Патология

Семнадцатилетия в Хогвартсе ждали все. Кто-то с ребяческим воодушевлением, с детской уверенностью увидеть то самое имя. Другие же напротив, боялись заветной даты, точно судного дня. Седьмой год обучения считался самым сложным не только потому, что он означал завершение обучения и вытекающие из него экзамены, но и оттого, что все дети, разум которых легко поддавался сантиментам, сильно переживали о своей родственной душе. Тяжело, когда метка не появилась вовсе; еще тяжелее, когда она приносит одно лишь разочарование. Обычное дело в магическом мире, когда твоя Судьба предначертана кому-то другому. Юджину никогда не доводилось слышать о подобном. А потому, когда в конце лета на предплечье, аккурат от локтя до запястья, витиеватым почерком вывелось желанное имя «Рапунцель Хоффман», парень нисколько не сомневался, что и он предначертан ей. До её дня рождения оставались считанные недели, когда вдруг в гриффиндорской гостиной поднялся невыносимо громкий шум, состоящий из веселого смеха и гогота. Кто-то начал улюлюкать, и все как один кричали два имени — Гарри и Рапунцель. — Что за праздник? — глупо спросил Фицерберт, ища в толпе пассию. — Родственная душа Гарри — Рапунцель! — выкрикнул кто-то из толпы. Слова врезались в голову парня точно свинцовые пули. Юджин на секунду замешкал. Это ведь ничего не значит, пока сама Рапунцель не получит метку, верно? Как-то успокоив себя, он пробрался к возлюбленной. Рапунцель стояла в самом центре вместе с Поттером. Взгляд златовласки излучал неуверенность: она не знала, как нужно себя вести, когда у двух людей одно имя. Её имя. Гарри неловко притянул к себе девушку, чуть приобнимая. Они дружили с конца пятого курса, когда золотое трио увеличилось вдвое: к ним присоединились Юджин, Рапунцель и Кассандра. Никто уже и не помнил, что раньше все они не были одной компанией. Однако между Гарри и Рапунцель медленно росло чувство, несоответствующее определению «дружба» — все это знали. Все, кроме Юджина Фицерберта. Оттого для Поттера не был ясен тот взгляд, которым парень окинул его. Ну конечно. Золотая девочка для золотого мальчика. «Принцесса» — как прозвали Рапунцель — и «Избранный». И почему он только думал, что предначертан ей. Не будь этой слепой самоуверенности, может, ему и не было бы так гадко. Юджин несколько мгновений смотрел возлюбленной в глаза, но не мог разглядеть там ничего, кроме жалости. Он ушел, а следом убежала и Рапунцель. Не за ним, а просто подальше от всех. Златовласка закрылась в себе до заветного дня. Тогда, во время шумного празднования, она почувствовала легкое жжение. Рапунцель отошла и, задрав рукав, увидела свою судьбу. Гарри Поттер С насмешливой покорностью судьбе, она улыбнулась. Златовласка окинула взглядом весь зал. На праздник собрались все гриффиндорцы и с десяток представителей других факультетов (кроме змеиного; для тех Рапунцель — злейший враг). Юджин стоял у стены со стаканом чего-то сильно алкогольного. На его устах играла лукавая улыбка, но взор то и дело падал на предмет обожания. Их взгляды встретились, и в тот момент последние надежды Фицерберта с треском разбились. В глазах Рапунцель читалось то же самое, что и в день рождения Поттера: жалость, сочувствие, толика заботы, но ни капли любви. И это не кажется Юджину странным. Он кивает ей и уходит. Он свободный и пустой. Он свободный и не-её. Он свободный и ничейный. Рапунцель его не любит, а судьба — ненавидит. В коридоре он сталкивается со Снейпом; того явно не устраивает то, как Рапунцель пользуется привилегиями старосты школы. Юджин впадает в неистовство, кричит что-то невнятное, заплетающийся язык не произносит ничего приличного. А мужчина внимательно слушает. — Вы закончили, мистер Фицерберт? — привычно холодным голосом цедил профессор. — Минус пятьдесят очков Гриффиндору за хамство и несоблюдение субординации. Жду вас на отработке в понедельник. Юджин недовольно прыснул. Судьба сокурсников, которым грозило несладкое будущее от Снейпа, приближающегося к пьяной вечеринке, не волновало его. Противная мысль «А как же Рапунцель?» мелькнула и забылась. Лучше не думать о треклятой девчонке, грезы о которой будут отравлять его жизнь. В понедельник он пришел на отработку. Пьяные выходные остались тошнотой и болью в голове. Весь день нелюбимые уроки, тренировка отменилась (тренировка Малфоя, видите ли, важнее и срочнее), а теперь еще и дурацкая отработка, о которой он вспомнил в самый последний момент. Юджин был частым гостем Снейпа — профессор постоянно ловил его за хулиганством. А паясничать он очень любил. В отличии от Поттера, который тоже частил с вылазками после полуночи, — святое любопытство — Фицерберт постоянно попадался. И ладно, если б его заставали за чтением книг в запретной секции. Гриффиндорец любил совершать всякого рода пакости Слизерину: то конфет с амортенцией, успешно украденной из профессорского шкафа подкинет, то напишет на стене всякую гадость. По мелочи — наберет хлама у близнецов Уизли и раскидает по всей змеиной гостиной. И вот он снова здесь. Снова Снейп сверлит его надменным взглядом. Профессор замечает изменения в нем. Осунувшееся лицо, пустой взгляд, отсутствие привычной некрасивой полуулыбки, точно все вокруг было невероятно уморительным, и только он один это понимал. — Что такое, мистер Фицерберт, отметина поубавила ваше безудержное бахвальство? — Снейп спросил это с нормальным для него ядом, но с долей чего-то такого, чего он и сам не смог бы растолковать. Юджин лениво поднял голову. — Это не ваше дело, — буркнул он. — Хотите больших потерь баллов? После ваших пьяных гуляний Гриффиндор и так не в лучшем положении, — Снейп явно наслаждался властью. В окно пробивались осенние лучи солнца, ослепляющие парня. — Справедливо урезонили дерзость сорвавшегося юнца, — Юджину начинали надоедать издевки профессора. Раньше бы он с удовольствием вступил в перепалку, раскидываясь баллами львиного факультета направо и налево, но Рапунцель очень расстроилась, когда из-за неё сотни баллов были потеряны; теперь каждый на счету. Теперь уж у Снейпа не оставалось сомнений. — Ну и кто она? — удивительно нериторически задался профессор. Чрезмерное любопытство с его стороны не выглядело странно. Одновременно с допросом он доставал с полок склянки, отчего казалось, будто весь разговор — просто разбавление тишины. Гриффиндорец прыснул: будет он еще рассказывать о своих чувствах перед главой слизняков. Однако и противиться сил не было. Юджина вообще не было — только физическая оболочка зачем-то продолжала неловкие попытки жить дальше. Тишина затягивалась. Профессор подошел и бесцеремонно задрал его рукав. — И давно вы все узнали? — весьма равнодушно спросил он. — В субботу, сэр. Снейп недолго потупился, будто думая о чем-то очень важном. Можно было бы рассказать юному уму, что жизнь на этом не заканчивается, что любовь — вещь второстепенная. Но так бы он соврал самому себе. Сам то Северус тоже пострадал от вездесущности Поттеров, когда на руке Лили — его Лили — появилось другое имя. И жить дальше нормальной жизнью он так и не смог. — Это больно, неправда ли? — вырвалось у него. Несвойственная откровенность профессора осталась незамеченной. — Нет, вовсе нет. Здесь, — Юджин ткнул пальцем себе в грудную клетку, — Будто бы все онемело. Я… Я вообще ничего не чувствую. «Лжешь» — хотелось бросить Северусу, но лимит открытости действительно исчерпывался. Всякая мысль о Лили, а теперь и о Рапунцель, отдавались в его сознании ощущением притворства, которое он тщательно игнорировал десятилетиями. — Разложите все колбы в алфавитном порядке, а на выходных будете чистить утки в больничном крыле, — Снейп вернулся к себе обычному, но Юджину никакого дела до этого не было. Фицерберт бесцельно кивнул. Спустя недели, месяца, годы он так и не нашел примирения в жизни. Находя забытье в хулиганстве и алкоголе, «старый» Юджин таки вернулся. Он встретил Рапунцель с полною бутылкой, но, похоже, с опустевшими глазами.