Двойственность

      Юность не терпит — юность спешит. Я тоже когда-то был таким, как Наруто. Во мне был этот огонь, об который только обжигаться, а не греться, поэтому я его понимаю слишком хорошо. Слишком.       Он говорит очень много. Он говорит о таких серьёзных вещах, не задумываясь о том, что на них держится это хрупкое мироздание, дрогнувшее когда-то под моими умелыми руками. Я вспоминаю. Небо было тогда чёрным, сгустившимся. На него было неприятно смотреть, и я всё думал: «Когда это кончится, будет по-другому». «Это» не кончилось, но по-другому стало.       Когда-то я хотел переделать мир, а сейчас довольствуюсь лишь ожиданием, пустым и бессмысленным.       Дождь шумит за окном. На улице — безотказная ночь, которая готова отвечать и задавать вопросы. Мне нечего у неё спрашивать: я и так теперь всё знаю.       Воспоминания о тех днях встают перед глазами, и я старательно просматриваю каждую секунду. Так странно всё это контрастирует с тем, что было у меня до этого, с горсткой осколков, собирающихся воедино с большим трудом. Это меняет всё. Это объясняет.       Нужно ли такое объяснение?       Мадара Учиха хотел мира. Поэтому развязал войну.       Мадара Учиха хотел мира. Поэтому у него вместо крови — ожидание битвы.       Мадара Учиха был когда-то. Поэтому мне тяжело понять, что я — это он.       Но самое страшное не это. Самое страшное — я понимаю себя прошлого, я соглашаюсь даже. Потому что мир шиноби — это не мир, а война. Сплошная кровавая и бескровная война. Наруто тешит себя мыслью, что всё будет иначе. Он не понимает того, чего понимаю я. У него нет за спиной прожитого столетия.       У него есть что-то большее.       Ночь стоит, не шелохнётся. Я поворачиваюсь на другой бок и понимаю: уснуть не получится. Спускаюсь вниз, чтобы взять очередную книжонку и провести остаток вечера — теперь, возможно, даже жизни — в компании шуршащих страниц. Я наконец-то вспомнил. Не всё, но главное. Теперь они могут привести приговор в действие.       Капли стучат по крышам. Анбу перешёптываются.       Ушедшее — не вернуть. Ушедшее кануло в самые тёмные омуты уже навсегда. Я — не Мадара Учиха.       Строчки плывут мимо. Это какая-то сказка.       Мне уже слишком много лет, чтобы быть кем-то, кроме самого себя. Вся сложность лишь в том, чтобы понять, кто я.       Стук в дверь. Трескучий. Неприятный. Я жду, когда войдут. Я знаю, кто там.       Саске входит застарелой неожиданностью. Говорит он, не смотря на меня. Говорит он, не думая обо мне. Говорит он так, как говорят проигравшие.       — Ты пойдёшь со мной.       Я встаю, поправляя кимоно, и улыбаюсь одними губами — остальное лицо гранит вперемешку с песком.       — И что я за это получу?       — Если повезёт, жизнь. Если не повезёт, — смерть.       Я надеюсь, что не повезёт. Смерть — перерождение.