В чём измеряется нежность?

К Роберту пришло желанное блаженство — его хмельная молитва, его погибель, его каприз и несмываемый грех. Тяжело дыша и облизываясь, поглядел на Мари: она была пьяна от ужаса, измотана, смотрела не моргая в одну точку — такая хрупкая, соблазнительная, опороченная. Похожая на его раздетых кукол. Теперь он счастлив? Перекатился на спину несуразным жуком и, кряхтя, поднялся, упираясь ладонями в диван, затем как попало завязал пояс халата. Мария всё ещё оставалась неподвижна, как мёртвая бабочка. Её тело выглядело жалким и осквернённым. Роберт пытался вернуть себе сладость послеоргазменной минуты, но в горле жгло, а в ушах раздавался противный хруст, похожий на скрежет наждачки по стеклу. Теперь он счастлив? Кисло улыбнулся, утерев пот с кожи вокруг рта. Прошёлся к серванту, налил себе коньяка и выпил одним глотком. Покой всё не шёл к нему. Пританцовывая, убрал на кухню грязную посуду, поправил пыльную картину над комодом и вытащил из вазы засохшие цветы. Вновь посмотрел на неподвижное тело Мари, и по спине пронёсся липкий холодок. Он счастлив? Роберт просто не мог допустить в своё сердце чувство вины: всё сложилось так идеально. Надо с кем-нибудь поделиться… Дневник! Ах он треклятый! Лежит себе, сволочь, в кабинете, и даже виду не подаёт. Кому как не ему обо всём рассказать? Неужто Фреду? Так он, наверное, спит в это время. Не стоит. Лучше уж завтра. Завтра, конечно же. Завтра. Или никогда… Корявый, размашистый почерк. Буквы плюются от омерзения. Слова проклинали Роберта. Надо ещё выпить. С вымученной весёлостью протанцевал к старому музыкальному центру у лестницы и трясущимися руками поставил заслушанный до царапин компакт-диск. Знакомые бодрые ноты приласкали слух, опутали ноги и унесли Роба на второй этаж. Грёбаные знакомые ноты! Незамысловатые строчки о легкомысленной девчонке... Мари вышла из оцепенения и, пошатываясь, забралась обратно на диван. Обвела безразличным взглядом стены, взяла с подлокотника сигареты и зажигалку. Едкий дым защипал увлажнившиеся глаза, вкус вишни показался пресным и гнилым. «О, неужели ты не хочешь укротить её? О, неужели не хочешь привести её домой?» Она слышала, как наверху Роб сходил с ума от веселья. Плясал, словно обезумевший кабан, снося всё вокруг и подвывая обожаемым до потери пульса строчкам. Рот Мари задрожал от горечи и отвращения. Из-за слёз все предметы перед глазами смешались в уродливые аляпистые блики. «Мария, ты должен увидеть её, Потерять контроль и сойти с ума. Латина, Аве Мария! Миллион и одна горящая свеча…» Она рыдала, давясь солёной влагой и дымом. Голая, истерзанная, потерянная, ненавидящая себя. «Я не та роковая соблазнительница из его старой песенки! Я не она! Не она! За что он так со мной? За что?.. Повсюду теперь эта грязь. Она у меня под кожей. Её никогда не смыть. Как я могла быть настолько тупой и беспечной, чтобы приехать сюда? Неужели сама искала того, что он сделал со мной? Иначе это всё просто не объяснить. Не понять. Как я устала! Как всё достало! Умереть бы прямо сейчас. Подавиться сраным сигаретным дымом или захлебнуться соплями. Всё равно я такая отвратительная никому не буду нужна». Когда-нибудь всё закончится. И чёртова песня тоже! А ведь раньше Мари так любила петь её в одиночестве с выключенным светом, охваченная беззаботностью… Кое-как оделась и на полусогнутых ногах забрела в кабинет Роберта. Пошарила по ящикам и полкам, похлопала створками шкафа. Мари не знала, для чего она здесь. Открыв найденным под столом ключом один из ящиков секретера, обнаружила мелкокалиберный пистолет. Может, она всё-таки знала, для чего была здесь?.. Тщетно пытаясь вообразить, как простреливает долбанному дядюшке голову, Мари поняла, что представляет лишь, как вышибает мозги самой себе, как густое кровавое месиво со шлепком брызгает на стену. Эффектно, как в кино! Пошло и абсурдно. Она слишком труслива для того, чтобы кого-то пристрелить. Мари возненавидела себя и за это тоже. Проверив магазин пистолета, без раздумий положила оружие в карман расстёгнутого пальто и вышла за порог. Растасканное по чёрному небу битое стекло беспомощных звёзд, ободранные деревья, тусклый красный луч светофора на мокром асфальте ― на сердце так погано, что кажется, будто сегодня кто-то непременно должен умереть. Гнилой дом-саркофаг провожал её огненными глазницами окон, дышал коньячным смрадом в спину, забирался похотливыми лапищами дяди под расстёгнутое пальто. В лёгких тяжелело с каждым вдохом. Из луж на Мари смотрела незнакомая растрёпанная шлюшка с потёкшим макияжем: чего вот этой идиотке не сиделось дома? Получила по заслугам. Поделом! Она всегда была такой ― грязной, развратной, испорченной. Сквозь стрекот вползающего в рассудок безумия ей мерещилась абсолютная ясность. Жуткая, дурманящая. Мари запрокинула голову и выдохнула в беспроглядную пустоту: «Что я теперь такое? Сгусток мерзости. Тело без разума. Без души. Меня нет на этой дороге. Нет в целом мире. Я никогда не смогу уйти из его дома, не смогу подняться с обляпанного ковра, не смогу стряхнуть с себя паука. Куда бы ни пошла, я буду там. И никто не услышит мой крик, никто не придёт. Никогда». Ноги гудели от усталости. До дома осталось всего несколько шагов. Она не останавливалась уже больше часа, не чувствовала, как холод царапал щёки, на которых плёнкой застыла соль. Ветер пел заупокойную песнь пожухлой листве, скорбно гудели фонари, а издалека в сторону Мари летело что-то белое. Чем ближе, тем всё более темнели крылья, и через минуту она узнала тёмно-серое пальто Коннора. Он что-то кричал ей измождённым простуженным голосом, тревожно махал рукой. Ей казалось, что она не по-настоящему приближается к нему: «Лучше бы он не видел эту потаскушку вместо своей Мари. Его убьёт одно лишь присутствие рядом со мной». ― Что, чёрт возьми, происходит?! ― нервно прокричал он. ― Сбежала не пойми куда, никому ничего не сказала, телефон не взяла!.. ― принялся отчитывать её, желая злостью прогнать измучивший его страх. Но как только Коннор приблизился к Мари, резко замолчал и с недоумением оглядел её. ― Прости, ― безразлично ответила надломленным голосом и шмыгнула носом. ― Что случилось? ― Дотронулся до уголка её рта, где была размазана помада, но Мари дёрнулась в сторону, как дикий зверь, и повела плечом. ― Не надо, испачкаешься. ― В её глазах трепыхались рыжеватые огоньки. ― Помадой? ― грустно и растерянно хмыкнул Коннор, вновь осторожно шагнув в сторону Мари. ― Мной. Наконец он заметил на её шее синяк и следы укусов на подбородке. К глотке подступил тугой горячий ком, кожу на спине обдало противным покалыванием. В воздухе вился густой пар их тяжёлых дыханий, устремлялся вверх и плавно таял без остатка. Коннор не хотел думать о том, что могло случиться в этот беззаботный вечер, но каждой клеточкой чувствовал воплотившийся вдали от него кошмар. ― Разве возможно испачкаться тобой?.. ― Он тревожно нахмурился. ― Прошу, расскажи, что случилось! Откуда эти синяки? Она вновь попятилась в сторону и взглянула дико, недоверчиво. Внизу разрасталась гадкая боль, которую она не ощущала до этой минуты. Невыносимо. Он всё ещё живёт в том мгновении, когда они вернулись из парка и разговаривали в её комнате. Неужели он собирается прикоснуться к ней после того, что совершил паук? ― Пожалуйста, скажи! Хотя бы просто намекни. ― Ещё один необдуманный шаг навстречу. Лицо Мари исказило отчаяние, в голове не осталось ни единой мысли, улица погрузилась во мрак, лишь упрямый свет фонаря падал на каштановую макушку и протянутые к ней ладони. Сделав глубокий режущий вдох, она достала пистолет и направила его в сторону опешившего Коннора. По её неподвижному лицу градом скатывались слёзы, пальцы тряслись, но уверенно сняли оружие с предохранителя и взвели курок. Безумие. Ночной кошмар. Неужели это так просто ― сжать чью-то жизнь в кулаке? Неужели так просто ― направить дуло в сторону дорого человека? На сердце так погано, что кажется, будто сегодня кто-то непременно должен умереть. Абсурд. Сумасшествие. ― Ты не знаешь, что я сегодня сделала, ― задыхаясь, пролепетала Мари. «Какой же ты замечательный. Чистый, заботливый, внимательный, добрый, нежный. В тебе запрограммировали совершенство. Как я могу погубить всё это? Как я могу сказать, что натворила? Как могу признаться, что позволила совратить себя? Во мне запрограммирована мерзость. Как, должно быть, я жалко выгляжу сейчас с этим проклятым пистолетом… Господи, что же я делаю?» ― Ты ничего не знаешь, не знаешь!.. Не знаешь, что я сегодня сделала, ― не переставая бормотала она. Внутри голодной чёрной пасти устремлённого на него дула сверкали огоньки моста Амбассадор, блестела ледяная водная гладь, снег безмятежно укрывал заиндевелую землю, и сквозь горькую усмешку родной голос спрашивал: «Что будет, если я спущу курок? Ничего? Пустота?..» Но точно так же, как в тот далёкий миг, было ясно одно ― Мари не выстрелит. Тёплые пальцы мягко сомкнулись вокруг тонких запястий, и Коннор медленно опустил её руки вниз, затем забрал пистолет, поставил на предохранитель и убрал в свой карман. Он видел ― она была в шоке, совершенно не понимала, что творит, и ярость внутри него необратимо вытесняла горечь, вселяла решимость найти того, кто причинил ей вред. ― Мари, ― ласково обхватил её за плечи, ― скажи, что произошло? ― Паук догнал меня. Все звуки умерли. Время остановилось. Казалось, компьютер в его мозгу шипел и искрился, уничтожая живые ткани вокруг себя. Память закипала воспоминаниями, десятки голосов собирали по кусочкам истину и насмехались над бесполезным и никчёмным андроидом-детективом. Коннор поглядел вдаль, за плечо Мари, со всей ясностью и ужасом осознав, откуда она пришла. «…Забери меня отсюда… …Он бы вот-вот схватил, схватил и сожрал бы меня!.. …Знаешь, быть может, паук — это действительно лишь игра детского воображения, едва ли он реален. Но человек, сделавший с ней это, — реален… …Я благодарна дяде Робу за то, что он мне психолога порекомендовал два года назад, знакомый там его какой-то из университета. Таблеток кучу мне выписал в своё время, беседы проводил… …Роберт тогда в гости заявился впервые за год молчания… …Моя любимая девочка!.. …Вряд ли робот способен воспринимать обворожительную Марию как женщину. Как объект страсти и вожделения… ― Любопытная брошь. ― Эта-то? Моя любимая. Она уже так давно со мной, даже и не помню, сколько точно…» В её потускневшем взгляде, на измазанном косметикой заплаканном лице Коннор увидел свой провал, фатальный машинный просчёт и злую неизбежность. У него было всё, чтобы помочь испуганному ребёнку, прогнать любые страхи, но он облажался. Он подвёл свою Мари. Дыхание участилось, диод бешено замерцал жёлтым. Коннор отступил и вновь растерянно поглядел вдаль, на зловещие брызги бледных фонарей в конце улицы. Эта ночь не закончится здесь ― теперь он точно знал. Как и то, где ему следует быть. Отвёл её домой. Снял с Мари верхнюю одежду и усадил на постель, машинально накинул на её плечи одеяло и принёс воды. Затем, ничего не сказав, развернулся и ушёл из дома, провожаемый вопрошающим взглядом Мари, не успевшей задать вопрос. Пройдя километр пути, немного пришёл в себя и вызвал такси. Глядя на хороводы огней из окна, он мысленно молился, чтобы правда оказалась безобиднее, чем в его воображении. Но как только ночь проглотила отъехавший автомобиль и Коннор оказался лицом к лицу с главным фасадом дома Роберта, к нему вернулся страх самого худшего. Холодный ветер в саду кусался и лаял, качал поникшие ветви облетевших кустов. В несколько шагов очутившись на пороге, Коннор заметил, что входная дверь была не заперта, и толкнул её. Гадкий смрад гнилой еды защипал в носу, а из колонок старого музыкального центра по-прежнему хрипло надрывалась легкомысленная песенка о роковой красавице Марии с заевшего компакт-диска. Медленно прошёл в гостиную, усмиряя дыхание и без конца сжимая и разжимая вспотевшие ладони. Прямо перед ним, на полу, показался свалявшийся ковёр: «Следы борьбы», ― с рабочей холодностью заключил про себя Коннор и бросил взгляд в сторону, где у стены валялась голая кукла с раскрошенным лицом. Запах перегара и немытого человеческого тела вызывал тошноту. Диван был усыпан сигаретным пеплом и окурками с алыми следами губ: «Помада Мари», ― подсказал несмолкающий разум. Подошёл к серванту с раскрытыми створками и обнаружил рядом с графином коньяка опрокинутый неподписанный пузырёк с бесцветным лекарственным препаратом. Испорченный диск засипел, скрипнул и запустил чудовищно бодрую песню по невесть которому кругу. Нервно мотнув головой, Коннор сорвался к музыкальному центру и стукнул кулаком по выключателю. Дом погрузился в угрюмую тишину. Из приоткрытого кабинета маняще и жутко струилась полоска света настольной лампы. Объятый пугающим трепетом Коннор вошёл в комнату и обнаружил там беспорядок. Ящики шкафов и секретера выдвинуты, бумаги разбросаны по полу, стопка писем веером раскинулась подле стула, а на тяжёлом антикварном столе, обрамлённая свечением, как сказочный артефакт, лежала та загадочная увесистая тетрадь с атласной закладкой, которую Коннор увидел в руках хозяина дома в их последнюю встречу. На раскрытых страницах, вверху, красивым и несколько нервическим почерком значилось: «8-е декабря, 2021-й год». С любопытством прищурившись, взял тетрадь и скользнул взглядом по строчкам: «Этот жалкий поцелуй сегодня убил меня. Убил все надежды десятка лет. Мне никогда больше не вернуться в тот волшебный миг, когда нам было по двенадцать, и Бет целовала меня тёплыми губами, пахнущими мятной жвачкой. Меня! Не моего никчёмного кузена! Боже, неужели такая, как она, могла влюбиться обалдуя вроде Роджера! Хочет быть женой скучного, обжирающегося пончиками копа? Просто смешно!» Коннор принялся быстро перелистывать страницы, и все они сочились одинаковой болью долгих лет: «…Как она могла? …Неужели это конец? …Почему я должен идти на эту идиотскую свадьбу? …Больно. Больно. Больно. …Скучаю. Плачу. …Бет. Бет. Бет. Бет…» Влажные дрожащие пальцы вдруг замерли на очередной дате в верхнем уголке ― сердце волнительно ударилось о грудную клетку; воспоминание ласково убрало детской рукой ему под шапку прядь волос, шмыгнуло покрасневшим носом, засияло мокрыми глазами.

«17-е ноября, 2040-й год.

Неужели я снова могу любить? Я отравил её сон. Я вошёл в её кукольную спаленку. Я ласкал её, целовал. Ах, эти искусанные губки! Она и в девять лет уже женщина. Мария. Даже Бет не была настолько хороша в её возрасте… Я знаю меру. Знаю, когда нужно остановиться, ведь я не насильник. Её тело подождёт меня. Подождёт того мига, когда я смогу овладеть им. Безраздельно. Неужели жизнь может начаться в сорок? Кому расскажи ― не поверят! Да и кому такое можно поведать, не столкнувшись с осуждением? Лишь Фред меня и поймёт: он любит маленьких девочек больше, чем кто-либо на свете, и я сохранил его грязный секрет. Он просто обязан сохранить мой. Уверен, эта развратная рожа ещё и с удовольствием обо всём послушает. Хочу самоудовлетвориться. Опять. Это уже будет пятый раз на дню. Я не могу перестать вспоминать сегодняшнюю ночь. Мария! Мария! Мария! Хочу выжечь это имя в подкорке. И нести его перед собой как самое грешное, самое святое знамя». Остолбенел и с немым ужасом вновь и вновь лихорадочно изучал едва прочтённые строки. Его губы подрагивали от омерзения и боли. Жёлтое мерцание в виске обагрилось, в ушах раздавался звон, и бесконечность больных фантазий соскочила со страниц прямиком в изумлённый рассудок Коннора. «…Я теперь и вовсе наловчился быть незаметным, неузнанным. Люблю её обнажённое хрупкое тело, удивлённые сонные стоны… …Купил для неё самую красивую куклу! Марии должно понравиться. До чего же я плут!.. …Кто такой этот Коннор? Почему у моей любимой девочки все разговоры о нём?.. …Даже не примерила то платье, что я подарил ей на Рождество! Режет меня, терзает, плюёт в меня и смеётся. Маленькая гадина!.. …Моя любимая девочка растёт. Сегодня ночью впервые видел, как она ласкает себя. Ей уже четырнадцать, и Мария стала похожа на потаскушку, но мне это даже понравилось. Вот бы клятого Коннора не стало! Что она в нём нашла? Милое личико и пустые разговорчики? Утром сумасбродила в моём доме, стояла вполоборота с венком на голове ― воплощение красоты! А потом упорхнула в его руки. Готов поклясться, они друг с другом спят: он прикоснулся к её венку, как к обнажённой девичьей груди… …Позавчера ночью снова был в темноте её кукольной комнатки, я раздел её целиком. Целиком! Мария уже такая взрослая. Такая женственная грудка. Мой язык был жаден. Она жалобно стонала, что-то бессвязно бурча. И опять звала своего поганого Коннора. Она постоянно бормочет о нём. Нашла себе святыню!.. …Меня пожирают фантазии. Как я приезжаю за моим сокровищем, краду из чужого дома, привожу к себе и закрываю на тысячу замков, чтобы пировать над её телом…

23-е октября, 2050-й год.

Я сделал это. Я взял её. Без дозволения, без лишних прелюдий. Пишу сейчас это, чтобы похвастаться перед самим собой. Чтобы порадоваться. Но почему я не могу? Раньше так гордился тем, что не животное, потому что никогда не позволял себе овладеть Марией… Ну же! Скажи уже прямо!.. Ты изнасиловал её. Она лежит в гостиной на полу. Голая, безвольная, отравленная. Я никогда не представлял это ВОТ ТАК. В моих мечтах Мария была счастлива. Она хотела меня… Я трахнул её, потому что снова услышал из её уст это имя. Проклятое имя, гори оно в аду! Даже когда я был в ней, Мария пыталась его произнести. Она просила его о помощи. Как будто это я мерзкий гадёныш, а не её пластмассовый уродец! Но ведь я и есть гадёныш… Я распял её, убил, искалечил. В грязной, вонючей гостиной. На этом самом ковре». Опустил окаменевшие руки, и дневник с глухим шелестом приземлился ему под ноги. Красный огонёк диода пришёл в неугомонное движение. Коннора трясло. Вцепился пальцами в волосы и с силой потянул их до кромсающей боли, открыл рот, но не смог прокричать ― связки словно прилипли к глотке, а в лёгких иссяк кислород. Ему мерещились под прикрытыми веками бегущие цифровые строчки, и машина внутри него стремилась подчиниться единственному приказу: «Выполнить задачу ― уничтожить!» ― а человек кричал от горя: «Убью! Прикончу! Пристрелю!» Его лицо сделалось неподвижным, безжизненным, тело охватила лишь одна цель. Коннор поднялся наверх и толкнул дверь в спальню Роба. Хозяин дома лежал на постели в распахнутом халате и сонно похрапывал, дергая ступнёй. Неужели он мог уснуть после того, что натворил? Адреналин налил кровью мышцы, и Коннор с немыслимой силой схватил Роберта за грудки, стащил с кровати и швырнул головой в трухлявые полки, усеянные голыми куклами. Хлипкие доски и игрушки рухнули вниз. От неожиданности Роб заверещал жалким, каким-то вовсе не своим голосом. «Кто здесь?! Я ничего не сделал!» ― вопил он, пытаясь подняться, но почувствовал сильный удар ногой в живот. Воздев испуганные глаза, он разглядел в темноте адское кровавое свечение. Это был демон. Демон нового человеческого мира с багряным нимбом из искусственного света. Роберт жалобно простонал и пополз к двери, задыхаясь от страха и нестерпимой боли. Демон смотрел ему в спину. Должно быть, насмехался над его беспомощностью и выжидал удобного момента, чтобы нанести очередной удар. ― Я вызову полицию! ― прокряхтел сквозь слёзы Роберт, вылезая на свет. ― Полиция уже здесь. ― Коннор вышел следом и увидел в глазах своей жертвы животный ужас и изумление. ― Ч-что?.. ― Ты никогда не упускал возможности напомнить мне, что я машина… ― Стальной насмешливый тон. Опустился перед Робертом на одно колено, злобно ощерившись. ― Пусть ты будешь прав. Я машина, и сейчас моя задача ― уничтожить тебя. Сжав ладонь, Коннор замахнулся и впечатал кулак в челюсть врага. Он не обращал внимания на боль, не чувствовал страха и вины. Он ударил снова. И снова. Рассёк Роберту бровь, и тот так громко взвыл, что по дому разнеслось звучное дикое эхо. Паук попятился к лестнице в безнадёжной попытке удрать; отчего-то стыдливо прикрывал свою наготу, и его жалкий вид разозлил Коннора лишь сильнее. Прокричал, как зверь и, спотыкаясь, подлетел к Робу, принявшись наносить ему по лицу удар за ударом, пока собственная кровь на облезших костяшках не начала смешиваться с чужой. Пыльная бабушкина дребедень с аристократическим равнодушием взирала, как из хозяина дома вышибают дух. Коннор устал. Держась за ворот халата, размазал по своему лицу кровь тыльной стороной ладони, зажмурился и под прикрытыми веками увидел дорогую Мари ― одинокого грустного ребёнка, лишившегося матери. Она стояла в чёрном платье и домашних тапочках, ловя ртом снежинки. «А куда ты шёл? А можно с тобой?» ― звенел в ледяном воздухе её печальный голосок. «Тебя. Такую вот тебя он лапал множество ночей и выворачивал страхом наизнанку душу… Убью! Убью! Убью!» ― вытащил табельное и приставил к виску хрипящего, еле дышащего паука. Один выстрел ― и всё будет кончено. Один выстрел ― и на мгновение станет легче… Один выстрел не сотрёт её страданий. Не сошьёт лоскуты раскромсанного сердца. И чем тогда станет он сам? Не защищается, не защищает ― казнит… Он убил бы его, если б Мари хоть одним взглядом дала понять, что хочет смерти гадкого чудовища. Едва ли это так. Коннор помнил, как противно для неё было осознание, что он уже убивал людей. Рука затряслась, лёгкие сдавило. Неимоверным усилием заставил себя опустить пистолет и поник. Отшатнулся, прижавшись спиной к балюстраде, и уставился на Роберта, издающего слабые истерические смешки сквозь хрипы. В доме вновь стало тихо. ― Кровь красная, ― растерянно промямлил Роб, сделав попытку указать пальцем в сторону Коннора, ― так странно. Ты морщился от боли… ― Выплюнул кровавый сгусток и сипло кашлянул. ― Знаю, я животное. Урод. Я сделал то, что поклялся себе никогда не делать, и заслужил твою ярость. ― Я не понимаю, ― покачав головой, измождённо произнёс Коннор и поджал колени к груди, ― я не понимаю тебя… В людях так много красоты и так много безобразного. Мне всегда хотелось быть одним из вас. Защищать вас. Сострадать вам… Но, чёрт подери, я отказываюсь понимать, как можно настолько оскотиниться, чтобы желать искалечить то, что любишь! ― Прикрыв ладонями лицо, он содрогнулся, давясь слезами. ― Что, роботов не научили быть мразями, да? ― Горькая усмешка. ― Как же я хочу убить тебя! Раскроить твою башку, ― чуть дыша причитал Коннор. ― Но знаешь что, ― тяжело поднялся, держась за балюстраду, ― это слишком милосердно. ― Он вмиг прекратил рыдать и посмотрел на Роберта бесчувственно и жестоко: ― Хочу, чтобы ты страдал. Настолько долго, насколько это возможно. Чтобы место, где ты будешь гнить, убивало тебя каждый день по кусочку. Чтобы ты ощутил страх и беспомощность ― в точности такие, какие испытывает маленький ребёнок, будучи не в силах убежать от своих кошмаров. Чуть не падая, на свинцовых ногах добрался до коридорной тумбы, где лежали связки ключей, и запер кабинет Роберта. Вряд ли в этом была острая необходимость, ведь хозяин дома не мог даже встать с того места, где его оставили, чтобы уничтожить дневник и письма другу-сообщнику. Но Коннор действовал быстро и решительно: он просто обязан покончить с этим, искупить свой провал. Чувство вины перед Мари душило его ― он позволил злу случиться. Недоглядел. Не узнал. Не пришёл на выручку. Он не достоин ни её дружбы, ни любви. Не достоин называться её бравым Хартиганом, ведь старый коп спас свою Нэнси от надругательства подонка. В отличие от бестолкового него. Наконец он вышел прочь из этих стен. Подальше от тошнотворного запаха и замутнённого паучьего взгляда. В прохладе осенней ночи, в шорохе разноцветной листвы он видел десятилетнюю Мари в резиновых сапожках и туго затянутом капюшоне, из-под которого шаловливо торчали вьющиеся от влаги светлые пряди. Обернулась к нему и пошла спиной вперёд, ласково улыбаясь. Сорвала пожухлый лист и вложила в его ладонь. Подбежала к наполовину лысому кусту и погладила мокрые ветви, стряхнув вниз прозрачные дождевые капли: «Ветки устали и спят, ― приговаривала, уйдя в свои детские фантазии. ― Я тоже хочу: всю ночь во сне от паука убегала. Знаешь, вот если бы я была каплей, то легла бы отдохнуть вместе с ними, на умирающих листьях. Или в луже, ― хмыкнула, смешно поджав губы. ― Тогда по мне ездили бы вонючие автомобили и баламутили меня вместе с водой! ― загоготала, вздёрнув носик, и взяла своего друга за руку. ― Вдохни-ка поглубже! Как свежо и душисто! Чувствуешь?» Коннор посмотрел на блестящий мокрый асфальт, втянул холодный ароматный воздух, совсем как тогда, много лет назад, но не почувствовал ничего, кроме горячей слезы, скатившейся к подбородку. Остановился и набрал Хэнка, чтобы тот приехал за ним. ― Иисусе, это что, кровь? ― напряжённо спросил Хэнк, опустив стекло автомобиля, как только подъехал к тротуару спустя двадцать минут после телефонного звонка. ― Отвези меня к дому Эвансов, ― сухо бросил Коннор и сел внутрь. Андерсон без промедлений развернулся и поехал, куда нужно, с опаской поглядывая в сторону Коннора, вжавшегося в спинку кресла. ― Пристегнись, сынок, ― спокойно попросил Хэнк, и Коннор подчинился. ― Итак, почему я здесь и что стряслось? ― Паук догнал Мари. ― Он посмотрел Хэнку в глаза. ― А я догнал паука. ― Блядство, ― протяжно ругнулся Андерсон, поморщившись. Посмотрел в боковое зеркало и сощурился: ― Откуда ты пришёл? ― Из дома Роберта. Чуть не убил его за то, что… ― Опустил усталые веки и сглотнул, мотнув головой. ― Он изнасиловал её. Сегодня вечером. ― Сука!.. Твою ж мать, ― огрызнулся себе под нос Хэнк и озлобленно хмыкнул. ― Нашёл личный дневник... У него просто крыша из-за неё ехала. Целых десять лет. ― Он трепетно выдохнул и сфокусировался на успокаивающих монотонных движениях зелёной юбочки статуэтки танцовщицы у лобового стекла. ― Я почти на сто процентов уверен, что Мари в шоке и даже не собирается идти в полицию. И вряд ли Роджер с Клариссой в курсе произошедшего. Поэтому всё надо делать быстро, и для этого мне нужен капитан. Ты поможешь? ― Я всё сделаю. ― Андерсон коротко кивнул, не отрывая взгляда от дороги. ― И Роджеру до взятия кузена ничего не будем говорить, а то он, не дай бог, рванёт к нему раньше нас и точно пришьёт нахер. — Согласен. ― Коннор достал из бардачка салфетки и принялся небрежно вытирать кровь с лица. — Господи, без стакана думать обо всём этом дерьме паршивее некуда. Доехали быстро. На первом этаже горел свет в гостиной: видимо, у Клариссы опять бессонница, решил про себя Коннор, выходя из автомобиля. Нетерпеливо постучал в дверь, безуспешно сдерживая непрекращающееся волнение. Дверь действительно открыла миссис Эванс. Она была не готова к визиту гостей и слегка отпрянула, как только Коннор вошёл в прихожую, весь взвинченный и потрёпанный. ― Мари у себя? ― сухо спросил из дежурного приличия, пересекая гостиную. ― Да должна быть… Она что, не звонила тебе, когда домой вернулась? Я ей сказала, чтоб позвонила. Что ты переживаешь за неё и ищешь. ― Он уже не слушал её и отправился наверх, перешагивая по лестнице через две ступеньки. ― Да что случилось? ― растерянно бросила ему вслед Клэри. Осторожно вошёл в спальню, чтобы резко не разбудить, если Мари спит. Но сквозь темноту блестели её открытые глаза, устремлённые в потолок. Она лежала на полу, безжизненно раскинув руки, без единого движения, мысленно блуждая по мрачным закоулкам детских воспоминаний. Все запертые двери отныне можно было отворить и заглянуть внутрь, увидеть гнусность и подлость в беспросветной черноте. Мари не отреагировала на скрип пола, на доносящийся извне тихий зов, пока не ощутила прикосновение. ― Родная, прости. ― Коннор опустился рядом на одно колено и мягко потянул её за руки, ― Но тебе нужно поехать со мной. ― Родная? Я-то? ― робко переспросила Мари, прижавшись спиной к боковине кресла. Лицо напротив казалось ненастоящим, почти незнакомым; по нему тревожно перекатился белый свет фар из окна ― совсем как в чёрно-белых нуарных детективах прошлого века. ― Со мной Хэнк. Мы отвезём тебя в участок, ты должна сообщить о том, что сделал Роберт, ― он говорил торопливо, но внутренне одёргивал себя, чтобы не начинать давить. ― Посмотри на меня, прошу: действуем быстро, судмедэкспертизу нужно назначить в ближайшие часы, но это я всё беру на себя, твоя задача сейчас просто пойти со мной без промедлений. ― Умолк на несколько секунд, поглядев себе под ноги, нахмурился и вновь посмотрел в лицо Мари. ― Это будет унизительно, но это необходимо. Тебе придётся потерпеть. Обещаю, я сделаю всё, чтобы это закончилось как можно скорее. ― Коннор заключил в ладони её ослабевшие пальцы, легонько поцеловал и прижал к щеке, измученно выдохнув. ― У тебя кровь, ― с вялым беспокойством заметила его ободранные костяшки. ― Пустяки. ― Что ты сделал? ― Ну, я его не убил… Мари издала сдавленный смешок, но на её лице не дрогнул ни единый мускул, и глаза всё так же бесцветно смотрели сквозь пустоту. Коннор помог ей подняться и проводил вниз. Кларисса кружила подле, как испуганная пчела, изо всех сил пытаясь выяснить, что происходит и почему они оба себя так странно ведут. ― Мы просто едем покататься, Клэри, ― буркнула Мари, натягивая сапоги, ― ложись спать, я, наверное, домой не приеду. ― Мими, ты какая-то бледная совсем, детка. Может, лучше не надо? ― Я поэтому хочу покататься с открытым окном ― чтобы ветерок в лицо… ― А, ну, да, ― неуверенно согласилась Кларисса, нервно потирая озябшие плечи, укутанные шалью. ― Но ты всё равно… звони, если что. Падчерица лишь устало кивнула ей в ответ и вышла на улицу. Остаток ночи и утро казались Коннору нескончаемыми. Вопросы, ответы, вопросы, ответы, выяснение обстоятельств, поездка на место преступления. Его тело словно забыло, что он не спал уже целые сутки, и продолжало по инерции подчиняться командам мозга. Пока забирали Роберта и собирали в доме улики, он неотрывно глядел на паучий дневник, валяющийся среди вещдоков. Злосчастная тетрадка умоляла дать ей ещё один шанс рассказать гораздо больше, не взирая на попытки Коннора доказать себе, что он узнал достаточно. Повинуясь навязчивому бумажному зову, он медленно подошёл, беспокойно оттягивая на ладони материал резиновой перчатки. Дневник вновь оказался в его руках, и Коннор открыл первые страницы ― те, что так и не прочёл. Самые ранние записи были датированы 2010-м годом и сделаны ещё детским, кривоватым, но старательно выведенным почерком.

«3-е апреля, 2010-й год.

Весь день было скучно. Мама всё время говорила, что я ей мешаю. Зато вечером пришёл какой-то дядька из их с папой фирмы и угостил меня конфетами. Это было мило. От него сильно пахло мамиными духами и вишнёвым табаком».

«15-е января, 2011-й год.

Почему папа вечно попрекает меня, что я "прямо как мать", а мама говорит то же самое, но, что "прямо как папаша"? Неужели это так стыдно ― быть похожим на своих родителей?»

«11-е мая, 2011-й год.

Постоянно просят меня помолчать и вести себя тихо. Но когда долго молчу, кричат, что я рохля и терпила. Как понять, когда нужно говорить, а когда не надо?»

«24-е сентября, 2014-й год.

Не могу признаться Бет в своих чувствах. Её никогда не поймёшь: она то флиртует, то холодна. А порой так смотрит… как будто я значу для неё всё, всё-всё в этом мире. Тогда я возношусь до небес. Папа говорит, что в четырнадцать ― это у меня никакая не любовь, а спермотоксикоз. Мне захотелось придушить его шейным платком. Старый идиот, который никогда никого не любил, кроме своих дурацких лоферов от Гуччи! Ну, да, они же из Италии, а моя Бет всего лишь из какой-то там Америки… Ненавижу его».

«5-е июля, 2015-й год.

«Я поймал бабочку с чёрно-рыжими крыльями и посадил в прозрачную банку. Так мало воздуха, так мало места. Почему-то жалость покинула меня. Оборвал бархатистые крылья и наблюдал за её страданиями. Бесконечными. Нестерпимыми. Я паук. Чудовище, погубившее красоту. Нет, я даже хуже! Потому что мог спасти её, избавить от бессмысленных мучений… Мне горько, но отчего-то стало легче. Словно чужая боль избавила меня от ощущения собственной ничтожности и ненужности. Теперь я могу губить и попрекать, держать всё в кулаке. Не только мама с папой…» Постыдная, непрошеная и нахлынувшая подобно стихии жалость вползла в сердце Коннора. Жалость к печальному нелюдимому мальчику, чья душа так рано зачерствела. Отвергнутый, никем не любимый, он поселился в собственных фантазиях и позволил им отравить свой рассудок. Ему хотелось закричать: как можно так сильно ненавидеть и в то же время жалеть кого-то? Жалеть подонка, которого хотел убить и чьи грязные поступки он ни за что бы не стал оправдывать. И всё же… Вернулся домой, когда часы на дисплее мобильника уже показывали второй час дня. Завесил в гостиной шторы, по инерции достал подушку с одеялом и бросил на диван, который не удосужился разложить. Его пошатывало от переутомления, конечности тряслись. Коннор рухнул плашмя и сгрёб обеими руками подушку, но никак не мог закрыть глаза, избавиться от уродливых картинок, минувшей ночи. «Неужели так будет до самой моей смерти? Ни одного однозначного ответа, ни одного определённого чувства, никакой истины даже близко не будет… Это и есть человечность? Как же я вляпался! ― мысленно усмехнулся. ― Но что я понял наверняка: равнодушие ― яд, отрава для людских сердец и для всего живого. Как же хочется, чтобы каждое человеческое существо было укрыто искренней любовью и сочувствием. Но это невозможно. Ведь им спокойнее спится, когда у них есть ядерное оружие, деньги и власть. И вряд ли это когда-нибудь кончится. Только если навсегда. ― Смежив отяжелевшие веки, он призвал на помощь драгоценную дурашливую улыбочку и лучистый взгляд любимых глаз. ― Вот так, смотри на меня. Обними меня. Забери меня. Я так устал, родная. Так устал…» Огромное, непостижимое чувство разрывало его изнутри ― сострадание ко всему человеческому роду.

***

Зимняя сессия далась Мари тяжело. Нужно было приезжать на экзамены в университет, тогда как она привыкла слушать записи лекций и заниматься дома. С другой стороны, преподаватели настоятельно рекомендовали после рождественских каникул начать вновь посещать занятия, и всё происходящее можно было считать разминкой перед возвращением. Ей не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем общаться. Лишь ответственный приём антидепрессантов помогал Мари окончательно не замкнуться в себе и хотя бы иногда отвечать на сообщения Коннора и Кристины. Но, как назло, именно с самыми дорогими людьми ей меньше всего хотелось поддерживать связь. «Ты ни в чём не виновата, ― прокручивала изо дня в день слова своего психотерапевта, как молитву, ― даже в том, что пришла в его дом одна. Тебе было больно, и ты хотела получить ответы, ведь это справедливо. Вина полностью лежит на Роберте. Ты не испачкаешь близких его поступком, если позволишь им быть рядом». Всякий раз, когда Мари мысленно возвращалась к тому вечеру, всё больше осознавала, что самым ужасным был не сам акт насилия: она сумела бы пережить, воспользуйся ею какой-нибудь отморозок на студенческой вечеринке, но воплощение детских страхов уничтожило её. А ненависть к себе из-за того, что так много лет «позволяла» злу совершаться, мешала объективно оценить случившееся. «Рутина сейчас полезна, ― уверяла на сеансах доктор Роудс, ― у тебя должна быть твёрдая почва под ногами». Мари была прилежна и старалась выглядеть «нормальной», хотя это было не совсем то, о чём говорила доктор Роудс, но, в конечном счёте, она разобралась, что речь шла не о держании приличной мины, а о повседневных делах. Психотерапевт постепенно пыталась вернуть ей желание погрузиться и в другую часть рутины ― общение с семьёй и друзьями. «Я понимаю, ангел ― прекрасный образ, светлый, надёжный. Он всегда был твоим якорем. Но ты должна отделить любимого человека от вымышленного ореола святости: чрезмерная идеализация мешает любить и принимать себя рядом с ним. Когда придёшь к этой простой и комфортной мысли, то поймёшь, что возобновление общения с Коннором положительно скажется на твоём самочувствии. Помнишь, ты говорила, что в детстве так и было?» Конечно, она помнила. Помнила каждый день. Каждый чёртов ненавистный день, в который хотелось лежать под одеялом и изучать пыль на потолке. В этих воспоминаниях не было убивающей горечи правды, не было злосчастного вечера в доме дяди, не было вереницы судебных заседаний, где приходилось доставать на глазах у незнакомцев самые постыдные и жуткие воспоминания, не было оправдательных речей адвоката и несчётных извинений Роберта ― заунывных, хмурых, поросячьих страданий напоказ. И, конечно, Мари отдавала себе отчёт, что если бы не поддержка Коннора, от которой она пряталась, которой стеснялась, она бы просто свихнулась в те угрюмые дни. Одиночество закупорило Мари в бутылке непрекращающегося однообразия, множило пустоту в груди. Жалеть и винить во всём себя одну становилось невыносимо.       Когда Хэнк спрашивал его: «Как дела, сынок?» ― Коннор всегда отвечал, что нормально. Это был наиболее удобный и правдоподобный ответ. Он наотрез отказался от помощи специалиста, уверяя себя и окружающих, что справится. В сообщениях Мари он нашёл, как ему казалось, подходящее лекарство для души ― тот самый совет держаться рутины. Он тоже понял его по-своему и вместо исцеления повседневностью заточил себя в неё. Бегство в самое пекло сложных расследований оказалось неплохим бегством от страданий. Поначалу. Он хотел быть сильным ради Мари. Он писал ей, даже когда она не отвечала, и никогда не обижался на её молчание. Со временем осторожно пробовал развеселить и присылал дурацкие шутки и мемы, как в старые добрые времена. Мари отвечала ему хохочущими до слёз смайликами, и в них он не видел её смеха ― только слёзы, и ощущал собственную никчёмность, не способность по-настоящему помочь и быть рядом. Затворничество Мари подстёгивало Коннора проводить больше времени с её друзьями: так он чувствовал себя ближе к дорогому человеку и не падал духом. Когда они встречались в баре, Кристина нередко приходила с Марселем, и это был настоящий вызов благоразумию. Но при своей новой девушке бывший любовник Мари вёл себя вполне мирно и часто интересовался её самочувствием. ― Мне больно смотреть на то, как ты делаешь вид, что прекрасно справляешься со всем этим говном, ― внезапно начала Крис, когда Марсель отошёл к барной стойке за очередной порцией пива. ― Я просто… ― Нервозно подбросил монету, безуспешно пытаясь повторить трюк превосходства над человеческой расой из прошлой жизни. ― Понимаешь, прошло почти два месяца, и мне всё время кажется, что глупо изводить себя. Потому что я не тот, кто пострадал от этой ситуации так же сильно, как Мари. ― Но ты пострадал, ― твёрдо добавила Кристина, с беспокойством глядя Коннору в глаза. ― И тебе необходимо признать это. Кончай геройствовать во имя непонятно чего. Иначе сваришься в собственной башке. ― Заботливо положила ладонь на манжету его свитера. ― Если будет паршиво, можешь звонить в любое время. Мари часто так делала, ― добавила она, понимая, что это привлечёт внимание её собеседника лучше уговоров. Он был благодарен Крис. Но не знал, хватит ли у него духу стать с ней более открытым. Утром 23-го декабря он гулял с мыслью, что прошло ровно два месяца с тех пор, как горели его окровавленные кулаки, стёртые о челюсть паука. Коннор не чувствовал, как тих и свеж этот день, как невесомо и волшебно кружит в воздухе искрящийся снег. Он забыл, каково это ― чувствовать красоту, и продолжал жить в той губительной ночи. Показавшаяся впереди старая вишня, усыпанная белыми хлопьями, выдернула его из унылых раздумий и заставила остановиться. Пересёк проезжую часть и медленно побрёл в сторону знакомых стен. На веранде он увидел свою Мари, тихонько покачивающуюся на плетёной качели, уткнувшись в книгу. На ней была лишь его старая голубая рубашка, трусы и один шерстяной носок до колена с красными оленями. Она безостановочно дымила сигаретой, отрешённая и безразличная ко всему вокруг ― будто не чувствовала холода суровой детройтской зимы. Коннором овладело предсказуемое зудящее под кожей желание укрыть её своим пальто, обнять, отогреть. Но он не знал, нужно ли ей это. Роджер часто вздыхал, что дочери теперь никто не нужен. Но вдруг Мари подняла голову, буднично зажала губами сигарету и энергично помахала ему рукой. ― Доброе утро, мой бравый Хартиган! ― по-детски крикнула она, словно немножко задыхалась, и Коннор решил, что это из-за сигареты. ― Здравствуй… ― Чего бубнишь там? Не слышу… Иди сюда! ― Договорив, поглядела на босую ногу и вспомнила, что ей вроде как должно быть холодно. Коннор взбежал по лестнице и очутился подле Мари, не веря в лёгкость её голоса и долгожданную близость. Опустился рядом на качели и неотрывно вглядывался в любимые черты. ― Ты как? ― Короткий вопрос, не способный уместить всего, что хотелось бы спросить. ― Сойдёт. Вот, решила попробовать вживую пообщаться со своим парнем, ― кривая, разбитая улыбка, ― вроде не совсем одичала. ― Она бросила окурок в жестяную банку из-под кофе. ― Я был бы счастлив скорой социализации моей одичалой девушки. ― Он грустно улыбнулся в ответ. ― Если тебе что-нибудь будет нужно… ― Приходи на праздник. Помнишь? Рождество без тебя ― не Рождество. ― Я приду. Обещаю. ― Хорошо. ― Она хотела дотронуться до его руки, но не смогла. Сдержанно выдохнула и встала с качели. ― Извини, что я голая тут сижу: совсем себя не берегу. Это неправильно. ― Не надо извиняться. Сделай это только для себя: занеси в дом свой расчудесный зад и укутай в тёплое одеяло, договорились? ― Договорились, сержант Андерсон. ― Шутливо отдав честь, поплелась внутрь. ― До встречи! ― бросила она на прощание и скрылась за дверью, украшенной еловым венком. Следующим вечером он был на пороге дома Эвансов, как и обещал. Коннор не мог не вспоминать последнее Рождество здесь, три года назад: тот шум, нескончаемую боль начальной адаптации, мучительную ревность и первое наслаждение прикосновением среди мигающих огоньков спальни любимой Мари. С теплом в груди он наблюдал, как долго и крепко она обнимала Хэнка, тараторила ему что-то милое и вручала подарок. ― Чего стоишь там? ― Она деловито выглянула из-за плеча Андерсона и вздёрнула бровки. ― Давай пальто твоё повешу. Не стал отпираться, говорить, что «всё сделает сам»: знал, как Мари это бесит, когда ей хочется позаботиться о нём, и просто поблагодарил. Прошли в гостиную, замерли в дюйме друг от друга, нелепо и беспомощно дёрнув руками, но так и не обнялись. Синхронно задрали кверху головы, упрямо делая вид, что всё в порядке. Роджер ничуть не отставал от дочери по части ношения масок, даже чересчур старался: улыбался во весь рот, не выпил ни капли спиртного и наравне с женой хлопотал для гостей, привыкших, что на праздниках хозяйничает одна только Кларисса. Мари отправилась на кухню, чтобы помочь мачехе с закусками, но обнаружила рядом с той Марселя, травящего сальные шутки о сокурсниках и профессорах. ― Я думала, ты будешь с Крис… Вообще не заметила, как ты пришёл. ― Мари удивлённо заморгала и сделала гримаску, затягивая на макушке часть прядей, убранных под резинку. ― Она велела чесать сюда без неё, потому как решила заехать на полчаса к какой-то Джуди, у которой парень андроид. Типа, не хочет, чтоб я там раздражался из-за этого чувака и всё такое, но я вроде и с твоим Коннором спокойно общаюсь… Возражать не стал: всё равно я их не знаю, и мне пофиг. ― Марсель хрустнул горсткой закинутых в рот чипсов. ― А ты была у себя в комнате, когда я приехал. ― Да он вообще золото! ― Кларисса по-матерински чмокнула его в щёку, стараясь не касаться испачканными соусом пальцами. ― Помог мне разложить стол для закусок и развесить гирлянды на окнах. ― Ополоснула руки, суетливо достала из духовки блюдо и засеменила в гостиную. ― Уверена, ты терпишь Коннора исключительно потому, что он теперь не машина. ― Мари смешливо поджала губы и свела брови домиком. Взяла открытую упаковку со шпажками для канапе и принялась нанизывать на них кубики овощей, сыра и мяса. ― Хах, ну, не только поэтому, ― возразил он и провёл рукой по густым смолистым волосам. ― Терплю его ради тебя, ― серьёзно и мягко произнёс Марсель, коснувшись согнутыми пальцами щеки Мари. В её глазах задрожали искорки смущения. ― Я соскучился. ― Его голос звучал непривычно ласково, без напористости. ― Уж не знаю, что там случилось, в самом ли деле ты болела, как утверждает Крис… Мне правда тебя не хватало. Ни Марсель, ни Мари не заметили остановившегося на пороге кухни Коннора. Видеть их вдвоём было странно, но, к собственному удивлению, он не смог найти в душе ревности или стихийного желания вмешаться в чужой разговор. Отчего-то Коннору было спокойно: «Он не важен. Она говорила об этом множество раз. Просто нелепо вести себя как болван, чтобы что-то доказывать тому, с кем мне нечего делить». Вернулся в гостиную с тем же необыкновенным ощущением спокойствия и полного доверия. Ему даже не было интересно, чем закончится этот разговор. ― Я и болела. ― Мари кивнула, ― но ничего смертельного, не переживай. Просто эта… хворь... долго лечится. ― Хворь? ― Марсель рассмеялся. ― Ты что, всего «Властелина колец» пересмотрела на днях? ― Нет! ― Она отрицательно замотала головой и не смогла сдержать улыбку. ― Зато я перечитала все части «Гарри Поттера»! ― Шутливо толкнула его плечом и вернулась к готовке, но через полминуты отвлеклась и вытянула шею в сторону дверного проёма, пытаясь отыскать кого-то взглядом среди гостей. ― Чего игнорируешь его, раз так соскучилась, что и минуты спокойно постоять не можешь? ― Я не… Короче, это сложно… ― Ладно, это, наверное, не моё дело. Просто вспомнил, как у тебя глаза сияли, когда ты его морду увидела тогда в баре. ― Он убрал в шкафчик для посуды вымытые тарелки. ― Как бы я ни жалел о том, что просрал тебя, думаю, ты должна позволить себе сегодня немножко счастья: стиснуть своего грустного парня в объятиях и не отпускать до самого утра. ― Прекрасный план, ― прогнусавила Мари, с трудом удерживая подступившие слёзы. ― Вот бы он был настолько же лёгким… ― По-моему, ничего сложного. Ты ведь никого так не любишь душить объятиями, как Коннора. Я вообще раньше думал, что ты недотрога, пока он не развыпендривался в наш первый разговор! ― Марсель упорно продолжал шутить, чтобы не оставлять ей шанса заплакать. ― Давай, не трусь. ― Он протянул кулак и легонько стукнул об её вяло сжатый в ответ кулачок. ― Это куда лучше антидепрессантов. ― Мне страшно, ― разбито прошептала она, давясь слезами. ― В мире полно всякого дерьма, но пережить его с любимым человеком всё-таки немножко легче. Сегодня в этом доме тебе нечего бояться. Знаю, прозвучит тупо и банально, но всё будет хорошо. Раздался звонок в дверь. Марсель поцеловал её в щёку и ушёл встретить Кристину. Мари поглядела в окно, на оранжевые огни и белые сугробы, на украшенные ограды соседних домов, на взвившийся в небо одинокий фейерверк и спросила себя, неужели всё действительно не может быть хорошо? Высушила слёзы, расправила плечи и вышла к гостям. Не стеснялась выпивки, охотно присоединялась к шуткам друзей и даже заливисто хохотала, когда они с Кристиной дурачились в попытке спеть что-нибудь в домашнем караоке. Ей хотелось вернуть себя ― бойкую заводилу в компании, и Мари ловила себя на мысли, что у неё неплохо получается. Но она не могла не замечать, как таяла улыбка на губах её милого друга, старающегося вспомнить вкус подлинной радости, в точности, как она сама. К часу ночи Коннор признался Хэнку, что устал и хочет пойти домой. ― Серьёзно? Даже я готов хоть до утра тут торчать! ― Какая-то небывальщина, что ты не начал нудить сразу после полуночи! ― Сам не пойму. Наверное, просто хочу забыть о пережитом говне. — Хэнк пригубил скотча и нахмурился в сторону друга. — А ты Мари не расстроишь ранним уходом? ― Без моей кислой рожи ей будет только лучше. Она вроде веселилась сегодня. Рад видеть её такой… ― Эй, малая! ― окликнул её Андерсон. ― Тут кое-кто собрался свалить. Тресни ему как следует, чтоб херню не порол. ― Уже уходишь? ― не скрывая огорчения спросила Мари, подойдя к ним двоим. ― Извини, что так получилось, я… ― Ничего страшного. Главное, что ты пришёл. Я была очень счастлива сегодня, ― она говорила с пониманием и смирением. ― Давай провожу тебя! ― Шустро влезла в сапоги и надела куртку. ― Как раз прогуляемся. Её важный командирский тон ― столь привычный, столь обожаемый ― вселил в Коннора надежду. Попрощавшись со всеми, отправились в путь. Они молча шагали вдоль засыпанных снегом сонных улиц, глотая морозный воздух. На черноте небес расстилалась шёлковая скатерть лиловых облаков, и беспрестанно осыпался бархатистый снег, путаясь в тёмных прядях Коннора, изредка шмыгающего покрасневшим носом. На его губах проступала едва уловимая улыбка и тут же растворялась в задумчивости черт. Прозрачные клубки дыхания уносились в промозглую высь, сбиваемые лёгким ветром. Снег всё падал. Обрушивался с неба плотной стеной. Превращался в волшебные порталы, ведущие в прошлое. «Обожаю, когда он в пальто...» Мари подняла глаза и увидела бьющий сквозь темноту знакомый чудесный свет большого фонаря. Мокрые белые хлопья плавно закружили в вышине, переливаясь сияющим перламутром. К горлу подкатил ком. Остановилась и схватила Коннора за руку. Он обернулся к ней, и в его глазах застыл немой вопрос. ― Мне было так пусто... Всё это время, ― тихим, чуть осипшим на морозе голосом произнесла Мари, глядя на мерцающий рядом сугроб. ― Мне было так же пусто, когда не стало мамы. Никому не было дело до моей печали. Папа едва справлялся со своей, бабушки и дедушки поддерживали его как могли. А я делала вид, что моя боль слабее, чем его. ― Она почувствовала, как Коннор ласково гладил большим пальцем кожу её кисти, и посмотрела в его лицо увлажнившимися глазами. ― Весёлый и беззаботный детский мирок в одночасье рухнул. Никто не мог утешить меня. Никто не хотел обнять… И тогда появился ты: взял меня за руку и отвел домой. И теперь, когда я держу твою руку, мне кажется, что я возвращаюсь домой. Всегда возвращаюсь домой. Голубое свечение на виске мигнуло жёлтым и мгновенно сделалось ярко-красным. Из лёгких Коннора вырвался шумный вздох и превратился в мокрое облачко, исчезнувшее в воздухе. Мари залюбовалась колыхающейся на ветру прядью, спадающей ему на лоб: протянула озябшие пальцы и невесомо прикоснулась к ней ― милый сердцу привычный жест. Коннор смежил веки, боясь шелохнуться и навсегда утратить этот миг. ― Знаешь, когда я чувствовала невыносимую боль, безысходность или пустоту, я мечтала вернуться в это мгновение. Всегда-всегда. Всякий раз, когда психотерапевт просила меня вспомнить самый счастливый момент моей жизни, это было Рождество в пору моих двенадцати ― дорога к дому, вот это самое пятнышко фонарного света, где ты опустился подле меня на скрипучий снег... Коннор открыл глаза и вплотную приблизился к Мари, очертив тёплыми ладонями контур её лица. Свет внутри её зрачков был таким же, как и много лет назад, а взгляд полон печальной нежности. Веер ресниц покрыли пушистые снежинки, отбросив на кожу бледные тени. ― Теперь твои волосы тоже все в серебре. — Пригладил её влажные светлые пряди. — И я по-прежнему люблю тебя, ― дрогнувшим голосом произнёс он и наконец позволил себе заключить её в трепетное крепкое объятие. Снег продолжал падать. Укрыл серебром их двоих. Спрятал от целого мира, оставив в лучшем из мгновений. В том, в которое оба мечтали вернуться, чтобы их души переродились. Чтобы они могли двигаться дальше. Вместе. В желанной тесноте его сомкнутых рук, в запахе ткани промокшего пальто и корицы с имбирём гасла печаль и умирала отчуждённость. Мари понимала, что будет трудно, но ей больше не было страшно. Сумо встретил их довольным лаем и мягким неуклюжим кружением у ног. Сквозь темноту игриво переливались разноцветные огоньки гирлянд, тихонько бурчал включённый телевизор с рождественским фильмом. Внутри этих стен всегда царили уют и безопасность. Повесив верхнюю одежду, скинув как попало сапоги, Мари пробежала на кухню, включила свет и заполнила два стакана первым попавшимся под руку алкоголем. В её движениях читалась подлинная радость, искренняя улыбка не сходила с лица, и Коннор ощутил умиротворение. Подошёл следом и принял из её рук выпивку. ― С Рождеством! ― ласково и весело прошептала Мари, затем легко припала к разомкнувшимся ей навстречу губам. ― И тебя, ― удовлетворённо выдохнув, ответил он после и стукнулся краешком стакана об её стакан. Они уснули вместе на диване, закутавшись в большущий плед. Мари с блаженством ёрзала щекой по ткани свитера на груди Коннора, пока он гладил её волосы и мысленно строил планы на будущее, которое вновь виделось ему захватывающим и счастливым.

***

— Наверное, сегодня был скучнейший день рождения на твоей памяти... — С чего ты это взял? — В прошлый раз отгрохала вечеринку с полным домом гостей, а в этом году наматываешь со мной круги по пыльным улицам города после посиделок на летней веранде ресторанчика. Да и собеседник из меня после ночного дежурства, прямо скажем, так себе. — Не знаю... день как день. Наверное, это сказывается стукнувший двадцатник: я теперь не взрослею, а старею, поэтому становлюсь такой же скучной занудой, как и мой парень-старикашка: даже день рождения отмечать уже лень! — Мари расхохоталась и угодила подошвой в мелкую пробоину на тротуаре. — Твою ж мать! — Будь у меня мать, я бы, наверное, расстроился. — Коннор засмеялся, крепче ухватив её за руку. — Чёртовы кеды! — Сунула ногу обратно в соскочившую обувь. — Мне кажется, я и в гробу свои боты растеряю. Так и будут, дуру, хоронить в одной тапке. — Мари выпрямила спину и поглядела на него с хитреньким прищуром: — И что значит «будь у меня мать»? А вон там разве не она стоит? — Кивнула в сторону припаркованного у магазина старенького Форда нулевых годов. — А рядом, держу пари, отец. — Она указала на терминал для банковских операций. — Знаешь, я не жил до знакомства с романтической стороной твоей натуры!.. — с невозмутимой и мягкой ухмылкой отшутился Коннор, всё продолжая смотреть на ту пробоину в асфальте. Его душа устремилась в далёкий февральский день, наполненный весёлым криком четырнадцатилетней Мари, суматошно собирающейся на вечеринку в одном носке. «И когда у вас свадьба?» ― в своей ироничной манере смеялась Кристина над дорогой заполошной подругой. Бросила она это бездумно или с самого начала чувствовала между ними двоими особую теплоту, потенциальную возможность чего-то большего? «— Чего? Иди ты! — Коннор, когда у вас свадьба? — В июле 2051-го…» Разумеется, это была всего лишь ответная шутка. Но Коннор хорошо себя знал в ту пору: несмотря на обретённые с годами искренность и чувственность, он нередко вкладывал в свою речь сухой машинный просчёт. Город тонул в июльском зное, благоухании цветочных клумб, и в разморённую голову просилась странная блажь… Коннор не мог перестать любоваться объятой радостью Мари, поправляющей лямку хлопкового короткого комбинезона, из кармашка которого выглядывала озорная головка клевера. Его любовь излучала беззаботность, мечтательность ― пока ещё в безопасности от того, что ему так хотелось ей сказать. ― Не устала? ― Его голос взволнованно дрогнул. ― Нет. ― Мари отрицательно помотала головой, опустив уголки поджатых губ. ― Зайдём ещё в какое-нибудь место? ― Не-а. ― Хочешь... ― Трепетный выдох. ― Хочешь, не знаю, встретимся с Крис и Марселем? ― Не особо. ― Она пожала плечами. ― Выйдешь за меня? Мари нахмурилась и остановилась, ошеломлённо поглядев ему в глаза. Это было слишком. Не потому, что она не хотела. Не потому что было страшно. Просто слишком. Слишком много за столь короткий промежуток времени. С наступлением нового года дни полетели стремительно, события сменяли друг друга так быстро, что Мари становилось не до пережитого горя. Она не отбрасывала терапию, не подавляла эмоции, но произошедшее постепенно теряло над ней власть и перекрывалось новыми событиями. Легким свой путь она не могла назвать и понимала, что боль останется рядом навсегда, но приняла твёрдое решение двигаться дальше. Уже к лету отказалась от приёма антидепрессантов и стала беседовать с психотерапевтом не более двух раз в месяц. Мари считала своей победой и то, что уговорила Коннора тоже посещать специалиста, хотя бы время от времени. Переезд в новый дом казался ей сном: слёзы мачехи, напутствия отца, неутомимость Хэнка, желающего помочь своим детям, чтобы не думать о том, как на самом деле ему страшны перемены. Мари доверилась Коннору и впервые в жизни не зацикливалась на контроле за ситуацией. Большую часть из пяти миллионов компенсации за моральный ущерб она прагматично отдала в качестве первого взноса по ипотечному кредиту и была даже счастлива избавиться от этих денег. Денег Роберта. Обустройство совместного жилища здорово увлекло их двоих, и некоторое время Кристина, Майкл и Гэвин готовы были чуть ли не сбегать от извечных разговоров о ремонте и покупке мебели. Но понимание, что друзьям это нужно, заставляло их оставаться чуткими и понимающими. В конце концов, проклятая болтовня о ремонте возвращала Мари и Коннора к жизни. Друг к другу… ― Я хочу домой, ― тихо, без единой эмоции вымолвила она. ― Да, да, конечно, ― почувствовав вину за свою вероломность, замялся он и отвёл взгляд, затем крепче сжал её руку. Развернулся и направился к автобусной остановке широким твёрдым шагом, потянув за собой едва поспевающую Мари. Они молчали всю обратную дорогу, даже не смотрели друг на друга. Как только очутились дома, Коннор схватил с кофейного столика в гостиной рабочий планшет и попытался занять себя делами. Мари было не по себе из-за того, как она отреагировала на тот вопрос. «Вопрос… ― покачала головой, глядя на своё отражение в зеркале ванной. ― Это же грёбаное предложение!.. Он спросил, а я просто как идиотка какая-то… Мы прошли вместе через ужасную боль. Помогали друг другу не потерять себя. Мы не спали с октября, и для него это всё равно не стало препятствием, чтобы пойти ещё дальше. И ведь я тоже этого хочу. Так почему всё так глупо вышло? ― Мари стукнулась лбом о стекло. ― Что за глупая привычка считать себя недостойной счастья?» Её рука вдруг потянулась к полке с косметичкой и достала алую помаду ― священный Грааль. Мари не красилась ярко с той самой страшной ночи. Открутила колпачок и отточенными, аккуратными движениями нанесла на губы любимый оттенок. «Почти забыла, как же она мне идёт! Я так долго не узнавала себя в зеркале и теперь понимаю, чего мне по-настоящему не хватало… Но больше, чем красной помады, мне не хватает его. Пусть он всегда был рядом». Вознамерившись вернуться в гостиную, вышла из ванной в спальню и увидела, что Коннор был уже там. Флегматичным, сонным, но странным образом притягательным движением снял с запястья смарт-часы и бросил на комод, стащил через голову рубашку и небрежно повесил в шкаф. Прикусив губу, Мари поджала пальцы ног и неотрывно рассматривала своего милого друга, укрытого пепельным полумраком. ― Красная помада? ― незамедлительно поинтересовался Коннор, обернувшись к ней. На его черты легла причудливая вуаль теней от штор. ― Агась. ― Я по ней соскучился. Тебе всегда очень шло. ― Извини, что я смутила тебя. ― Она сразу перешла к сути и плавно приблизилась. ― Хочу, чтобы ты знал, это не из-за того, что ты был неуместен, или напугал меня, или потому, что я не готова. Готова. И хочу. Не знаю, почему отреагировала вот так… Хотя, пожалуй, немножко всё-таки знаю. ― Мари протянула руки и сомкнула их на его шее. ― Мне казалось, что мы ещё недостаточно вернули нас, а ты всё равно не отступал и сделал следующий шаг. Мне было стыдно, что я трусливее тебя. ― Неправда. ― Нет, правда, ― произнесла она настойчиво. ― Поэтому я тоже сделаю следующий шаг. Мы с тобой должны быть равны. ― Лёгким и уверенным движением Мари стянула лямки комбинезона до пояса и прижалась обнажённым телом к обнажённому телу своего ангела, издав приглушённый нетерпеливый стон. ― Как же я хочу… ― Поцеловала его в подбородок, со сладостью ощутив, как руки Коннора жадно скользнули вниз по её спине. ― Тебя… Тебя, тебя, тебя! Этой ночью они наконец-то снова занимались любовью, на кровати в своём новом доме.

***

«Майклы Грейсы, как какие-нибудь Элайджи Камски, рождаются раз в сто лет!» ― восхищённо заявил Гэвин в ответ на одно из новых откровений своего напарника, когда они сидели в засаде внутри автомобиля Рида и занимали рты болтовнёй о личном. Если бы лет десять назад Коннор узнал том, что рассказал в тот вечер своему другу (как и то, что именно этот человек вдруг стал называться ему другом!), его бы закоротило или чего похуже. Всякий раз, когда казалось, что более невероятной вещи с ним уже и случиться не может, обстоятельства преподносили очередной сюрприз. И одним из них был Майкл. Наверное, этот трогательный псих вообще не верил в предел человеческих возможностей и научного знания. Даже когда со вздохом выносил неутешительный вердикт «это невозможно», его гениальный ум не мог смириться с упрямо поставленной точкой. С пределом. Коннор понимал, что ему и десяти жизней не хватит, чтобы расплатиться с Майклом за то, что тот ему подарил. Пусть не столько ради самого Коннора, сколько во имя достижений всего человечества и ради собственного эго.       Сегодня на работе было скучно. Как и весь прошлый месяц. Стоящих расследований давно не было, в основном мелкие дела по наркотикам да грабежам в неблагополучных районах. Коннор поминутно зевал, просматривая досье, и невольно ушёл в собственные мысли: «Как же здесь всё изменилось. Столько новых лиц, куча современного оборудования, столы вот новенькие позавчера ставили, ― провёл рукой по чёрной лакированной поверхности. ― Но отчего-то на сердце тоскливо… Мне хочется взглянуть на капитанский кабинет и увидеть за стеклянными стенами Хэнка. Хочется не замечать, как с каждым годом морщины на лице Гэвина становятся глубже: ещё какие-нибудь восемь лет ― и он тоже уйдёт в отставку. Я останусь один. Буду ворчать на новичков и причитать, что раньше-то здесь было лучше, ― усмехнулся, мотнув головой. ― Хотя мои сорок два года мне даже нравятся! Когда-то изменения пугали, но в сущности всего лишь страшила неизвестность. Я в неё шагнул и обнаружил жизненный опыт, массу впечатлений, событий… Да и на отражение в зеркале грех жаловаться. Пожалуй, я вполне могу назвать себя счастливым человеком». На входе в участок мелькнула светловолосая голова, и родной голос громко позвал его. Спустя столько лет это оставалось неизменным. Почти неизменным. Бесстыжий грохот колёс видавшего виды скейта, звонкий мальчишеский смех. ― По ушам дать? Я тебе сколько раз говорил не разъезжать по Департаменту на своей доске? ― проворчал Гэвин, оторвавшись от приятного ритуала вечернего кофе. ― Ладно, ладно… Старый брюзжащий жучара, ― сымитировал речь Мари. ― Заплачь ещё давай! ― Рид потрепал его по лохматой голове и задиристо хохотнул. ― Эй! ― присвистнул он в сторону Коннора. ― Чего не следишь за своим оболтусом? Он в прошлый раз посносил тут всё к херам. ― Гэвин, отвали от моего сына. До второго пришествия теперь напоминать будешь о том, что было несколько месяцев назад? ― Коннор перевёл взгляд на мальчугана и заговорил строже: ― А ты, юноша, иди-ка сюда. Послушно взял скейт в руку и, поправляя другой сползшую с плеч спортивную куртку, подошёл к отцу. Коннор смотрел на мальчика, до сих пор охваченный ностальгическими мыслями, и его размягчённое сердце предательски набирало ход: «Моё невозможное ты «горе» с разбитыми коленками… Никогда не думал, что ты вообще случишься. Но ведь и вправду, Майклы Грейсы рождаются раз в сто лет! Я столь многим обязан ему. И больше всего ― тобой…» Он вспомнил, как Майк говорил об этом впервые: с возбуждением и крайним одушевлением, но осторожно и деликатно. Вскоре эта идея захватила его настолько, что он работал как одержимый, позабыв обо всём на свете. Когда-то Грейс полагал, что верхом его трудов станет то, что он сумел воссоздать в клетках тела Коннора геном человека на основе биологического и синтетического материалов. Манипуляции с ДНК и программирование искусственных белков, постоянная закупка образцов, нового оборудования для исследований и наконец выращивание целых органов из созданных клеток ― титанический труд. Эти мечты так скоро не обрели бы плоть, если б не помощь его исследовательской команды и самого Коннора. На какое-то время Майкл успокоился и в основном продолжал совершенствовать разработанную им технологию. Но чужие страдания как ничто другое заставляли его найти вдохновение для решения сложных задач. И когда в июле 2051-го года Коннор женился на Мари, Майкл невольно ударился в размышления о будущем, о невозможности кого-либо реализовать весь свой потенциал и загорелся совершенно невозможным. «Этот ребёнок будет сделан в пробирке. Знаю, звучит так себе, но естественным путём ничего не выйдет… Сама процедура весьма схожа с обычным ЭКО¹. Эмбрион только, естественно, будет создан способом, отличным от стандартного оплодотворения в чашке. На основе сотни исследований и десятков проведённых опытов, мы установили, что для матери вынашивание такого плода не грозит серьёзными дополнительными рисками. Токсикозы, правда, могут быть сильными. Но в целом возможность отторжения не выше, чем в условиях ЭКО», ― рассказывал всё без утайки. Майкл не воспринимал своих друзей как подопытных животных и боялся воплощения своих разработок даже больше, чем они. Решительнее всех была настроена Мари. Она ещё до брака успела свыкнуться с мыслью, что у них не будет собственных детей, и вовсе не переживала по этому поводу. Но стоило лишь забрезжить той самой крохотной возможности, что её ребёнок будет похож и на Коннора, Мари ухватилась за неё и не отпускала. «Ваш сын ― настоящее чудо! ― с теплотой вздыхала Кларисса, укачивая на руках новорождённого внука. ― Мне кажется, будет преступлением назвать его банально. Ты ведь и сама до сих пор мучаешься из-за своего имени, Мими… Поэтому никаких Джонов и Томов! У нас этого добра навалом, как тех же Эриков в скандинавских странах: у них там, наверное, каждого второго так зовут», ― протараторила она. Но шли дни, и обдуваемый северными ветрами Эрик невольно застрял в головах Коннора и Мари. Тот самый ― который «каждый второй в скандинавских странах»… ― Что с ногами? ― Развернувшись в кресле, Коннор кивнул на ссадины с запёкшейся кровью. ― Да ерунда. ― Эрик шмыгнул испачканным грязью носом и утёр его манжетой куртки. ― Поспорил там с одним придурком, что я уделаю его. Взяли доски, двинули всей толпой к заброшкам… ― Хорошо, что физиономии друг другу чистить не стали. ― Коннор достал из выдвижного ящика стола аптечку и смочил дезинфицирующим раствором ватный диск. ― Ну… мы хотели. Потом передумали. На досках круче. ― Держи, обработай раны. ― Он протянул сыну ватный диск. ― Из-за чего хоть поспорили? ― Он назвал меня уродом из пробирки. Говнюк! ― Эрик шикнул на лекарство, защипавшее рану. ― Я ответил, что у меня хотя бы оправдание есть, раз я из пробирки, а вот его таким уродом по-нормальному сделали. ― И с удовлетворением заметил на губах отца улыбку одобрения. ― Ты его уделал? ― Ага. ― Молодец. Только имей в виду, что заброшенные здания ― крайне опасная зона. Вам повезло, что вы колени разбили, а не шеи себе свернули. Спортивное соревнование вместо драки ― мудрое решение, но место выбрали ужасное. Не забывай голову включать, ладно? ― Ладно. ― И с минуты на минуту мама придёт. Ей не рассказывай, а то она, в отличие от меня, как раз «плохой полицейский»: задаст тебе будь здоров. ― Коннор ласково похлопал сына по плечу. ― Так, она идёт… Быстро дай сюда улики! ― Смеясь, забрал у Эрика использованную вату и выбросил в мусорное ведро под столом. Мари стремительно приближалась, похожая на удивительный мираж. Казалось, она слилась с этим местом, как и он сам: выросла в здешних стенах и насовсем стала их частью. ― Привет. ― Она поцеловала сына в макушку, затем обратилась к Коннору: ― Закончил уже? ― С любопытством вздёрнула брови и убрала за ухо прядь. ― Да тут нечего и начинать было. Завтра разгребу всё. ― Он наспех выключил приборы, собрал вещи и взял Мари за руку, с нежностью посмотрев ей в глаза. ― Тогда пошли скорее домой.