Двойственность

      Наруто заходит на следующий день. Залетает в распахнутое окно, улыбается, цедит сквозь зубы что-то о завтраке.       — Я вспомнил кое-что, — говорю, игнорируя его тараторящую речь.       — О, — звук тянется резиной. — Да мы так быстро управимся, даттебайо!       Он рад. Он не понимает.       — И я быстро вернусь на тот свет. — Ухмылка выходит ехидной, зловещей.       Повисает молчание. Я за столь короткое время узнал целых три сорта молчания. Интересно, сколько их знал настоящий Мадара Учиха? За свою долгую жизнь я (или «он»?), наверное, молчал больше, чем говорил. Почему-то уверенность переливает через край.       — Что вспомнил? — Наруто переводит тему. Неумело фальшиво улыбается и чешет затылок настоящей рукой.       — Первого хокаге. Хашираму Сенджу.       В его глазах загораются непонятные мне искорки. Я сам не был так рад, когда в голове замелькали образы из моего-не моего прошлого.       Утреннее солнце играет на стенах цвета молодого бамбука и будто бы смеётся: «Ещё вчера ты не помнил, как меня называть, а сегодня уже на сто шагов ближе к смертной казни». Забавно, как Мадара Учиха приближает меня к смерти. Будто Мадара Учиха и есть смерть.       — Пойдём поедим рамена, — предложение звучит неуместно и неожиданно вперемешку. Я хочу отказаться. — Расскажу тебе о деревне, даттебайо, а то ты, говорят, даже названий не помнишь.       — Что такое рамен?       Глаза Наруто становятся совсем-совсем круглыми, точно жабьи, выпученные. Он выглядит так, словно при нём прозвучало страшнейшее и опаснейшее из богохульств. В богов я не верю и уверен, что Мадара не верил тоже. Во что верит Наруто — пока загадка. Не думаю, что жизненно важно искать к ней ответ.       — Самая лучшая еда на свете! — тоном, не терпящим возражений. Так серьёзно, так по-взрослому. Жаль, что он серьёзно воспринимает несерьёзное. — Даже Саске его ест и не так сильно морщится!       Я не знаю, должен ли быть меня убедить этот «весомый» аргумент, но, имея полное право задавать вопросы, в очередной раз спрашиваю:       — Кто такой Саске?       — За раменом и расскажу, — звучит, как приказ.       — Если он мне понравится, — отвечаю я и выхожу из комнаты.       — Рамен-то тебе понравится, а вот Саске и ты ему — вопрос, — доносится шёпотком.       Я слышу. И запоминаю. Потому как единственный для меня выход — это хватать любую информацию, чтобы вспомнить. Тут же вылезает главный вопрос: а нужно ли мне вспоминать, приближая свою которую-то там по счёту смерть? Мадара Учиха бы упорно вспоминал. Я — Мадара Учиха. Поэтому обязан вспомнить.