Мудила
11 ноября 2020 г., 12:40
☠
В кабинете директора пахло лекарствами, пылью из вытяжки и еще какой-то кислой дрянью. На дворе стояла ночь, но духота — страшная. В пустыне всегда было душно. Пустыня удушала. «Этот зной дает нам силу, сынок, — почему-то вспомнилась мне пьяная басня отца. — Ты что-нибудь знаешь о коренных американцах?». Пока совет из учителей, дежуривших в школе в ту ночь, а также психолога и каких-то двух полицейских решал, что со мной делать, я сидел на стуле и смотрел в одну точку перед собой. Моим вниманием полностью завладела книжка, на первый взгляд совсем новенькая, не прочитанная ни разу. Что-то там про историю штата. Корешок зеленый, теснение золотое. Внутри начинка из вранья, фанатичного патриотизма и интервью каких-нибудь старперов, посвятивших жизни изучению жизней других. Классическое содержание любой книги, описывающей историю, бытие и туристические маршруты административно-территориальной единицы. Я все смотрел и смотрел, смотрел и смотрел, и мне мерещилось, что пространство расступается, и за книжкой образуется другой мир. Еще минутка, я бы его увидел и услышал, но тут кто-то позвал меня по имени. — Теодор Декер? Полицейского звали Джозеф, ну что еще за имя такое, и он желал знать, как я себя чувствовал. Видимо, ученый совет, во главе с жиробасомдиреком и психологичкой, уже вынес мне приговор, просто я все прослушал, слишком глубоко погрузившись в себя. Между мной и парнем со странным именем завязалась беседа. Точь-в-точь такая же беспонтовая, как та, в другой школе. Честно говоря, я из нее мало что запомнил. Я ощущал себя зайцем, с трудом пережившим тот факт, что всю его семью в поле настиг шумный прибор — комбайн, в котором подохли остальные зайчата из выводка, и только-только он успокоился, как опять этот дьявольский шум, оповещающий о возможном начале трагического конца. То есть, в голове у меня еще звенело, и я не понимал, откуда этот звон. Из прошлого? Из недавнего прошлого? Из настоящего? Я сбрендил?.. Они все спрашивали у меня, как я. Что я видел, что слышал. Знал ли я, кто мог устроить такую гнусную шутку? Может, кто-то из учеников мне что-то рассказывал? Где Борис? Борис Павликовский, да. Как будто ты не в курсе о каком Борисе речь. У нас тут каждый третий — Борис, как же. Да-да, извини. Не стоит на него наседать. Парень в шоке, это очевидно. Ну что, Тео, давай попробуем еще раз… С Борисом случайно не было парней из десятого? Да что же ты врешь? Я своими глазами видел, как они драпали к школьным воротам. Поймали? Нет, да как за ними угонишься. То есть, они здесь все-таки были? Да оставьте меня в покое! Гробовая тишина. Пожалуй, я позвоню мистеру Декеру. Он не берет. О, кажется… Все спуталось, в общем. Ближе к двенадцати меня забрала Ксандра, и я стал бы последним брехлом, если бы сказал, что она была этому рада. — Эй, говнюк, мне вообще-то завтра на работу вставать рано, — прошипела она, закрывая за мной дверь. Тут уж она вышла, натянула до блевоты лицемерную улыбочку, подошла к психологу и о чем-то с ней пошушукалась. Вернулась в машину с еще более мрачной миной. Помолчала, пока трогалась, пока мы выезжали за школьные ворота. Потом прикурила, открыла окно, внезапно повернулась ко мне: — Ты в порядке? Я кивнул. Ксандра поморщилась. — Дети в таком возрасте мудаки. Понимаю, хреново тебе там пришлось. Покурить не хочешь? Не ссы, Ларри ничего не расскажу. Этот козел, твой драгоценный папаша, опять надул меня и успел где-то нажраться. Почти два года! И все мои старания псу под хвост. Стенания Ксандры мало меня интересовали. Я принял сигарету из протянутой мне пачки. Вкуса дыма во рту не ощущал, хотя обычно всегда чувствовал, как горечь скатывается белым валом в глотку, оттуда разливается по легким, и оседает в них ядами и концерагенами. Стиль вождения Ксандры был фривольный. Она сидела как мужик, руку на руле держала так же непринужденно, и курила, глубоко затягиваясь. Это казалось мне смешным и странным. Ей больше подошло бы вцепиться в руль, глазки пучком, сосредоточенный взгляд на дорогу. Почему я никогда раньше не думал об этом? Затянувшись как следует, Ксандра выдохнула плотное кольцо дыма, а потом сщелкнула наросший на кончик сигареты пепел в окно, одновременно посматривая в зеркало заднего вида. Да, в этой провинциалке было слишком много похабства, но оно и цепляло своей невыносимой типичностью. До самого дома мы больше не разговаривали. Я ценил ее тактичность, правда. — Твой отец уже и так все знает, но ты можешь помолиться, что он завтра ни о чем не вспомнит. Скажи-ка мне еще раз: ты в порядке? — Все в порядке. — А где твой дружок? Зубы скрипнули. — С девушкой со своей. — Ну хорошо. Точно уверен, что тебе ничего не нужно? — Нет. Я устал. — Ну ладно. Той ночью я смутно надеялся, что увижу Бориса. Не знаю. Что он войдет нам в дом под канонаду собственных извинений, или что он залезет в окно и посмотрит на меня своим растерянно-виноватым взглядом: «Поттер, ну правда, извини». Но он не приходил. Мало того, ближе к трем часам утра, измученный бессонницей, не проходившей тошнотой и дурными мыслями, я залез в ноут и увидел на ФБ, как Одри Элвесон выложила видео с какой-то там закрытой вечеринки. На заднем плане, у бассейна, сидел Борис. Рожа у него была сытая и довольная, и ржал он, обнажив все тридцать два своих мелких серых зуба. «Мудак». Все выходные я убеждал себя в том, что моя психологическая травма — моя проблема, и если бы я не являлся таким неженкой и мямлей, меня бы это не задело. Во всем виноват я сам, короче. Не должна ведь вся школа подстраиваться под мои причуды?.. Но Борис… Он же уже сказал, что не знал. И все же, даже если не знал… он видел, каким бледным я добрался до подвальной лестницы. Видел, что я там чуть не сдох, и просто… бросил меня? От этой мысли мне становилось не по себе. Кажется, я снова сделал это. Привязался к человеку, для которого представлял совсем не такую большую ценность, как мне самому того бы хотелось. Выходной день пролетел быстро, как пара-тройка минут. Он запомнился мне смазанным: пробуждение, невкусный завтрак, бормотания и агрессивный шепот пьяного еще с вечера Ларри, его попытки быть «хорошим отцом» и длинный монотонный разговор об ответственности и доверии. Какая-то тухлая телепередача, а может двадцать телепередач — когда смотришь телек, время останавливается –, и постель. Рухнув лицом вниз, я уснул. Мне показалось, что уснул, но на самом деле я лежал и все думал, думал, думал. Уже не о Борисе. О маме. О своей вине. О музее. Об обломках. О Пиппе и о «Щегле», о Барбурах. Об отце. О себе. И наконец — о том, как же я, блин, устал. Просто устал жить, и все. Плакать хотелось очень, но я просто-напросто не мог. Голова закружилась, меня затошнило. Сам не заметил, как уснул. Не заметил, как проснулся. Как прошел такой же унылый день. Единственное, что отличало его от предыдущего — я все-таки вспомнил о Борисе и зашел на ФБ, чтобы убедиться, коллекция фоток Одри не пополнилась фотками с Борисовской рожей. Где он теперь шлялся, одному Богу было известно. Я же знать не хотел, но зачем-то перелопатил все доступные социальные сети наших знакомых и друзей. Хуже всего оказалось рыться на странице Котку. Я прям чувствовал себя преступником, извращенцем, и злодеем.☠
Не появиться в школе я не мог. Если бы кто решил, что я «травмирован», на меня бы до конца жизни приклеили стикер «ранимый полудурок». Имелся у нас в параллели один такой, парень с биполярным расстройством. Борис говорил, что он сам себе его выдумал, потому что слишком уж хотел выпендриться, и этот выпендреж вышел ему боком. Никто не спешил вытаскивать парня из петли, в которую тот все божился влезть, но зато никто не упускал случая называть его «дуриком», шутить глупые шутки про «биполярочку», а некоторые даже поджидали его за школой, чтобы «потрясти на колеса». Ночи мои стали длинными и душными, а от того и пробуждения навевали мысли о пытках. Просыпаясь, я хватался за футболку на груди и тяжело дышал, а потом уже ворочался, лишь проваливаясь в дрему, но не позволяя ей проглотить себя и утащить обратно в это могущественное, темное, и такое болезненное для меня течение воспоминаний. Проснувшись в понедельник на три часа раньше положенного, весь мокрый от пота и с ухающим в грудине сердцем, я кое-как отодрал себя с кровати, принял холодный душ и выдвинулся в школу. Пешком. Встретить Бориса в автобусе мне ужасно не хотелось. Пусть тупо, но зато честно. Честно перед собой. Дорогу я выбрал специально такую, чтобы не проходить мимо остановки и чтобы держаться подальше от трассы, по которой движется желтая ржавая тарантайка, собирая по дороге сонных и озлобленных детишек. Какие у нас там были уроки — я не помнил. Войдя в коридор, на автопилоте двинулся в сторону шкафчиков. Мне казалось, что все смотрели на меня и шептались, но когда я оглядывался по сторонам, то находил всех занятыми своими делами. Нет, конечно, случай на пятничной дискотеке горячо обсуждался, но явно не в контексте моего участия в этом бедламе. У наших шкафчиков стоял Борис. Прислонившись лопатками к дверце моего шкафчика, он смотрел перед собой. Вид у него был крайне сосредоточенный. Во рту он держал большой палец, обкусывая ноготь. Он всегда кусал ногти, когда о чем-то думал или нервничал. Некоторое время я не мог сдвинуться с места. Не знал, что должен ему сказать и как должен себя вести. Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что мне не хотелось видеть его и слушать истории о том, как они с Котку все выходные ласкали друг друга у бассейна в доме Одри. Меня выпотрошили в пятницу вечером. Вдруг я понял, что на все это у меня сил никаких нет. Не хочу я ссориться и выяснять с ним отношения. Не хочу проучивать его и указывать на то, что он виноват. Развернувшись, я направился в противоположном направлении. Один урок можно отмотать и без учебника. Все равно наш учитель по истории никого кроме себя не замечает, так что… Когда я вошел в класс, на меня никто не посмотрел. Наша с Борисом парта стояла пустая, в дальнем конце, но я попросился сесть с рыжей Мегг, чему та сильно удивилась. Она вдруг покраснела, как свекла, и робко пропустила меня поближе к окну. Кажется, она пыталась со мной заговорить. Решила, наверное, что я ради нее дислокацию поменял. Отмахнувшись от одноклассницы короткими и однозначными ответами, я отвернулся к окну и стал дожидаться начала урока, но так и не дождался — уснул. Уснул тем крепким и безнадежным сном, какой обычно настигает страдавшего от бессонниц человека, получившего возможность перевести дух посреди белого дня, в компании людей, в безопасности. Ведь чудовища чаще всего обитают во мраке ночи, под кроватью или в шкафу. Почему так? Потому что даже чудовищам неуютно среди людей. Сколько времени я пускал слюни на подбородок — неизвестно, но явно не дольше десяти минут, потому что краем уха услышал: — Уступи местечко. — Но… — Это на один урок, окей? Буду должен. Сердце дрогнуло в груди. Рядом послышалась какая-то возня. Запахло знакомо. — Поттер, ты спишь? — он склонился ко мне, потрогав меня за лежавший на столе локоть. — Эй, Поттер. Прикидываться было тупо. Не собирался же я весь урок вот так валяться. — Нет, не сплю. Он замялся. Не ожидал, что я так просто ему отвечу. — Послушай, насчет того… — я не собирался его прерывать, перебивать или отчитывать. Борис задумался, подбирая слова. Его подбородок почти лежал на моем локте. Щекой я ощущал его дыхание. Я поймал себя на том, что тот бок, у которого сидел Борис, покрылся липкими мурашками. Я все еще любил друга, но он и стал мне отвратительным. Какая-то часть моей души отторгала его, а другая часть была этим сильно встревожена и опечалена. Ведь повторюсь, с недавних пор кроме Бориса у меня в целом свете никого не было. Не считая Ларри. Только вот дни, когда Ларри всерьез принадлежал хотя бы самому себе, не то, что окружающим, можно по пальцам пересчитать. — В общем, я ведь честно не знал. Они сказали, что все обгадятся, но про бомбу — ни слова. Ты знаешь, я бы ни за что в жизни тебя сюда не потащил, если бы знал, что именно они… Я молчал. Со мной случилось тоже самое, что и тогда. Я просто замкнулся. Все перестало казаться важным. Мне просто хотелось спать. И немного тишины. — Проехали, — сказал я, отгораживаясь от Бориса. «Ты мог хотя бы узнать, как я, а не бухать», — подумалось мне, но и эту мысль я прожевал, сглатывая. Нет. Скажи я такое, он стал бы шуметь, мельтешить, врать, сочинять отмазки. Нет. Я не мог этого вынести. Слишком много суеты от одного человека. — Проехали? — он округлил глаза. Так удивился, что я спустил все на тормозах, что сел еще ближе. — То есть, как это — проехали? Ты будешь морозиться? — Нет. Борис задумался. — Прям совсем проехали? — неуверенно переспросил он. Я промолчал. — Поттер! Ответь мне! — Совсем проехали, — немного раздраженно отозвался я. — Отвали, будь другом. — Фух! — шумно выдохнув, Борис потрепал волосы на своем затылке и усмехнулся. — Боже, Поттер, я так рад. Я всего себя изожрал за эти выходные. Сколько всего придумал! Ты правда прости меня, окей? Ну я сказал этим двум полудуркам, что они — козлы законченные, вот кто. Все выходные повторял это, так что допек их в конце концов. Блин. Как ты вообще? — Нормально. Мне очень повезло, что в класс вошел мистер Сэндел, и дал нам контрольную. Контрольная вынудила Бориса заткнуться, ведь мистер Сэндел ненавидел, когда трепались во время самостоятельных работ. После же окончания урока меня от разоблачения спасла Котку. Никогда не думал, что буду рад ее появлению в школьном коридоре. Котку прошла мимо нас с Борисом, завернула за угол. Для Бориса, обычно, это выглядело как зеленый свет, но в тот раз он почему-то только проводил ее мрачным взглядом. — Не пойдешь? — не удержался я. — Да пошла она, — хмыкнул он, поправляя лямку рюкзака на плече. — Если б ты знал, что она в субботу вытворила… ебать, как взбесила меня. До меня вдруг дошло, что сейчас, если бы они не рассорились, он бы забыл обо мне, побежал бы за ней. Что для него случившееся вечером пятницы представлялось невинной шуткой с дурными последствиями, а если он и понимал, какой удар мне нанес, то это не так уж его колышило. Просто Котку его бросила, в очередной, сука, раз, и теперь он искал, к кому прибиться. Не стал бы он в самом деле водиться с парнями в красных куртках. Нет уж. Они для него слишком тупые, слишком ограниченные. Именно поэтому корабль «Борис» прибыл к запасному причалу «Поттер», чтобы переждать в порту шторм и вернуться в бурные воды подростковых отношений. Мне стало ужасно обидно, и эта обида разъедала меня остаток дня, как кислота. Борис все таскался за мной, лишившись своей Котку, а я впервые в жизни не мечтал о нем, а не хотел его видеть. Меня вдруг стали раздражать его шутчки, его хмыканья и ужимочки. В столовой он все трепался о том, как провел выходные, словно совсем забыл, что кинул меня. — …потом мы поперлись к Марку. Ну, ты его точно видел. Лысый такой здоровый урод. У него крутой дом, я таких крутых никогда не видел. В гараже пять отменных тачек, Поттер. Ты должен был это видеть… В общем, пока мы с Генри рассматривали коллекцию квадроциклов его бати, прикинь, Котку успела залезть на коленки к Марку! Я чуть не озверел, когда мне рассказали, что она вытворяла, пока я мило-прелестно беседовал с мелкой сестрой Марка о школе, мальчиках, звездочках, и прочей хуйне… Я смотрел в окно, стараясь понять, почему та злоба, что так грызла меня, никак не находила выхода наружу. Томилась внутри, стучалась о бетонную стену безразличия, но никак не могла ее проломить. Если бы я теперь обиделся, если бы наорал на Бориса, мне стало бы легче?.. Обед в горло не лез. Я все думал, но не о Хеллоуине, а о маме, о том дне, когда ее не стало. Он расцветал у меня перед глазами, немой и тусклый. Рассказ Бориса являлся неподходящим к нему фоном, и этот фон не позволял случиться полноценному погружению. О, как же меня это бесило. Заткнись. Заткнись. Ну когда же ты заткнешься? Мама держала меня за руку. Ее красивые глаза лучились счастьем, когда она сказала это: «Не хочешь ненадолго заглянуть в музей?». Нет! Я хочу есть. Мам, давай просто посидим эти пару часов в кофейне, я очень тебя прошу! Можем в закусочной, которую мы так любили, да хоть купить хот-дог в палатке на улице и съесть его в парке, но не в музее. Только не в музее. Мама, прости меня. Это я виноват. Я должен был умереть, а не ты. Это я… — …эй, ты меня слушаешь? — Прости, — поднявшись из-за стола, я поправил очки и повесил рюкзак на плечо. — Обед сегодня дерьмо. У меня алгебра через пять минут. Борис странно посмотрел в свой поднос, где находился точно такой же обед. Судя по тому, как он его уплетал, кормежка была ничего. — Поттер, подожди, — он догнал меня уже в коридоре. — Ты все еще злишься, правда? — Борис, оставь меня в покое. В груди ворочалась тревога. На глаза подкатывали слезы. Давно уже меня так не разносило. Да что за херня? — Я же извинился! — возмутился он, обгоняя меня и заглядывая в лицо. — Что еще тебе нужно? Я виноват, ясно? Но только вот время назад не могу отмотать. Чего ты взъелся на меня? Из-за этой тупой шутки? — Не из-за этой тупой шутки. И не из-за того, что ты не знал, — я тоже остановился. На нас все косились, и пару раз Борис даже велел особо любопытным проваливать по своим делам. «Ну, че уставился? На урок опоздаешь». Коридоры действительно стремительно пустели. Все расходились по классам. «Не из-за тупой шутки. Я пошел на эту вечеринку, потому что там был ты. Я просто хотел провести с тобой немного времени, как раньше. Я верил тебе. Я беспокоился о тебе, я бежал к тебе, хотя сдохнуть хотел от страха. Ты не написал мне за эти сраные выходные ни одной гребаной смс-ки…». — Просто… оставь меня в покое. — Ну уж нет. Нет, так не пойдет. Ты сказал, что не бесишься, а теперь выясняется, что я — козел? — Ты козлина в любом случае, — выпалил я, почти перебивая его. — Вообще знаешь, что? Проваливай-ка ты к своей Котку. Ты ведь и ко мне подошел потому, что она тебя в очередной раз отшила. Борис промолчал, и лицо его сделалось таким раздражено-виноватым, что и тупой бы понял. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я и слушать не стал. Пхнул его в плечо: — Пропусти. Он снова меня догнал: — Думаешь, я за тобой вечность бегать буду, раз один раз обосрался? Я что, специально? Скажи мне, ты, дебил очкастый, разве я смог бы так с тобой обойтись? Да я твое дерьмо жру на завтрак, обед и ужин. Блевотину за тобой подбираю, ужины тебе готовлю. Стал бы я, если бы знал?.. — Какая обуза с твоих плеч, — съязвил я, хотя его слова сильно меня задели. — Теперь тебе придется жрать только то дерьмо, которым тебя кормит твоя шлюха подружка. — Что ты сказал?! — Что слышал! Он толкнул меня в лопатку с такой силой, что я сделал несколько огромных шагов, а потом еще прошваркал метра два. Люди в коридорах начинали затормаживать и образовывать круг. Все знали, как начинается драка. Борис стоял, содрогаясь от гнева и глубоко дыша. Его белое обыкновенно лицо стало ярко-пунцовым. Я тоже чувствовал, что вот-вот вмажу ему. Мы подеремся, выбросим пар, а потом все перестанет казаться таким уж серьезным, я прощу его и все наладится… Все наладится. Нет. Неправда. Не в этот раз. Силы, как волны. В тот день они то приливали ко мне, то отходили от меня и уносились подальше, в море. Опустив плечи, я покачал головой, перехватил получше лямки рюкзака, и вышел из школы. Борис не побежал за мной больше ни за тем, чтобы отстоять честь подружки и ударить меня, ни за тем, чтобы продолжить извиняться. Всю дорогу к гипермаркету я мог думать только о том, что по тупости своей проебал единственного друга.
