Перелом, убивающий надежду

      На сонных улочках Джеймстауна стояла невыносимая духота. В сравнении с прогулкой по ним даже марш под палящим солнцем по ливийской пустыне не казался Генри столь изнурительным и опустошающим изнутри. Утешало его лишь то, что небо с самого рассвета затянуло тучами. Вот-вот мог начаться дождь. А после него, как помнил Генри, в Джеймстаун всегда приходила живительная прохлада.       — Вентилятор в отеле ни на что не годится. Что с ним, что без него — адская парилка. Я хотела посидеть сегодня весь день в номере, чтобы не изжариться на улице заживо. Но в отеле сегодня ещё хуже, чем на улице. Там как в печи, — говорила по дороге к ресторану «Жемчужина» Джейн Росс. Путь пролегал через тесные городские улочки со светлыми домами, построенными в колониальном стиле. — Я и подумать не могла, что тут будет так паршиво! И ладно, если бы материал оказался сенсационным. Тогда бы игра стоила свеч. Но нет же, нас с Сидом отправили на какую-то окраину цивилизации! И зачем?! Чтобы делать репортаж о жизни слезших с пальмы туземцев. Очень интересно, да. Я уже прямо чувствую, как дома меня непременно наградят Пулитцеровской премией.       — Все с чего-то начинают, — ответил и усмехнулся Генри, выслушав негодование молодой американки. — Но я вас с Сиднеем понимаю. Когда я только устроился в «Таймс», то мне тоже хотелось свернуть горы. Я не мог усидеть на месте, мне хотелось, чтобы меня затянуло в водоворот событий. Как же я злился, когда вместо меня в Вену в тридцать четвёртом отправили другого парня. Я тогда был ещё совсем зелёным новичком, а газете требовался профессионал.       — Вена? А что там было в тридцать четвёртом?       «Американцы, что с них взять? Они перехватили у нас пальму первенства, но их невежество так и бьёт из них ключом», — подумал Браун.       — С тебя, кажись, песок посыпался, старичок. Так что тогда было?       —  Тогда в Австрии шла настоящая гражданская война, — дал короткий ответ Генри и вспомнил свои молодые годы. Тогда он, наивный идеалист, страстно желал бороться с фашистами. И судьба со временем предоставила ему возможность. — Социал-демократы и коммунисты бросили вызов фашистам.       — А, ваши европейские делишки. По тебе как-то не скажешь, что раньше ты рвался в бой. Я же видела, как ты попивал свой «Мартель» в отеле, трещал с местными и дремал на балконе. Тебя это совсем не тяготило. Наоборот, ты получал удовольствие от каждой минуты, проведённой в этой унылой дыре, — сказала рыжая американка. — За сенсацией ты точно не гоняешься. Я права?       — Права. С той зимы прошло целых тридцать два года. Многое изменилось. Некоторые мои друзья не дожили и до тридцати. А мне в этом феврале стукнуло пятьдесят четыре. А после пятидесяти, да ещё и с тяжёлым багажом из прошлого начинаешь больше ценить покой.       — И насколько тогда тяжёл твой багаж из прошлого? — спросила Джейн, в чьих огромных, чуть ли не выпученных карих глазах появился неподдельный интерес к собеседнику.       — Настолько, что можно спину надорвать.       — Да? Вот тогда сейчас и расскажешь мне об этом.       С тротуара они вошли во двор ресторана «Жемчужина», что находился на границе двух боро Джеймстауна, Западного и Центрального. Белое двухэтажное здание, чей фасад украшал отштукатуренный орнамент белый орнамент в виде арок и пилястров, по вечерам манило к себе посетителей ярким огнём неоновой вывески, висевшей над входом. Но ещё сильнее людей манили туда ароматы изысканных блюд и благовония.       Генри, Джейн и её молчаливый коллега Сидней Уотерстон сели за круглый столик во дворе «Жемчужины». По соседству с ними завтракали два темнокожих клерка из лафиандийского банка, от которого ресторан отделяли несколько сот ярдов. Дважды Генри заставал здесь министра образования за завтраком. Но куда интереснее в «Жемчужине» становилось вечером, когда там собирался местный бомонд.       С видом утончённых европейских снобов лафиандийские чиновники и буржуа, предки которых ещё каких-то сто лет назад носили набедренные повязки, рассуждали о том, о чём им только доводилось слышать. Однако на словах «сливки» здешнего общества так хорошо разбирались в парижской и лондонской моде, что у стороннего человека могло возникнуть впечатление, будто они каждый день летали в Европу за покупками и видели всё своими глазами в магазинах, а не на страницах глянцевых журналов.       Сидевшие же недалеко от Брауна полноватые клерки являли собой полную противоположность им: скромные, простодушные и честные даже там, где лучше бы стоило солгать. Именно такие африканцы нравились Генри. Но в то же время он опасался, что их простотой и наивностью могли воспользоваться люди с очень дурными помыслами.       «Жители Африки сейчас похожи на детей, переставших жить с родителями. У них мало жизненного опыта, и их легко обмануть», — подумал Браун перед тем, как слова Джейн заставили его повернуться к ней:       — Чего ты так на них засмотрелся? Ну да, забавные ребята. Им бы ещё саксофон и шляпу. Вылитые джазмены из Нового Орлеана, — затем сидевшая напротив Брауна американка обратила внимание на его потёртую кожаную сумку. — Я только сейчас заметила, какая же древняя у тебя сумка. Ты с ней, наверное, ещё гонял нацистов. Я права?       — Нет. Я с этой сумкой ездил на Кубу лет восемь назад, — ответил Браун, вспомнив о своих командировках в горячие точки. До Кубы судьба занесла его в Грецию, где шла братоубийственная война. Затем он посетил Индонезию, Малайю, Французский Индокитай, три кровавых арены, где произошло новое «пробуждение Азии», и Запад боролся с Востоком. Там гремели последние бои колониализма. В прошлое уходила целая эпоха. Нечто похожее Генри увидел потом в Алжире в ту пору, когда после долгой колониальной спячки начала пробуждаться уже Африка.       — На Кубу? А ты Фиделя видел? Он ведь тогда боролся за свободу. Ну, на словах хотя бы.       — Нет. Но я нисколько не удивлён тому, что он из пламенного борца за свободу превратился в диктатора. Надо признаться, тираны и их противники часто используют одни и те же методы. Я даже так скажу: борцы за свободу ничем не лучше угнетателей. Война стирает хрупкую грань между ними, — сказал Генри.       — Звучит не очень радужно. Даже слишком пессимистично, — заметил Сидней. Его узкое вытянутое лицо с густой чёрной бородой казалось безучастным, но на самом деле он внимательно следил за разговором, не теряя его нити. Маленькие тёмные глаза Уотерстона всегда, как заметил Генри, бегали от одного говорившего к другому.       — Ничего не поделать. Я раньше сам был полон надежд, но… — задумчиво протянул Браун и вспомнил, как двадцать девять лет назад он поехал в охваченную огнём Испанию, чтобы биться за свободу в рядах интербригад. Однако после кровопролитного наступления при Брунете, когда живописные равнины превратились в кладбища без могил, где под палящим солнцем гнили горы трупов, его, молодого идеалиста, измотанного зноем и боями, шокированного увиденным и успевшего разочароваться чуть ли не во всём на свете, едва не казнили свои же. Как выяснилось, противники диктата генерала Франко мало чем от него отличались.       — И что же?       — Время расставило всё на свои места. Я надорвался, образно говоря, как старушка-Англия.       — Ладно, что будем заказывать? — спросила Джейн.       — Пряный суп с нутом и чай с жасмином, — ответил Генри.       — Я так и знала, что ты выберешь чай. Все знают о ваших стариковских повадках из Старого света.       — Старость — это лишь вопрос времени.       Затем Джейн подозвала официанта и сказала ему, что будет заказывать. После неё заказ сделали Генри и Сидней. Невысокий лафиандиец, утвердительно кивнув головой, ушёл обратно.       — Хорошо, что нас с Сидом хотя бы отправили в вашу бывшую колонию. Тут туземцы хоть понимают по-английски. В Кот-д’Ивуаре мне бы пришлось совсем туго. С языком лягушатников у меня дружба не задалась ещё со школы, — проговорила Джейн. — Да и вообще, Америка теперь номер один в мире. Мы задаём тон всему, что происходит в мире. Чужакам пора учить английский, чтобы понимать язык хозяина. Ну, кроме любителей попить чайку в пять часов и их малых братьев от Ирландии до Новой Зеландии.       «Ох, американцы», — подумал, ухмыльнувшись, Генри и сказал:       — Не стоит так надменно относиться к иностранцам. Они могут иметь другое мнение по поводу роли вашей с Сиднеем страны. Да и человека определяет не его происхождение или национальная принадлежность, а его поступки. Бескультурие никого не красит.       — Неплохо сказано, — заметил Уотерстон. — Я уже было подумал, будто вы циник и больше уже ни во что не верите. Хотя, конечно, в чём-то вы всё же успели разочароваться.       — Не без этого. У вас с Джейн ещё всё впереди. А пока наслаждайтесь своим путешествием. В Лафианде тишь да благодать. Я был пару недель назад в Нигерии. Там назревает война, — произнёс немолодой англичанин.       — Где война — там сенсация. Эх, не туда нас отправили, — вздохнула Джейн. — Я хотела в Конго. О «солдатах удачи» столько уже понаписали, но я всё равно хочу посмотреть на них и понять, что они за фрукт такой. Но лучше даже во Вьетнам. Африканские склоки мало волнуют нашего обывателя. Ему нет дела до войн одних пигмеев с другими. Успехи или неудачи наших войск во Вьетнаме интересуют его намного больше.       — Кстати, Генри, а что вы думаете о войне во Вьетнаме?       — Скверное дело. Там все запачканы по самые уши. Всё как обычно, ничего нового.       — Не очень радужный взгляд. Вы говорите, что там все запачканы. Имеете в виду, что защитники демократии ничем не лучше их противников?       — Да.       — Но вы ведь даже не было во Вьетнаме! И, судя по всему, ехать туда не собираетесь. Зато говорите так, словно видели всё сами.       — Я бывал в Индокитае в ту пору, когда там воевали французы. С высоты прожитых лет я вижу, что везде повторяется одно и то же. Звучат красивые речи и гремят лозунги за всё хорошее против всего плохого. А потом с этими лозунгами на устах сжигают деревни вместе с жителями либо за помощь тем, кого зовут борцами за свободу, либо за помощь тем, кого называют угнетателями. Кровь, грязь, трупы, трусость и наоборот героизм бойцов с обеих сторон, просчёты штабистов — обычное дело. Когда видишь такое несколько раз подряд, то начинаешь понимать, как работает этот общий для любой войны механизм.       Запахло кофе, чаем и специями — к столику подошёл официант с подносом. «Давайте я помогу», — сказал ему Генри и взял с подноса тарелку с супом и стакан с чаем. Выходец из высшего света, пусть и не титулованный аристократ, но потомок ушлых нуворишей, живших на одной улице с лордами, Браун, тем не менее, никогда не отличался высокомерием, надменностью и чванством.       — Принесите мне счёт. Я больше ничего не буду заказывать, — добавил Генри, сев на место.       — Хорошо.       Пока Браун доставал из сумки свой бумажник, лежавший рядом с записной книжкой, что помнила ещё перестрелку британских парашютистов с киприотами, Джейн расхохоталась на всю улицу.       — Какое благородство! И как только вы умудрились создать самую огромную колониальную империю?       — Я был против колониализма. Однако, увы, борцы с ним тоже успели меня разочаровать, — ответил Генри, достав бумажник, когда официант принёс счёт, и расплатившись с ним седийрах. Так называлась местная валюта.       — Ваша жена? — полюбопытствовал сидевший рядом с Генри Уотерстон, увидев старую фотографию у англичанина в бумажнике. На снимке одетый в смокинг Браун, ещё молодой мужчина с ребяческой улыбкой на огрубевшем прямоугольном лице с ямочками обнимал светловолосую женщину в свадебном платье. Черты её лица были резкими и угловатыми, светлые глаза, обычно похожие на две льдины, тогда сверкали от искренней радости. Позади молодожёнов Сидней увидел широкую фигуру дворца Шёнбрунн в Вене.       — Да. В июне у нас юбилей — двадцать лет вместе.       — Как мило. Ваша жена не похожа на англичанку.       — Моя Алоисия из Австрии. В Вене тогда на каждом шагу чувствовалась мерзкая отрыжка войны. Но мы всё же решили сыграть там свадьбу. Мне пришлось хорошенько постараться, чтобы нас пропустили к Шёнбрунну. Тогда там находилась штаб-квартира наших оккупационных войск.       — Я, кажется, видела как-то фильм про послевоенную Вену. «Третий человек», кажется, называется. Ну-ка, дайте я посмотрю, — попросила фотографию Джейн. Генри протянул снимок девушке. — Ты и сейчас недурно выглядишь, но тогда смотрелся ещё лучше. Постарел. Теперь в тебе не осталось ничего мальчишеского. А тогда ты выглядел как мальчишка, слишком рано начавший стареть. Алоисия твоя тогда худая была. Она будто голодала. Наверное, ей тяжко пришлось в войну.       — Что верно, то верно, — уклончиво ответил Браун и забрал фотографию. Он не стал говорить, что Алоисия, в ту пору ещё молодая социал-демократка, провела мировую войну за колючей проволокой. Она уехала из Австрии после аншлюса, однако вскоре вернулась обратно, намереваясь бороться с нацистами вместе с подпольщиками-коммунистами. В январе 1939 года Генри узнал о её аресте. — Я долго ждал встречи с ней. И как только меня демобилизовали, я отправился на её поиски.       — Тяжело вам пришлось. Выходит, вы знали друг друга ещё до войны?       — Да. Мы вдвоём прошли проверку войной, как и наши чувства. Худшего испытания не придумаешь. И я, и она, мы вдвоём находились на грани жизни и смерти.       — По крайней мере, у вашей непростой истории конец всё-таки хороший, — сказал Сидней. — И это главное.       — Ой, смотрите, кто идёт! Ты всё-таки позвал их, Генри? Зачем? Нам и без них хорошо. Зачем они нам нужны? — обратилась к Брауну Джейн.       К их столику подошли два мужчины, один белый, один чёрный. Белого звали Юрий Коршунов. Как и Генри, Джейн, Сидней он работал в газете и прилетел в Лафианду, чтобы сделать репортаж о здешней жизни спустя шесть лет после обретения независимости. А заодно и взять интервью у местных «прогрессивных» политиков и представителей интеллигенции, что отличало цели Юрия от планов его западных коллег. Тридцатиоднолетний журналист, съевший собаку на поприще африканистики, не любил, когда его называли «Юрий». «У нас в стране так не говорят. Или Юра, или Юрий Евгеньевич. Или по фамилии», — объяснил он вчера Генри.       Чернокожий спутник Коршунова Джеро носил в чём-то говорящее имя. В переводе с языка народности шонда оно значило «будущее». И Генри искренне хотелось, чтобы будущее молодых африканских государств действительно оказалась за людьми вроде Джеро.       Высокий и выглядевший довольно грозно, словно зулусский воин, лафиандиец с большой головой получил образование в Англии и учил местных школьников изящной словесности и точным наукам. Учились у него как дети из семей элиты, жившей в Западной и Центральном боро Джеймстауна, так и сыновья и дочери бедняков из уродливых трущоб Восточного боро, прозванного Ист-Эндом. Внешность Джеро была обманчива — гигант с усиками, с виду агрессивный и крепкий, на деле отличался миролюбивым нравом и предпочитал кулачному поединку тихий спор.       Джеро и Коршунов отлично ладили, поэтому Браун часто видел их вместе.       — Доброе утро. Мы немного опоздали. Приносим вам свои извинения, — сказал африканец, чьё английское произношение отличалось старомодностью и строгостью, словно его учили говорить на языке из прошлого столетия.       — Большая тройка снова в сборе. Американцы и британцы снова шепчутся за спиной у советской делегации? — протянул руку Генри невысокий русский в зелёной тропической рубашке, успевшей потемнеть от пота. По-английски он говорил весьма недурно, но африканскими языками владел ещё лучше.       — Вы сами сказали, что задержитесь, Юрий Евгеньевич, — ответил Генри, пожав руку Коршунову. Сталинская эпоха ушла в прошлое, и нынешнее советское руководство отличалось куда большей мягкостью, благодаря чему Браун хорошо относился к Юрию. Правда, иногда англичанин чувствовал неприятный осадок, оставшийся после его знакомства в Испании с теми коммунистами, которые во всём ориентировались на Сталина.       — Знаю. Я просто не удержался от такой шутки. Когда ещё бы встретились русский, англичанин и американец?       — И американка, — вмешалась в разговор Джейн.       — Ах, да, и американка. Несомненно. Ну и духота сегодня! Спать было невозможно. С меня целое ведро пота вышло. Шучу, меньше. А вам как спалось?       — Терпимо, бывало и похуже, — дал ответ Генри.       — Ужасно. Я еле уснула.       — Ко всему можно привыкнуть, — ответил Сидней.       — О чём вы разговаривали, пока мы с Джеро шли? — задал вопрос Коршунов.       — Всё бы вам знать. Вы точно не из КГБ? — в шутку спросила Джейн.       — Нет, честное пионерское. Но если не хотите говорить, то пожалуйста. У меня найдётся пяток других тем для обсуждения.       К столику вновь подошёл официант и принял заказ.       — Я бы рад поболтать с вами, но, увы, я могу позволить себе только десять минут. У меня скоро урок, — обратился к Брауну Джеро. Помимо преподавания лысый лафиандиец писал ещё статьи в одной из столичный газет. Генри во многом совещался с ним, если речь заходила о Лафианде.       — Хорошо. Как дела у вас в школе? — задал вопрос англичанин.       — Как обычно. Дети из трущоб спрашивают у меня, почему мы не зажили как белые, если мы теперь свободны от них. Они и их родители очень наивны. Они думали, что стоит нашей стране стать независимой, как мы сразу заживём как в Европе. Я не знаю, кто внушил им такую дурную мысль. Мне приходится теперь учить детей тому, что счастье с неба не упадёт. И если они хотят жить, как белые, то должны много трудиться. Независимость даёт им возможность трудиться и достичь того же, что и европейцы.       — Правильно говорите! — сказал Коршунов. — Очень важно приучить детей к труду, чтоб не выросли потом тунеядцы и бездельники. Работать надо, но не на угнетателей-колонизаторов.       — Признаться честно, бедняки разочарованы. Президент Аримба не оправдал их надежд, — продолжил Джеро. — Его программа развития экономики в долгосрочной перспективе слишком сложна для понимания бедноты. Она чувствует себя обманутой. Люди ждали сытой и богатой жизни, однако ничего коренным образом не изменилось.       — Радикалы всегда более популярны у бедняков, чем умеренные политики. А президент Аримба как раз относится к их числу, — высказался Генри.       — Так всё правильно. Этот ваш президент Аримба — ставленник британского капитала и послушный лакей империализма. Потому и старые беды никуда не делись, — Юрий нашёл довольно просто объяснение, почему бедняки разочаровались в президенте. — Аграрный вопрос не решён, земля осталась за британскими плантаторами и племенными верхушками. А ведь земля должна принадлежать тому, кто её обрабатывает. Предприятия не национализированы. Колонизаторы ушли, но порядки остались прежними. Народ ждал другого, люди хотели революции и коренных перемен.       Джейн, слушая Коршунова, закрыла лицо рукой. Ей не нравились разговоры с ним.       — В Лафианде только один политик понимает, что стране необходимые революционные преобразования, — твердил Юрий. — Джулиус Ньеренде и его Народно-демократическая партия должны победить на этих выборах, иначе всё пропало. Осенью у Лафианды появится шанс.       — Сколько ваша страна платит Ньеренде? Он же явно ваш «мальчик»? — спросила Джейн у Коршунова.       — А сколько Британия платит президенту Аримбе? Он же «мальчик королевы». Или уже нет? Может, теперь Америка правит балом в Африке? Старые колониальные державы одряхлели. Могущество Британии и Франции ушло в прошлое. Не в обиду, Генри, но факт есть факт.       — У нас в Африке ещё остались «активы», — сказал Юрию Браун. — Не стоит вам недооценивать старушку-Европу и излишне переоценивать свои возможности. У нас есть мудрость, которой нет у спесивой молодёжи, возомнившей себя хозяевами мира.       — Вы намекаете на нас и американцев?       — Да.       — Однако будущее теперь за нами. Мы молоды, а вы стары. Старики должны уступать дорогу молодым.       — Молодым только стоит смотреть под ноги внимательнее, — произнёс Генри и сделал глубокий глоток, ощутив во рту горьковатый привкус жасмина.       — Звучит как угроза. Но ладно, мы отошли от темы.       — Вы не правы, Юра, — обратился к Коршунову Джеро. — Не только Ньеренде выступает за радикальные перемены. Есть ещё полковник Нгемала. Он не имеет своей партии, но хотел баллотироваться в президенты. Его не допустили к ним. Но зато у него была простая и понятная программа. Можете мне поверить, её знает на зубок каждый бедняк в трущобах: выгнать всех белых из Лафианды и забрать у них то, что по праву принадлежит нам.       — Я не знал, что полковник, оказывается, сторонник прогресса. Мне не помешает встретиться с ним. Я думаю, он в своём лице представляет интересы реакционного офицерства, — проговорил Юрий.       — Я не уверен, что он захочет вас видеть. Он не любит белых.       — Понимаю, он привык воспринимать белых как угнетателей. Но наша страна готова помогать трудящимся по всему миру. Я догадываюсь, что никто из европейцев не говорил с ним как с равным себе. Белые командиры же не считали своих чернокожих солдат за людей. А мы готовы говорить с Нгемалой на равных.       — Мне он не нравится, и я рад, что его не допустили к выборам. От него исходит что-то зловещее. Нгемала слишком много говорит о возвращении к истокам. Но нам нужно идти вперёд. А бедняков прельщают его обещания. Полковник говорит, что только сильная власть вождя позволит нам одолеть все проблемы разом. Демократия — навязанный чужаками порядок, ведущий к раздорам и взращивающий эгоизм. Демократы врут и боятся принимать волевые решения. А он готов в краткие сроки решить все наши проблемы.       — Но он, по сути, говорит о необходимости установления диктатуры? И как люди могут верить ему? — удивился Сидней. — Неужели они правда готовы отказаться от демократии?       — Легко, — ответил Генри. — Лет тридцать назад я тоже не понимал, почему люди выбрали Гитлера. Но потом вдруг понял одно: беднякам плевать на демократию. Он поддержат любого диктатора в обмен на возможность сытно есть каждый день.       — Как примитивно. Насколько мелочными должны быть люди, чтобы опуститься до такого? Демократия — высшее благо.       — Если она не может накормить бедняков, то найдётся тот, кто накормит их и втопчет её в грязь, У любой диктатуры есть свои ростки. Она не появляется на пустом месте. Кто-нибудь из вас, кроме Джеро, ходил в трущобы Восточного боро?       В ответ повисло молчание.       — Тут и оно, — продолжил Генри. — Дня два назад я ходил туда в сопровождении крепких ребят. Люди там живут в уродливых лачугах из кусков железа и досок. Всюду разит зловонием, везде грязь. Жители трущоб готовы поддержать кого угодно, лишь бы выбраться оттуда.       — Верно говорите, — согласился с Брауном Юрий.       — Вы слышите? — прервал разговор Джеро со встревоженным выражением лица. — Какой-то странный звук.       Прислушавшись, Генри сначала не поверил своим ушам. Корреспондент давно не слышал лязга танковых гусениц, но всегда помнил его ужасное дребезжащее звучание. И сейчас Браун слышал именно его вместе с рычанием двигателей стальных чудовищ. Старые раны закровоточили. Генри пробрало изнутри от столь хорошо знакомого ему грохота. Гул стоял настолько сильный, что Браун быстро понял: по городу ехал вовсе не один танк, а целая колонна. От волнения Генри чуть не подавился супом, его затрясло. Со лба ручьём потёк пот, чьи капли упали в тарелку. Сердце бешено заколотилось.       — Танки, танки, чёрт возьми! — врывалось у Генри. Перед глазами у него ожили картины танковых атак республиканцев и франкистов, боёв с нацистскими стальным кулаком уже во Вторую мировую. С тех пор прошёл уже не один десяток лет, однако иногда пережитый на двух войнах ужас, где Браун сражался на передовой, напоминал о себе.       — И правда, танки, — произнёс Юрий. — В армии нашу часть гоняли вместе с танкистами. Как вспомню тревогу посреди ночи…       — Пусть лучше кто-нибудь скажет, что они забыли в городе? Война, что ли, началась? В любом случае, надо проверить, — Джейн встала из-за стола и с видом азартной охотницы собиралась отправиться на поиски танков. — Пошли, Сид, сенсация ждёт нас. Я чувствую, тут начинается знатная заварушка. Мне уже начинает нравиться это захолустье цивилизации.       — Как она тебе не разонравилась, — ответил Уотерстон. Его рослая фигура поднялась над столом.       — Я с вами, мои заокеанские друзья, — советский журналист решил не оставаться в стороне и присоединился к Сиднею и Росс.       — Я лучше побуду здесь. У меня плохое предчувствие, — сказал Джеро.       — Ты с нами или посидишь тут, попьёшь чайку и упустишь сенсацию? — спросила у Генри американка.       — Я…       Браун не хотел идти в центр Джеймстауна, где гремели танки. Инстинкт самосохранения говорил англичанину вернуться в отель. На улице всякое могло произойти, а Генри не горел желанием оставить Алоисию вдовой. В их жизни и без того хватало потрясений.       Но в то же время Браун никогда не забывал о чувстве долга. Именно оно побудило его добровольно пойти в армию и сражаться с немцами и итальянцами в огненные годы.       «У меня больше опыта, чем у Джейн, Сиднея и Юрия вместе взятых. Да, Юрий, как он сказал, отправился в рейд в Португальскую Гвинею вместе с партизанами, делая о них репортаж. Но я опытнее него. Я могу помочь ему, Джейн и Сиднею. Они ведь не знают толком, как себя вести в таких ситуациях. Зато я знаю. Я не могу спрятать в голову в песке и дать им погибнуть. Их гибель будет на моей совести. Я вёл за собой людей в атаку и отвечал за каждого из них. Бездействие не входит в мои планы», — подумал Генри.       — Так что, ты с нами? Ты меня слышишь? — спрашивала Джейн.       — С вами. Может, всё ещё обойдётся, — с надеждой в голосе дал ответ Браун и встал из-за стола.