Hometown

Кэролайн сидит на белой кафельной плитке, держа в руках их совместную фотографию в красивой рамке — на фото они ещё счастливые, влюблённые и беззаботные. Но почему тогда ей так больно смотреть на их совместную фотографию? Всё просто. Они — уже не такие. Другие. Сломленные, разбитые, всё ещё влюблённые. А ей все ещё хочется обнять его, поцеловать и тихо прошептать «всё будет хорошо», но увы, такого больше не будет. Не будет больше таких жарких поцелуев, от подкашиваются ноги и словно появляются «бабочки в животе»; не будет больше крепких объятий, которые бы согревали после холодных осенних вечеров; не будет больше заигрываний друг с другом после долгой разлукой; больше не будет воспоминаний с этим человеком. Ей хочется кричать, выть, рушить всё вокруг, наносить ущерб самой себе. Разбивая рамку с фотографией на тысячи мелких осколков, Кэролайн берет один и резко проводит по запястьям, делая небольшие, но слегка глубокие раны. Слезы по щекам текут ручьями, обжигая кожу. Один порез за другим — и она чувствует, как моральная боль затихает, но на смену приходит другая, жгучая боль — порезы дают знать о себе. Полностью дрожа всем телом, Кэролайн поднимается с пола, стараясь хоть как-то добраться до их совместной кухни. Ноги не слушаются; они словно ватные, но она должна добраться до места, чтобы обработать раны. Дрожащими руками взяв перекись водорода и бинты, Кэролайн едва смогла обработать их. — Глупая, глупая Кэролайн! — корит она себя, сползая по стенке. Она полностью опустошена, разбита и несчастна. Зарывшись руками в волосы, девушка вдыхает запах его футболки. Воспоминания в голове вновь заставляют вспоминать те самые счастливые моменты, проведённые вместе с ним. — Господи! — кричит Кэролайн, что есть сил; ей так хочется, чтобы это всё было сном. Ужасным сном, от которого она проснётся посреди ночи и увидит перед собой его лицо, нежно шептавшие ей слова поддержки и успокоения, но, как бы этого не хотелось, но это было горькой реальностью.

***

Клаус, наверное, выпивает уже пятую стопку столь любимого виски, пытаясь заглушить боль в сердце. Он не представляет свою жизнь без неё — без её заливистого смеха, без её улыбок, без её сладких поцелуев, нежных касаниях, без её признаний. Он потерял её. Потерял любовь всей его жизни, как глупец, поздно поняв, какая же это была честь — быть рядом с ней. А ведь все ему твердили и говорили ему, что Кэролайн именно та девушка, которая ему нужна. Как же поздно он одумался. Как же поздно он понял то, что больше никого не сможет полюбить кого-то также сильно, кроме неё — кроме его ангелочка. Ему хочется просто напиться, стереть все воспоминание с ней, заглушить эту боль — он просто не знал, что ему делать. Клаусу так вновь хотелось подойти к ней, обнять за талию и долго целовать её в макушку, наблюдая за уходящем солнцем. Смотреть на закаты, попивая горячий шоколад и болтать обо всем на свете. Слушать ранним утром пение птиц и наблюдать за её красотой, перебирая пальцами её кудрявые локоны. — Ненавижу! — он и не замечает, как разбивает стопку, пугая не только бармена, но и сидевших рядом с ним людей, но ему абсолютно плевать на всё. Сознание так и кричит ему: «Глупец! Глупец!» Он так сильно виноват перед ней. Виноват перед всеми своими словами, высказанные ей в порыве последней крупной ссоры; виноват за то, что позволил себе уйти; виноват в том, что не замечал, как приносил ей боль. Он так виноват в том, что не дал ей распустить свои белые крылья. Он так винил себя в том, что не достоен ни одного её поцелуя, улыбки, тихих признаний в любви, ни одних нежных касаний. Он сам всё разрушил.