Двойственность

      Теперь я знаю, что «жирная еда», которой пахнет от Наруто, — это тот самый рамен. Моё обоняние, только чуть уступающее по остроте зрению, улавливает всевозможные запахи, что наполняют эту полулавку под самый потолок. Владелец, грузный мужчина, которого, если судить по вывеске, зовут Ичираку, смахивает пот со лба и смотрит на меня так же, как и все в этой деревне: со страхом и злобой. Хорошо, что сначала он увидел Наруто. Если бы не это, то поднял бы крик на всю деревню.       — Я, конечно, слышал сплетни, — голос у мужчины под стать внешности: грубоватый, какой-то слоёный, — но не думал, что ему можно выходить на улицы посередь бела дня.       «Ему». Страх настолько засел под их кожей, впился в кости, как плющ — в стволы деревьев, что даже имя Мадары Учиха они произносить боятся. Оно для них — своего рода название всему ненавистному. Я чувствую это всем своим существом. Эта ненависть пробирается внутрь меня и оседает на органах.       — Он со мной, — как-то неопределённо отвечает Наруто. Пахнет кухней, которую часто используют, и напряжением. — Как обычно. Только две порции.       — Раз с тобой, то ладно, — неохотно, почти что вымученно. Мне впервые становится интересно, за что Мадару Учиха — меня — приговорили к смертной казни.       Спрашивать Наруто бессмысленно, а вспоминать самому — бесценно. Это чувство, когда понимаешь буквально всё, когда хватаешь все нити, связываешь их воедино и получается целостная система, чем-то напоминающая силки, что расставлены в северной части леса.       Озаряет стремительно. И это ни капли не похоже на то, как мягко вернулся в мои воспоминания Хаширама. Он зашёл мягким шагом, боясь потревожить. А это — влетело самой быстро техникой шиноби.       Теперь я знаю, кто такие шиноби и что такое эти их техники. Стихии, одна за другой, переливаясь с боку на бок, размещаются на своих местах, будто на тронах. Печати, которые я, оказывается, могу складывать с небывалой быстротой, вновь вырезаются на обороте моего сознания. Я вспомнил, как убивать. Я вспомнил, как бурлит кровь при схватке. И себя в бою я тоже вспомнил.       Наверное, это очень давнее воспоминание, потому что после него я для всех умер на долгие годы. Вода ласково лижет испещрённое царапинами, большими и маленькими, поверхностными и глубокими, лицо, а кровь, что не торопясь вытекает откуда-то из живота, смешивается с этой кристальности-чистой жидкостью. Я чувствую холод, который ощущается блаженством. Я чувствую смерть, что сжимает моё горло, способное теперь только на хрипы. А потом поднимаю голову и вижу своего убийцу. Хаширама смотрит твёрдо, а его орехово-миндальные глаза, не способные на обман, выдают с головой: в них плескается море отчаяния и непонимания. Он уходит, тяжело опираясь на правую ногу, а я встаю. И в первый раз в своей жизни воскресаю из мёртвых.       — Рамен стынет.       Голос Наруто, сочащийся напускной весёлостью, выводит меня из транса, в который я сам себя вогнал. Похоже, в моём взгляде что-то изменилось, что-то стало таким, как раньше, потому что Наруто, поглядев с жалкую секунду, выдаёт:       — Ты также смотрел на меня на поле боя. Когда хотел убить.       Я этого пока что не помню, но опять безоговорочно верю.       — Сколько раз я воскресал из мёртвых? — я говорю тихо, чтобы не напугать копошащегося за прилавком владельца.       — Три, — без заминки. — Один раз — в прошлом, два раза — в настоящем.       — То настоящее — уже прошлое.       — То прошлое более прошлое, поэтому оно — прошлое, а настоящее — менее прошлое, поэтому настоящее, даттебайо.       Он задумывается на секунду-две и выдыхает: «Я сам ничего не понял» — его смех звучит так же, как смех Хаширамы когда-то очень давно: не к месту. Я, в отличии от Наруто, понимаю. Хотя хотел бы остаться в неведении. Было бы проще. Было бы даже легче.