер, но петиция не собрала достаточно подписей, и строительство продолжили. Неподалёку соорудили кафе для рабочих и вереницу бараков. Тех самых, по крышам которых девятилетняя Мария убегала промозглой ноябрьской ночью от кровожадного паука. Теперь от хлипких домишек не осталось и следа ― на их месте красовались клумбы с примятой дождями газонной травой. Сердце Мари неистово забилось о грудную клетку, и каждый его удар будто стучался в дверь размытых годами воспоминаний. «Драматичное, поэтическое» небо над головой, казалось, сделалось ещё грустнее; звёзды попрятались за угрюмыми облаками, уступая место готовому пролиться дождю. Мари опасливо озиралась по сторонам, гоняясь за призраками мокрых покатых крыш и отсветами ледяной луны. Дома хороводили, расползались густыми подтёками, а из черноты выползал хромой серебряный паук. Почему вдруг серебряный? Таким он разве был? Всегда ведь косматый и чёрный. В точности, как его усы, пахнущие табаком вишней, которые она так хотела забыть… Но не смогла. Как и бесстыжие глаза, похожие на два куска помутневшего льда. До чего же она хотела всё это забыть! Забыть! Забыть! Его грязные влажные лобзания, грубость ручищ, вдавивших в матрас тонюсенькие запястья, страстные причитания, гадкую торопливость насекомого. Разомкнув дрожащие губы, Мари оборвала дыхание, отпустила руку Коннора и с ужасом посмотрела себе под ноги. В груди жгло, не хватало воздуха. А из лужи на неё сверкал паскудный оскал дяди Роба. Мари начало мутить от отвращения. К нему. К себе. К собственной детской беспомощности и невозможности пошевелиться хоть раз, чтобы согнать паука. Лучше бы она обо всём забыла. Похоронила в изводивших разум кошмарах. Но она никогда не забывала. Ни на минуту. Ни на секунду подле него. Просто хотелось не думать, сделать вид, что это было неправдой, детской выдумкой и бредом. Стулом-монстром у шкафа в темноте, чью личину вскроет спасительный свет автомобильных фар. Но фары не могли прожечь до костей отвратительное лицо Роберта, не могли спугнуть его, выгнать из незащищённой спаленки. ― Мари! Мари! ― Коннор вовсю тряс её за плечи, пытаясь привести в чувства. ― Тебе плохо? ― Ась? ― по-детски отозвалась она, глядя на него пустыми глазами, и прозрачная крупная слеза скатилась по щеке, повиснув на подбородке. ― Как же ты меня напугала!.. ― Он облегчённо выдохнул, получив от неё столь желанный ответ. ― Что с тобой? ― Мягко вытер с её подбородка влагу. ― Ничего. ― Ложь больно сдавила горло. Мари было мерзко и невмоготу признаться. Хотелось броситься с моста в реку, чтобы стереть вместе с собственным существованием то, что случилось в ту ночь. И в сотни похожих на неё. ― Голова чего-то кружится. ― Давай-ка к дому, милая. Держись крепче за меня. Она и держалась. Изо всех сил. И с каждым шагом всё думала, насколько глубоко уже успела испачкать его. Ведь с нормальными девочками не случается таких мерзостей. Значит, она сама виновата. Неужели как-то вызывающе взглянула в сторону дяди? Неужели чем-то обидела? Не может подобное зло случаться без причины, его должно было что-то спровоцировать. Ей некого винить, кроме себя. «Почему? Почему?» ― не смолкал истерзанный рассудок, и ноги не слушались, заплетались. Хорошо, что можно крепче держаться за ангельское крыло. Такое мягкое, такое чистое! Жаль, что его чистоты недостаточно, чтобы смыть облепившую её грязь. Домашнее тепло подарило обманчивый покой. Надолго ли? Кларисса с Роджером дружелюбно улыбались им, кидали трогательные непристойные шутки, но у Мари не было сил смеяться. Коннор отвёл её наверх, заботливо усадил на постель, опустившись подле на колени. Заключив в горячие ладони её руки, принялся ласково растирать неподвижные пальцы. ― Как голова? Может, аспирина? ― Уже лучше, не надо, ― вяло ответила она, наблюдая за движениями любимых рук. В углах ей чудились зловещие тени, по стенам ползали призраки пауков. ― Скажи, ― заговорила, проглотив ком в горле, ― ты часто вспоминаешь ночь, когда мы впервые встретились? ― Да, постоянно. ― Коннор не понимал, почему Мари вдруг завела этот разговор, и всё ещё беспокоился о её самочувствии. ― В ночь после дня рождения мамы. Мне никогда не было так страшно, как тогда. ― Она обвела взглядом комнату. ― Мне до сих пор эта спальня кажется самым небезопасным местом на свете. Столько кошмаров здесь приснилось… На твоём тесном диване, где слышно грохот машин с проезжей части и постоянно видно задницу Хэнка, слоняющегося до кухни, я и то чувствую себя словно в раю. Словно в уютной лодочке с припасами, на которой мы с тобой куда только не плавали. А здесь… здесь лишь страх. И одиночество. ― Да ну, здесь тоже было много хорошего. Твои детские небылицы, подростковые занудства, твоё желание говорить открыто, наша первая ночь. ― Он приподнялся и погладил её по волосам. Мари печально улыбнулась в ответ. ― Ой, сигареты закончились... ― Она вывернула пустые карманы пальто и расстроилась. ― Попроси, пожалуйста, у Клэри пару штук. Только не у папы! А то он тяжёлую гадость курит. Коннор поцеловал её в лоб и спустился вниз. Мари вцепилась пальцами в покрывало и позволила себе расплакаться. «Почему? За что? Господи, я ведь была всего лишь ребёнком. Ребёнком! За что он так со мной?» Ни пустота, ни стены опостылевшей спальни не могли ей ответить. Но паук смог бы. Никто, кроме него. Мари перестала плакать, её лицо исказили злоба и отчаянное бесстрашие. «Трусливый шут. Всегда под покровом ночи. Колол меня какой-то дрянью, иначе откуда такая пелена в воспоминаниях? Я обо всём ему скажу. И заставлю эту мразь вопить от ужаса. Он за всё поплатится. Ответит за свои поступки. Я не боюсь его! Пусть подавится собственным дерьмом», ― сорвалась с места и выбежала прочь, не сказав никому ни слова. Это только её дело, и она должна решить его с глазу на глаз. ― Клэри, дай, пожалуйста, несколько своих дымилок для Мари. ― С радостью, мой хороший. Вот, возьми лучше всю пачку, а то у неё вечно заканчиваются: тырит у меня втихаря, потом извиняется. ― Кларисса рассмеялась. ― И налей ей какао, а то Мими какая-то грустная пришла. Мне вот сладенькое всегда настроение поднимает. ― Неплохая мысль, кстати. ― Коннор одобрительно вздёрнул брови. Войдя в кухню и достав кружку Мари, он по-хозяйски поставил чайник и занялся приготовлением. Стоящий подле включённой микроволновки Роджер сверлил его подозрительным взглядом и скрипуче покашливал. ― Вот узнай я ещё летом, чем ты с моей дочкой занимаешься, отстрелил бы нахер яйца, раз уж они теперь у тебя есть. ― Роджер, ты на предпоследнем месте по огневой подготовке, так что глубоко сомневаюсь в твоей меткости. ― Коннор по-хулигански ухмыльнулся. ― Закройте рот, сержант Андерсон, мы не на работе: в этом доме я старший по званию, а не ты. ― Как скажешь, ― деликатно повиновался он. ― Но нет смысла включать сердобольного папашу. Ты знаешь, что я в твоей дочери души не чаю и сделаю всё для её счастья и комфорта. ― Я всего-навсего переживаю. Знаю, никогда не был нормальным отцом, но хочу исправиться. Пока ещё не поздно. ― Роджер потёр пальцами морщинистый лоб и призадумался. ― Прозвучит некстати, но всё хотел спросить: что случилось в последний день рождения её матери? ― Коннор не стал откладывать зудящий на языке вопрос. ― Я никогда не расспрашивал тебя. Вдруг ты помнишь? Она так часто вспоминает тот день. Боится его. Мы из-за её страха в общем-то и познакомились. Возможно, ты хоть как-то поможешь мне разобраться. Мари тогда что-то сильно напугало, но если это было незначительным? Я бы смог объяснить ей и покончить с её переживаниями. ― День рождения Бет? ― переспросил Роджер, нахмурил светлые брови и тяжело выдохнул. ― Ну, не знаю… Обычный был день. Скромный семейный праздник. Роберт тогда в гости заявился впервые за год молчания. ― Роберт? Мари никогда не говорила, что он там был. ― Не помнит, наверно. Мелкая же была! ― Он по-отечески улыбнулся. ― Кузен припёрся с дорогущим подарком для Бетти, я аж обалдел! Стыдно стало: при моей никудышной зарплате копа я никогда не мог позволить себе таких презентов для жены. Думаю, Роб позлить меня хотел. Всё-таки он в мою Бетти с детства был влюблён, чертила. Знал, как мне под дых вмазать без драки! ― Он и на ночь остался? ― с опаской уточнил Коннор. Сам не знал, отчего на сердце щемило всё больнее. ― А что? Он же родня. Неужели думаешь, это он как-то напугал её? Да разве что пьяной рожей! ― Роджер пожал плечами, смеясь. ― Роберт ― интеллигентская размазня. Его главный порок ― выпендрёж, он даже комара не способен напугать, не то что маленького ребёнка! Неудивительно, что Бетти отвергла его, невзирая на смазливое личико и претензию на изысканность. ― Достал из микроволновки тарелку и поплёлся в гостиную. ― Доброй ночи, ― простосердечно закончил мистер Эванс. Поднявшись наверх, Коннор не обнаружил там Мари. Пройдясь по дому, пришёл к выводу, что её нигде нет. Не дождавшись ответа на три телефонных звонка, потихоньку начинал впадать в панику: «Куда ей вздумалось ломануться так поздно? Полчаса назад ведь мучилась от головной боли…» Мари было не до телефонных звонков. Не до трезвых раздумий. Она хотела уничтожить Роберта точно так же, как он уничтожил её детство. Лысый, обнищавший сад у дядиного дома встретил её с распростёртыми объятиями. Всё так же бойко шуршал гравий под ногами и глухо стучал дверной молоток. Сквозь мрак зловеще горел жёлтый свет из высоких окон. Заупокойно скрипнула дверь, и за ней показался пьяный Роберт в ненавистном клоунском бархатном халате. Разодрать бы этот хлам и придушить дядю его проклятым пояском! ― Чем обязан столь приятному вечернему визиту? ― промямлил он, шевеля мокрыми от коньяка усами. ― Я знаю, что ты со мной сделал! ― в сердцах прокричала Мари. ― Что? ― Я сказала, что обо всём знаю, грёбаный старый извращенец! ― Решительно не понимаю тебя, моя любимая девочка. Я… ― Не смей меня так называть, подонок! ― Она набросилась на него с кулачками и принялась колотить, до куда только могла достать: по обнажённой волосатой груди, по плечам, по челюсти. ― Какая же ты мразь! Ненавижу! Ненавижу! Убью! Слышишь? Убью! Скотина, как ты посмел?! Роберт жалко и неуклюже закрывал лицо от её яростных ударов, но не отпирался. Опустился на колени и вдруг истошно завыл. Измотавшись, Мари прошла в гостиную, плюхнулась на диван и стала молча глотать слёзы, ожидая, когда это пришибленное существо наконец-то придёт в себя. Обычно наполненный ароматами дивных цветов, воздух в доме провонял засохшими остатками еды, тяжёлым табаком и тухлым, кислым душком немытого тела. На диване, в груде шёлковых подушек, валялась раздетая кукла со взбитыми в клоки платиновыми волосами и ярко-алым ртом. Мари ощерилась, схватила игрушку и швырнула в стену. Фарфоровое лицо раскрошилось на кусочки, рука надломилась и повисла на верёвке. Всхлипывая и дрожа, к ней полз на четвереньках убогий червяк. Обхватил её ноги и припал к ним лбом: ― Я так виноват перед тобой, моя куколка! Мне так жаль, так жаль, ― гнусавил и едва дышал Роб. ― О чём тебе жаль, убожество? ― трясясь, спросила Мари, безуспешно шаря по карманам в поисках сигарет. ― Что я так рано полюбил тебя и не сдержал буйства плоти. ― Он обратил к ней мокрые воспалённые глаза. ― Твоему куску пластмассы не понять, каково это ― видеть в прекрасном создании женщину. Желать её. ― Так ты в девятилетней девочке женщину увидел?! ― зайдясь сардоническим нервным хохотом, спросила она. ― Как ни в ком другом. Пойми, я никогда так не любил. Не страдал от грешных дум. ― Господи, что ты несёшь? Меня тошнит от тебя, ― обессилено прошептала она, роняя слёзы, и закусила губу. Роберт кое-как поднялся с пола и, шатаясь, принёс из кухни для племянницы сигарет. Мари поначалу отнекивалась, но он, мыча и хныча, горячо настаивал. Сдалась и взяла одну ― уж очень чесалось горло от нестерпимой тяги покурить. Паучьи глазки довольно сверкнули. Уселся на диване подле гостьи и всё смотрел замутнённым взглядом идолопоклонства. Мария инстинктивно двинулась в сторону и отвернулась, делая частые глубокие затяжки. ― Ты вместе со своим дружком обрабатывал меня столько лет. Я теперь понимаю, что Фред со мной не лечением занимался, а только мозги пудрил да таблетками пичкал, чтобы я вопросов лишних не задавала. До какой степени нужно быть свиньёй, чтобы настолько тщательно продумать совращение ребёнка?.. Знаешь, дядя Роб, ты никого не любишь, кроме себя, своих кукол и заплесневелого бабушкиного хлама. ― Поглаживая запястьем кончик носа, Мари выпускала плотные дымные облачка. ― Сидишь в этом смердящем склепе, даже не знаешь, что вообще в мире происходит, раз всё ещё считаешь моего Коннора пластмассовым. «Моего Коннора. Моего Коннора. Моего, моего, моего, моего!.. ― жужжали кусачие мысли-осы. ― От него не избавиться! Не изничтожить, не извести, не сжить со свету! Как она могла заговорить о нём сейчас? Этот разговор только наш с ней. И я могу быть открытым, честным. Могу всё исправить, заполучить её! О небо, хоть бы его никогда не существовало! Зачем она ведёт себя как потаскушка? Так много мужиков, так много подлого разврата. Почему не я? Почему?! ― он оглядел её хрупкую сгорбленную фигурку. ― А почему бы и нет?..» Встал с дивана и прошёлся до серванта. Слаженными, точными восковыми движениями вскрыл пузырёк с лекарством и подмешал в стопку конька. Вернулся назад и вручил её Мари. Она не задумываясь опрокинула содержимое и тут же затянулась. В доме сделалось тихо. До зловещего звона тихо. Роберт вновь опустился рядом и вожделенно посмотрел на племянницу. Его святыня. Его распутная весна. Приблизил к ней жаждущий рот и попытался поцеловать, но она оттолкнула его. Шустро поднялась, сделав пару шагов к выходу, и свалилась на пол. Мышцы онемели, сознание начало путаться, в горле пересохло. Не до конца поняв, что произошло, дёрнулась всем телом в сторону, но лишь неуклюже перевернулась на спину и увидела над собой Роберта, развязавшего халат. Отвратительный, безвкусный, ублюдочный халат! ― Сдурел? ― прошипела Мари, стараясь сохранять остатки мужества, но губы и язык становились вялыми. ― Не трогай меня, урод! ― Я всё исправлю, моя любимая девочка, ― бормотал он, выпучив безумные глаза. ― Ты больше не сможешь противиться моим чувствам. Противиться нам. Я вытурю из твоей головы дурь о треклятом искусственном любовничке. Выбью из тебя непокорность. Это не может быть взаправду. Это не по-настоящему. Пусть всё окажется сном. Пусть окажется сном! Не может сморщенный мерзкий старик лежать на ней сверху, облизывать гадким ртом, щекотать чернильными с проседью усами, пахнущими табаком и вишней. Не пошевелиться, не отвернуться. Рубиновые глазки серебряного паука мерцали в приглушённом свете настенных ламп, размывались и возрождались в памяти так ясно, как никогда прежде. «Мария! Мария!» ― задыхался, засасывая нежную кожу шеи и ключиц. Он раздел её? Он прикасается к ней? К глотке подкатила тошнота. Не оттолкнуть парализованными руками, не удрать отсюда парализованными ногами. Паук догнал её. Унизительно грубо протолкнулся в её безвольное тело, выбив из горла Мари всхлип отвращения. Убежать бы как можно дальше из этой зловонной пещеры, как можно скорее, босиком по мокрым и скользким крышам, прямиком в родные спасительные руки. Но она больше не сможет. Ведь паук догнал её. ― Убирайся, убирайся… ― Из онемевшего рта вытекла тонкая струйка слюны. ― Помоги, помоги. Умоляю… К, К… Ко… Кон… ― Закрой рот! ― прорычал он и накрыл её губы вспотевшей трясущейся ладонью. ― Не смей произносить это имя! Не смей! ― рыдал в её спутанные пряди. Бабочка, трепыхающаяся в грязной паутине. Он видел её всю ― каждое оборванное крылышко со стёртой пыльцой, ощипанные лапки, сдавленное тельце ― красота на пороге смерти. Она умирала от омерзения на его замызганном алкоголем и жиром ковре, распятая под похотливым чудовищем из детских кошмаров. Позови своего ангела ― и он не придёт. Не придёт. Не придёт. И ничего не узнает... Стены хороводили и плакали, их слёзы капали на покрасневшие щёки Мари, смешиваясь с её слезами. Беспомощно посмотрела вверх ― туда, где с потолка, похожие на первый пушистый ноябрьский снег, посыпались окровавленные перья ангельских крыльев.