Бомбический Хэллоуин

☠

      «Тупая школьная вечеринка. Да ладно, Поттер, не хмурься так. Будет прикольно». Вот и все, что Борис сказал мне, всучивая приглашение, побывавшее, судя по его виду, во всех уголках ада. На самом же деле, помятая и порванная в трех местах листовка ядовито-розового цвета, не бывала в санатории для грешников и не ведала о его существовании. Ей всего-навсего не повезло оказаться в кармане Бориса Павликовского.       В школе постоянно устраивали «дискотеки». Так они называли сборища пьяных (или пытавшихся напиться) прыщавых уродов, толкавшихся в центре спортивного зала.       На школьные дискотеки в ЛВ всегда являлись только законченные имбецилы. Парни из спортивных клубов являлись туда, чтобы расталкивать локтями толпу и заманивать девчонок в темные коридоры. Девчонки из команды поддержки заявлялись на вечеринку зачастую уже поддатыми, но изображали из себя снежных королев. Делали вид, что ни капли в рот не брали, а пришли только ради поддержки общего праздничного духа, но на самом еле стояли на ногах после отцовского виски и ждали, что какой-нибудь Джейк или Майк, или другой дебил с именем таким же тривиальным, как куртка с школьным логотипом, подвалит к ним и предложит плеснуть немного водки в пунш, а потом покататься.       В лучшем для болельщицы случае у Майка или Энди, или Эндрю, или как его там, не хватит ума пошутить эту тупорылую шутку, типа покататься не на тачке, а на его «жеребце».       Театралы являлись на такие дискотеки трезвыми. Алкашами они становятся уже потом. Окончив все свои курсы-хуюрсы, обложенные надеждами «стать звездой», которые им — смазливым кузнечикам внушают педагоги-дилетанты, сталкиваются с суровой реальностью жизни: нахер они никому со своими смазливыми мордашками и посредственной игрой не упали. До той поры они в рот ни капли не берут, и ходят на школьные дискотеки только для того, чтобы поносить окружающих и подкармливать свое самолюбие. Толкаются в углу, как испугавшиеся света летучие мыши, шуршат и пищат, ищут, в кого бы вцепиться зубами… Когда становится понятно, что все на«звездочек» школьных премьер типа «Питер Пен и Венди» и «Король Артур», и «День Независимости» все насрать хотели, они начинают грызться между собой, и Борис называет это зрелище otpadprosto.       Сам он тоже как-то ходил в театральный кружок, то ли чтобы алгебру прогуливать, то ли чтобы склеить Джессику Альбу, так мы называли красавицу из седьмого класса по имени Лизи Лил.       Искренне я сочувствовал чудикам-зубрилам и закомплексованным лохушкам, воображавшим, что школьные танцы — вечеринка из дешевого сопливого кино, где обязательно случается что-то из ряда вон. Только в хорошем смысле этого выражения, а не в таком, в каком это обыкновенно происходило, когда под одной крышей собирались баскетболисты, болельщицы, среднячки и глухие ботаны.       Я вообще не понял, как мы с Борисом оказались внесены в список приглашенных, ведь Борис никогда раньше не интересовался подобными мероприятиями, и даже больше — не упускал случая их обхаять. Что до меня… плевать я хотел на все эти гирлянды, тыквы, шмыквы и блестки. Но, если там было чем поживиться, я имею в виду алкоголь, марки или колеса, то ладно уж, почему бы и не сходить…       Да, да. По сути, благодаря отцу и Ксандре у меня и так дома был целый наркопритон, и я мог угандошиться в любое удобное время, но… как выяснилось, мне было хорошо убиваться только в компании. Находясь в одиночестве, я не притрагивался к таблеткам Ксандры и отца. Да что там, моей смелости хватало только лишь на то, чтобы в одиночестве косяк выкурить — не больше.       Это потому, что как только я набирался в одиночестве или накуривался, мою голову начинали посещать всякие разные дурные мысли. Я не смеялся так, как смеялся с Борисом. Наоборот, я сначала заливался истерическим хохотом, а потом начинал рыдать. Рыдать смачно, жестко, до хрипоты и болей за грудиной. Вслед за истерикой обыкновенно следовал страх: что, если они узнали про картину и уже выехали за мной?       Кто «они» и как они могли меня найти, я понятия не имел, но по пьяной накурке частенько забирался под кровать, сворачивался калачиком и лежал, боясь вдохнуть: а что, если они уже здесь?       Короче говоря, убиваться в одиночку мне не очень нравилось. А тут, Борис обещал быть со мной. Значит, мы снова будем вместе. Нам снова будет весело.       Почему бы и не сходить, пожал я плечом, озвучивая свою мысль. Борис хмыкнул.       — Еще бы Поттер, мы просто обязаны там быть. Такое придумали эти придурки из десятых классов, ты не представляешь! Это будет бомба!       — А ты откуда знаешь?       Борис поиграл бровями.       — Да так. Есть один секретный источник.        Я закатил глаза. И тупому ясно, ему Котку рассказала, что придумали десятиклассники. Ведь она с ними «корешилась», как это называл Боря, хотя на самом деле просто давала одному из них. Об этом все трепались, и только Борис, окрыленный любовью олень, верил в серьезность их отношений в целом, и ее намерений в частности.       Может Котку и была серьезна в своих намерениях, только вот ее намерения расходились с представлениями Бориса о них. Например, она намеревалась попрыгать на члене здоровяка из двенадцатого класса, которому активно строила глазки во время школьных наказаний; раздобыть травки подешевле и продать ее подороже; разводить Бориса на обед и ужин, а еще использовать его как нарко-почтальона, чтобы самой не загреметь на этой теме.       Борис бесился, что я так бешусь, и хоть не говорил прямо, но подозревал меня в ревности. Его раздражало, что я его ревновал, ведь мы были «братаны» — это тупорылое слово он тоже слизал у Котку, а кодекс братанов предписывает радоваться, когда у братана появляется крутая девчонка. Котку же, по мнению Бориса, представляла собой пик женской крутости. Выкрашенная абы как шаболда с глазами, обведенными жирной тушью, одетая в ворованное тряпье из магазина «Тини-скинни», и носившая колготки рыболовные-сети. Ну просто, блин, богиня афинская — не меньше.       «Не, она больше воительница, — в ответ на мои едкие замечания мечтательно тянул Борис. — Как в Скандинавии раньше были. Эти закаленные, сильные женщины, не боящиеся показать мощь своего духа и тела. Все греческие богиньки, неженки-красотки, по сравнению с этими девами просто чих». «Борис, ты кретин полоумный. Греческие «богиньки», как ты их называешь, по мощи могли сравниться с атомной электростанцией. А если бы девы воительницы три года подряд тупили бы в средней школе, то есть — были бы такими же тупыми, как твоя Кейли(я специально звал ее ее настоящим именем, как бы напоминая ему, что она — самая обыкновенная девчонка, а не какая-то особенная; это его жуть как раздражало), сдохли бы еще задолго до поля брани, получив стрелу промеж глаз».       После того разговора мы с ним даже подрались немного и две недели не разговаривали, но потом Борис появился у меня на пороге, как всегда: с засаленной головой, бледный как смерть, с синяками под глазами. От него воняло, как отмусорного бака. Он смотрел на меня виновато-вызывающе, хмурясь. Закатив глаза, я отошел и бросил: «Проходи. Только сразу в душ. Нехер мне диваны пачкать чужой блевотиной. У тебя в ней все штаны изгвазданы».       Я не понимал, почему Котку водилась с Борисом. Он был младше, и она явно питала страсть к тупым качкам. При виде футбольной команды глаза ее загорались тем блеском вожделения, каким горели глаза моего осла-друга, когда он видел ее.       Да Борис был маловат, что говорится, для нее. Ну что, блин, здоровой кобыле делать с таким, как он? Что у них может быть общего? Взгляды на жизнь? Так Боря хоть и очень рано повзрослел, все равно был пацаном зеленым, у которого в башке один бродвейский сценарий сменял другой. Ради секса она с ним возилась? …смеху подобно. Не в обиду Борису, но… нет. Вряд ли ради этого.       С другой стороны, если они делали это под марками или под какой другой дурью, то там уже, конечно, все равно уже, кто и что…       Котку, Котку, Котку. Мой друг на ней буквально помешался, и я волей-неволей разделял его участь. Как же меня это раздражало!       Не удивлюсь, если истинная причина его желания попасть на всратые танцы — дождаться от нее приглашения на белый.       Ну и срать на него. Почему я-то так завожусь?       До самого вечера я думал об этом. Так загнался, что забыл, что на вечеринку нужно было явиться в костюме. Напомнил мне об этом Борис, решивший вырядиться черт пойми кем. На голове у него как всегда творился тотальный pizdec, кожа белющая, под глазами синяки, нарисованные тенями Ксандры.       Ebanulsavkrai, сказал я, гордый тем, что с каждым днем мой матерный русско-английский словарь пополнялся как минимум на одну-две единицы. Такими темпами я и сам русский выучу.       — Ты дебил, — решил, что ему полезно будет знать. — Она за эти тени выложила сто баксов. Она тебе башку нахер разобьет. И мне заодно.       — Да брось, Поттер, — хмыкнул он, цепляя на себя мой галстук. Тот уже давным-давно выстирался и казался коротеньким и смешным, особенно на теле долговязого Бориса. — Бля, у тебя галстука поприличнее нет?       Имелся один, с маминых похорон, но даже мысль о том, что я позаимствую его Борису, чтобы тот очаровал Котку; что она будет цепляться за этот его галстук или вытирать им кетчуп в уголках рта — а с нее станется — вызывала во мне такой прилив гнева, что в глотке буквально щипала поднявшаяся из желудка желчь.       — Не-а.       — Угадал, кто я?       Борис повернулся ко мне, раскинув руки, словно для объятий. На голове его как обычно царил pizdec, как я уже говорил. Он был одет в мою рубашку, в отцовский потрепанный пиджак и джинсы. На ногах предполагались его дырявые кеды. Иными словами…       — Ты — это ты?       — Ты — это дебилоид, — обиделся Борис, отворачиваясь к зеркалу.       — Уже было.       — Я Раскольников после того, как он угрохал старуху. В современной интерпретации.       — Чего?       — Bestolich’ neobrazovannaya.       — Надо водки накатить перед тем, как выйдем. В эту блевотную тусовку трезвым вписываться — самоубийство.       На самом деле, хоть я отрицал это и душой, и разумом, где-то очень глубоко внутри я хотел попасть на школьную дискотеку. Пусть она будет уродская, но там будут блеск дискотечных шаров, пунш с подлитой в него старшеклассниками водкой, темные коридоры и классы со сломанными замками…. Там будет Борис.       Котку, скорее всего, поедет кататься с Майком или Эшем или Джорданом, или другим любым придурком, и если Борис возымеет мужское достоинство и гордость, и не побежит за ней в ночь, вытаскивать ее за задницу из машин старшеклассников, то тогда мы с ним как в былые времена otorvemsya.              

☠

      В этих мыслях я провел остаток вечера, но ожиданиям не суждено было оправдаться.       Мы выпили дома немного пива-водки, ersha, как это называл Борис. Я чувствовал себя очень хорошо, пока он вдруг не посмотрел на меня этим своим потупленным взором, и не сказал: «Слушай, давай возьмем с собой тоже. Ну, типа, для нас, и для Котку. Она принесет травку, так что все очень честно».       Котку встретила нас еще на подходе к школе. Клюнув Бориса в губы, будто они находились в браке десять лет, она кивнула мне. Смотрела на меня при этом, словно я был какой-то отброс.       Что ж, справедливости ради стоит отметить, она мне тоже не сильно-то нравилась…       — Ну что, все готово? — спросил у нее Борис, притягивая к себе за локоть.       — Ага. Типа того. Ты принес?       — Да, все в рюкзаке. Эй Поттер, подымим?       — Что, прямо здесь?       — Ну да, — гоготнул Борис. — На порожках парадного входа. Нет, конечно, чудила. Пойдем в котельную. Там сча никого нет. Старик Парсеваль свалился с пневмонией, а эта жирная корова социальный педагог, из кабинета выходит только за гамбургером.       Косяки у Котку всегда были забористые, этого не отнять. Несколько затяжек, и меня уже не так раздражала перспектива провести вечер в ее компании. До поры до времени…       Борис с Котку лизались на ступенях в котельной, где от огромных и старых как мир машин нас отделяла бетонная комната-клетка и трубы, на которых «сушились» уже лет десять, наверное, замызганные «вафельные» тряпки, я курил, курил, и курил.       Поначалу все шло хорошо, но слишком уж они затянули свои брачные игры. В конце концов я стал ощущать, что я — третий лишний, хотя напрямую мне этого никто не заявлял. Стоил этим двум слизнякам отлепиться друг от друга, чтобы ответить на мою реплику или похихикать тупо и неискренне, они затыкались на секунд пять еще, а потом Котку увлекала Бориса в новый страстный поцелуй. Влажные чмоканья и бормотания на русском Бориса меня раздражали — просто жуть.       Сердце стучало быстро, кровь толчками приливала к голове. «Вот мудень. Взял меня с собой, чтобы я тебя больше не подъебывал, что ты за ней как щенок таскаешься, а она тебе не дает? Решил показать, какой ты мужик?».       Косяк скоро закончился, и я, трясущийся от раздражения, поднялся.       — Пойду.       — Куда? — Борис с трудом отлепился от рта Котку, и та тоже заинтересованно на меня посмотрела. Она сидела у него на коленях, и ее короткая и без того юбка настолько задралась, что я видел полоску бело-розовых трусиков. Совсем не таких, как на порноактрисах или девушках их журнальных каталогов. Под колготками в большую сетку она надевала хлопковые трусики-шортики, и черт бы ее побрал, это выглядело круто и сексуально.       — Куда-нибудь, — неопределенно ответил я, отворачиваясь и распихивая руки по карманам. — Вечеринка уже началась, наверное.       — Эй, застолби нам пару стаканчиков. Мы скоро, — крикнул мне вдогонку Борис.       — Ага, — только и ответил я.       Выйдя на свежий воздух, я плотно закрыл дверь котельной и прислонился к ней спиной. Сердце стучало быстро и громко, и внутри меня всего будто бы распирало.       Зачем он взял меня с собой? Почему сюда притащил? Даже опьяняющий эффект травки не мог заглушить того пиздеца, что ворочался во мне, когда я смотрел на них. Когда думал о том, что они — Бони и Клайд, а я– всего-навсего я.       Сам по себе.       Не из этого фильма даже.       Или какой-нибудь второстепенный персонаж, призванный быть подпевалой, ментальным наставником, жилеткой для соплей.       Хмыкнув, я поправил очки и стал рыться по карманам. Шансов почти не было, но я возликовал, когда на дне переднего кармана джинсов нашел разломившуюся на две части таблетку. Ее я уже давно спер у отца, когда он в очередной раз впал в «плохое настроение», и Ксандра откармливала его этими мелкими шариками, исцеляя от алкоголизма и прочих демонов, сросшихся с отцом в единое целое. Рано или поздно они дадут о себе знать, в этом я не сомневался. В отличии от Ксандры я не думал, что знал моего отца как облупленного, я знал его как облупленного.        Закинув «витаминку» под язык, я скривился: для витамина слишком горько. Воды бы найти…       Не тупи, приятель. Вот же он, оазис посреди пустыни.       Хмыкнув еще раз, я снова спрятал руки в карманы и побрел к центральному входу в общественную детскую тюрьму, стараясь не думать о том, как глубоко язык Бориса проникал в глотку Котку, ерзавшей на его бедрах и постанывавшей, когда он запускал руку ей под юбку.       Как я и предполагал, дискотека оказалась убогой от и до.       Серпантин белыми и зелеными соплями свисал с шкафчиков, потолков и валялся на полу обрывками, похожими на ленточных червей. Всюду бумажные гирлянды, вырезанные нашей англичанкой, страдавшей от ОКР. Она нарезала этих бумажек столько, что ими можно было дважды обмотать всю школу, и еще хватило бы на сраный бантик сверху. На шкафчиках флаеры с рекламой дискотеки, а сверху нормальные — с вечеринок на дому, как их называл Борис. Кажется, после всего этого цирка он звал меня на одну из таких, но я не пойду. Настроения как-то нет таскаться за ними с Котку хвостом.       Да и потом, если Борис действительно хотел, чтобы я пошел с ним, почему он сказал это таким смущенно-виноватым тоном: «Котку и тебя зовет, Поттер. Конечно, ты ж мой друг, а как иначе-то».       Нет. Если я себя уважаю — я туда ни ногой.       В коридорах, приоткрытых кабинетах, в которые я заглядывал, царила праздничная атмосфера. Криво вырезанные тыквы, бумажные летучие мыши, серпантин… Дешевая паутина абы как, простынями развешенная на шкафчиках, партах и дверных проемах.       Дешевка.       Из сердца школы доносились басы. Тихие, они становились громче по мере того, как я приближался к спортивному залу.       Бах, бах, бах. В этих звуках точно не было ничего такого, но мое сердце тревожно трепыхалось внутри. Лампочки в школьном коридоре мигали, и я видел… видел, как по правую и левую сторону от меня вырастали горы из камня, пыли. Видел, как между глыбами проглядывало нечто, сильно напоминавшее мне…       Нет. Я остановился. Зажмурился.       Нет. Нет. Нет. Тебе все это кажется. Это ерунда. Этого не может быть. Все это уже прошло.       Сердце стучало о грудь все быстрее, быстрее. На висках проступил холодный пот. Дышать стало тяжело. Воздух прибавил в плотности и плохо проходил в нос, в рот, но зато оседал на легких, не позволяя вытолкнуть углекислый газ и сделать новый глоток.       Я видел, я слышал. Кошмары того утра носились у меня перед глазами словно в фильме, когда главный герой замирает вдруг и вспоминает о чем-то тяжелом и трагическом. Я помнил тот сосущий голод у меня в животе, помнил свои мысли: как я хотел домой, как я хотел, чтобы меня не сильно уж при маме отчитывали, чтобы она потом не отчитала меня. Помнил, как надеялся, что поход на выставку ее задобрит… Помнил, почему остался. Потому только, что увидел ее — Пиппу, до сих пор иногда снившуюся мне в своей комнате, пропахшей лекарствами.       Все было таким живым, таким настоящим, что если бы меня не похлопал по плечу Бред — парень из параллельного класса, дружок Бориса, и не спросил бы: «Че как, чувак? Ты в порядеваще, или че?», то я бы точно в обморок грохнулся.       С Бредом мы дошли до актового зала.       — Ну и залупа, — отметил он, осматривая сочувственным взглядом то, что учителя называли «танцами». Декорации — 2 балла, музыка — 1 балл, девчонки — 6 баллов, алкашка — 3 балла, и таким образом мы с ним вывели общее среднее: школьные дискотеки полное дерьмище. Тезис себя оправдал. В очередной раз.       — Ладно, чувак, давай, — Бред пожал мне руку, улыбаясь и всматриваясь в негустую толпу. — У нас с пацанами дело есть. Увидимся. Борису привет. Замолви ему и его Котку за меня словечко. Окей?       — Окей, — легко согласился я, и, проводив Бреда глазами, стал искать взглядом пустой столик.       Мне круто повезло, ведь столик нашелся довольно быстро. На нем, правда, стояла целая гора грязной посуды и стаканчиков с недопитым пуншем, но мне было глубоко насрать. Меня интересовал только стул, потому что ноги сделались ватными, и я едва мог стоять на них, как полагается.       Сходив за пуншем, я вернулся на свой стул и стал оттуда наблюдать за дискотекой, проклиная про себя Бориса и часто отхлебывая от приторного пойла. Вот же ослина, притащил меня сюда, и бросил! Может, ну это все нахер? Домой пойти?       Да, надо идти домой, но почему я тогда не могу подняться? Жду этого мудня. Надеюсь, что он сделает что-то не так, и тогда Котку пошлет его в задницу, и он придет, чтобы жаловаться на нее. «Мы расстались, Поттер. Ни о чем меня не спрашивай. Это пиздец». Вот и все, что я хотел слышать от него на самом деле.       Если он не придет, когда закончится эта песня — я уйду.       Ладно.       Если он не придет, когда закончится вот эта песня — я уйду.       Если он не придет, когда вон та девчонка засосет вон того пацана, то я…       — Bliad’, — мрачно проговорил я, опрокидывая в себя остатки пунша. В голове достаточно помутнилось для того, чтобы не видеть танцевавших в двух метрах от меня.       Борис не придет.       Плевать он хотел на то, что я тут один. Ты ж мужик, ну че, ты развлечь себя не мог? Блин, Поттер, ну в самом деле… Посмотрел бы я на тебя, если бы ты завел восемнадцатилетнюю подружку.       Откинувшись на спинку стула, я закрыл глаза и постарался сосредоточиться на чем-нибудь положительном, но у меня слабо получалось. Нога дергалась сама собой. Пяткой я выстукивал по паркету ритм, но какой мелодии — точно не знал. Все, о чем я мог думать, это язык Котку в глотке Бориса, и его руки у нее под юбкой.       Музыка, больше похожая на вой старой электрической пилы, сменилась на заунылое женское завывание. Ну просто заебись. Я едва ли не застонал. Все меня так огорчало вокруг, что даже чудесный-прелестный, как выражался Борис, «витамин» не помогал справиться с этим в полной мере.       От него я расслабился и у меня сильно притупилось ощущение реальности, или же наоборот, все вдруг стало настолько реальным, что казалось нереальным. Я прозрел, просветлел, прощупал истину и вывернул ее наизнанку, чтобы посмотреть, что там. И там были дешевый серпантин, тупые косички из бумаги, тыквы и фонарики Джека, а еще танцующие под белый танец школьные парочки. Истина оказалась до жопы заурядной, ничем не отличавшейся от другой — запыленной истины, только вот на этот раз я точно знал, что вижу по-настоящему, потому что перестал надеяться, что это все, все это говно, окружающее меня, когда-нибудь станет хоть немножко выносимей.       Отец от своих «витаминов» становился более жизнерадостным, а на меня вся наркота действовала одинаково: в конце концов я хотел умереть. «Нет. Не сейчас», — тряхнув головой, я поправил пальцем очки. Выпил еще пунша, но уже из одного из тех стаканчиков, что стояли на столе.       — Тео? — от удивления я едва ли не упал назад. Передо мной стояла СтейсиМилкович, видная девчонка из химического класса. На дискотеку она надела белое платье, едва прикрывавшее ей колени. В ушах у нее блестели гвоздики-жемчужинки, и такое жемчужное колье обрамляло шею.       Одетая как сорокалетняя женщина пятнадцатилетняя девчонка мялась, но все равно сохраняла на вытянутом скуластом лице выражение приветливости:       — Потанцуешь со мной?       — Кто, я? — у меня чуть челюсть не отъехала.       — А ты видишь тут кого-то еще? — тупо хихикнула она.       — Да нет, но я… — «как бы отмазаться? как бы…». — …ээ… В общем, тут такое дело, я Бориса жду.       — Ну, думаю, я тебя не съем во время танца, так что ты вполне потом сможешь присоединиться к нему…       От растерянности я стал бегать взглядом по залу и тут заметил, что на нас со Стейси смотрела стайка девчонок, вырядившихся так же нелепо, как и их подружка. Они все таращились на нас и перешептывались, но стоило одной из них заметить, что я их раскрыл, как они поспешно опустили глаза в пол и склонили головы к центру полукруга, зашептавшись еще тише, будто я мог их слышать.       — Ну так что?.. — Стейси начинала нервничать.       У меня перехватило дыхание. Красавица зовет тебя на танец! Иди! Иди уже!.. Вот так говорил во мне смелый и решительный Теодор, желавший получить от жизни все. Желавший танцевать с красивыми девчонками и послать своего друга обмудка нахер, но вместо него на сцену вышел тот заморыш, который обыкновенно всегда меня подводил:       — Я очень плохо танцую, Стейс. И моя нога…       — …твоя нога? — она вопросительно подняла бровь.       «Блин, да что ж ты все никак от меня не отвалишь, тупая ты дура?»       — Да. У меня мозоль, — на выдохе произнес я, представляя, как будет ржать Борис, когда я расскажу ему эту историю.       «Мозоль? Серьезно, Поттер?! Боже, да ты просто ВИП-персона в клубе вечных девственников!». Стушевавшись сразу от того, как тупо отмазался, и от того, что представил себе тупые шуточки друга, и от того еще, что скорее всего обидел Стейси, я поправил очки и опустил взгляд, как будто заметил что-то интересное на своих коленях.       — Так и знала, — ровным голосом проговорила Стейс, отвернувшись и гордо прошествовав к подружкам. Еще некоторое время пришлось наблюдать за тем, как они меня обсуждали, кидая в мою сторону взгляды и хихикая. Хихикали все, кроме Стейс. Она выглядела по-настоящему разочарованной.       Ну все, с меня хватит, — решил я, когда музыка снова сменилась. В зале все завопили, завизжали, запрыгали. Пел средней руки рейперок, повествовавший о тяготах уличной жизни. Почему-то каждый второй подросток этой сраной школы знал, что такое сиротство, одиночество и чувство пустоты, которое ты стараешься заполнить наркотиками и случайными связями. Поначалу из-за этой общей атмосферы я ощущал себя не одиноким в ЛВ, хотя бы ментально, но, когда понял, что все это наебка страшная, и что подросткам просто нравится воображать себя сиротами (вот уж идиоты), и закуривать надуманные страдания слабенькой травкой, заедать психотропами, воображая это пиком наркомании, я снова оказался один.       Иногда я ловил себя на кощунственных мыслях, вроде: «Вот бы твои родители и правда сыграли в ящик, я бы тогда посмотрел на твое хлебало, глупое ты избалованное животное». И тут же старался их отбросить, эти мысли.       Никто не заслужил такого. Никто. Ни я, ни тот парень в «обосранных» штанах, который в школьной столовой рассуждал над тем, что если его родители сдохнут — он даже не заметит, ведь они не уделяют ему никакого внимания. «Они даж не знают, че я слушаю и как зовут моего парня. Да и что я гей — тоже! Им просто на меня насрать», — жаловался он, одновременно переписываясь в новеньком «Яблоке», одетый в отличную новенькую одежду и дорогие кроссовки. От него пахло гелем для душа и кремом для кожи, а не дешевым мылом с отдушкой и шампунем для окрашенных волос, и водкой. После занятий он отправлялся к репетиторам и на уроки вокала, которые сиротам, наверное, оплачивал сам Господь Бог.       «Конченный выпендрежник, — Борис кидал в сторону нытика озлобленные взгляды, но основным его занятием в тот обед оказалосьвылизываниепластиковой баночкииз-подсоуса Барбекю. — Нет, ты только полюбуйся на этот отброс. Наверное, когда мамочка не подтирает ему задницу, он начинает плакать и устраивает истерику, мол он поэтому в зад дает, что его зад нуждается во внимании». Я тогда с этой тупой шутки заржал. Не то, чтобы мы с Борисом плохо относились к гомосексуалам, просто… ну блин, шуточка прошла в кассу, как говорила Котку. И эту фразу я тоже ненавидел именно по причине того, что ее впервые в нашей компании озвучила Кайли.       Музыка давила мне на голову и вызывала тревожность, от которого хотелось одновременно кричать, выть почти что, и блевать. Пунш перестал помогать несмотря на то, что кто-то постарался приправить его изрядным количеством водки.       Поднявшись, я на ватных ногах побрел к выходу из зала, думая по дороге, до какой же степени бестолково убил время, отправившись с Борисом и Котку на этот их «бомбовский вечер».       Выйдя из зала, я остановился и непонимающе посмотрел на Франса и Изольду, лизавшихся неподалеку от мужского сортира. Изольда, кажется, на мгновение стушевалась, но я, очухавшись, покачал головой и вжал шею в плечи, тем самым как бы говоря, что просто шел мимо и не хотел ничего такого увидеть. Проводив меня сверлящими взглядами, парочка взялась за старое. Звуки, которые они издавали, слышались мне отвратительными. Мне мерещились Борис и Котку.       Лампочки в коридоре все еще мерцали. Игнорируя разраставшуюся под солнечным сплетением пустоту, я шел и шел вперед, но каждый новый шаг давался мне все тяжелее. Почему-то мне казалось, вот-вот случится что-то плохое. Я сердцем своим это ощущал, хотя причин к беспокойству у меня не имелось никаких.       Стараясь убедить себя, что это просто приход, я делал шаг за шагом, и от выдоха из школы меня отделяли всего один этаж и пара поворотов, когда случилось это.       Вой пожарной тревоги вонзился в голову раскаленным сверлом. На этаже раздались вопли — открылись пожарные краны, и вода с потолков хлынула на пол. В спортивном зале раздались душераздирающие крики, вслед за ними топот.       По коридорам пополз едкий белый дым.       — Пожар! Бомба! — услышал я, и сердце пропустило болезненный удар. Желудок скрутило в тугой узел.       Не в силах пошевелиться, я застыл, ощущая, как кровь хлынула от конечностей в голову, и там забурлила, загудела. Все плыло и плавилось у меня перед глазами. Едкий дым забивался в нос, и этот запах… Я не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Не мог выдавить ни слова.       Свет замигал по-настоящему, и скоро отрубился. Постапокалиптические звуки стали еще громче. Из спортивого зала другим путем бежали в сторону выхода ученики и преподаватели, и из коридора я слышал их вопли и крики старших: «Успокоиться! Никакой паники!».       Никакой паники, — повторял я про себя, на вибрирующих ногах стараясь приблизиться к выходу из здания. Никакой паники. Никакой. Соображай! Если бы бомба взорвалась, все бы об этом уже знали. Ты бы услышал. Ты бы это услышал.       Что, если она взорвалась в одной из пристроек?       Была маленькой?       Что, если это был поджог?       Что, если пожар призван взорвать бомбу?       Что, если пожар призван отвлечь внимание от бомбы, о которой кто-то случайно прознал?..       В общем, меня накрыла паника.       Свет мерцал, и я видел то шкафчики, украшенные тыквами и паутиной, то горы хлама и рухляди. Я пробирался сквозь дымовую завесу, глотая катившиеся из глаз и из носа слезы. Наступив на что-то мягкое, я опустил взгляд и взвыл: под моим ботинком оказалась резиновая оторванная рука, не способная напугать и младенца, но доведшая меня до крайней точки внутренней истерики.       Как же мне было страшно! Мои внутренности снедал страх. Сердце не выдерживало. Легкие не выдерживали. Мозги не выдерживали. Я больше не мог дышать, не мог стоять даже. Осмотревшись по сторонам, увидел приоткрытую дверь и направился к ней.       При пожаре нужно стараться оказаться как можно дальше от здания и ни в коем случае не запираться в пространствах, из которых не выбраться, если вдруг что, но… мне стало на подобное наплевать. Напротив, я мечтал даже, что огонь рано или поздно доберется до меня, что я задохнусь дымом. На том все страдания окончатся. Эта жизнь, полная ужасов и кошмаров, окончится.       Кое-как забравшись в класс, я прошел в угол и сел на пол, подтянув под себя ноги. Свет с концами вырубился, перестал изредка помигивать. Дым ползал за пределами кабинета, как рыскающий зверь. В класс проникали его тонкие щупальца, и то, не вызывали удушения. Значит, эпицентр пожара находился далеко. Но где же?       В голову пришла дурная, шальная мысль.       Борис!       В котельной, где стоит старый чугунный котел. Он пьян, и он… сумасшедший.       Только было успокоившееся сердце застучало в груди быстро-быстро. «Нет, пусть это будет не так. Только не он, не он!». Превозмогая себя, я поднялся и, хватаясь за стены, направился в котельную. К моему ужасу, в коридорах школы, ведших к подвалу, было куда более дымно.       — В котельной… — услышал я обрывок фразы, донесшийся из параллельного коридора. Там же я слышал топот ног и… смех? Нет, это был не смех, а какой-то истерически ненормальный звук.       В котельной. В котельной.       В котельной пожар.       В котельной Борис и Котку.              

☠

      За те недолгие десять минут я пережил ужасов не меньше, чем за половину своей жизни. Я не хотел плакать, но слезы лились из моих глаз, и я ничего не мог с этим поделать.       Воображая, что мог натворить Борис, распаленный одновременно и водкой, и травкой, и бахвальством перед подружкой, я сходил с ума. Я молил Бога только об одном: не забирай его у меня. У меня ж больше нет никого, кроме этого осла.       Взрослые суетились где-то за пределами школы. Я ясно это слышал, когда проходил мимо окон. Они носились туда-сюда, кричали. Вдалеке уже гудели пожарные сирены.       Прошло не больше десяти-пятнадцати минут с момента, как все это началось, но по моим ощущениям — не меньше вечности. К лестнице, ведшей в подвал, я добрался едва живой. Холодный пот тек с меня ручьями, сердце так колотилось, что кроме его биения и гула в голове я больше почти ничего не слышал. Ноги и руки сделались невероятно легкими, а сознание ясным. Мной двигал только адреналин, и то, сквозь фальшивое ощущение бодрости и готовности утащить на себе мамонта, не то, что хлипкого подростка, я все равно ощущал, стоит мне остановиться — я упаду.       Не успел я спуститься и на одну ступень, дверь в подвальную, кстати обыкновенно закрытая, открылась. Навстречу мне выскочил Борис — живой и невредимый. Он застыл там, на первой ступеньке снизу, и смотрел на меня большими глазами.       Он не выглядел испуганным или что-то типа того. На его лице еще несколько секунд держалась безумная гримаса счастья, а у меня в ушах еще несколько секунд стоял его оборвавшийся звонкий смех.       — Вот блин, — выдавил он, глядя мне в лицо. Уголки его губ опустились.       До нас до обоих дошло, что случилось. Это и был тот самый «бомбический» сюрприз, организованный десятиклассниками. Борис просто забыл рассказать мне, что это будет фальшивая пожарная тревога. — Поттер!       Развернувшись, я, движимый тем же адреналином, бежал прочь. С каждой секундой мне делалось лучше и лучше, ноги становились все легче.       — Стой, стой! — он положил руку мне на плечо, но я агрессивно отбросил ее, не сбавляя шага. Если остановлюсь — умру. — Подожди!       И он снова старается меня остановить, хватая за плечо, за локоть.       — Отвали от меня, — хотел бы я крикнуть, но получился сдавленный шепот.       Борис не пожелал слушаться.       — Да стой, ну подожди немного, — он обогнал меня, шагая ко мне лицом и спиной к надвигавшейся проблеме — рыскавшим в коридорах и классах учителям. Борис все беспокойно оглядывался за плечо. — Поговори со мной. Послушай меня. Блин, Поттер, я не знал, что именно это будет. Думал, они вырядятся в каких-нибудь чертей и будут бегать по залу, разбрызгивая искусственную кровь.       Он остановился, но я обогнул его.       — Борис! — крикнули ему у меня из-за спины. — Пора валить. Сча будет жесть. Они уже идут сюда.       — Пойдем с нами, — попросил он, но я его больше не слышал. В ушах звенело, перед глазами плясали цветные мотыли. — Ну ты баран, Поттер! Нас всех сейчас за задницу прям возьмут, с поличным. Пойдем, быстрее. Потом поругаемся.       Эти его истерические нотки и настойчивость в побеге так меня огорошили. Потом поругаемся? Схватят за задницу? Это его волновало?       Посмотрев ему в глаза, я произнес то, на что хватило моих сил. Вместе с этими словами я выдавил лишь малую часть той великой обиды, что поселилась во мне в тот вечер:       — Видеть тебя не хочу, — прошептал я.       На мгновение глаза Бориса сверкнули, а потом он замер, явно собираясь что-то сказать, но я с силой толкнул его в грудь так, что он пошатнулся, и прошел мимо.       Он бы побежал за мной, точно побежал, но тут двери в коридор распахнулись и в него ввалилось четверо учителей. Пока они не успели рассмотреть его из-за темноты и дыма, пока острые белые лучи фонариков рыскали в дымном сумраке, Борис выругался и бросился бежать. Я же, совершенно опустошенный, остался стоять посреди коридора, глядя ему вслед.       — Декер? Что ты здесь делаешь?.. Декер? Декер?!..