Перелом, убивающий надежду

      Погромы продолжались всю ночь. Однако на Солитёр-Стрит было настолько тихо, что со стороны казалось, будто там вымерло всё живое. На деле же защитники «Мейфларуэра» зализывали раны и ждали новой атаки, которая так и не началась: буйная толпа обходила Солитёр-Стрит десятой дорогой, словно считая, что эта улица была проклята.       «Битва за Мейфлауэр», естественно, не могла остаться без внимания со стороны властей. Утром на Солитёр-Стрит остановилась военная колонна. Вскоре Браун увидел в холле отеля одного недавнего знакомого — майора Говонду. В блестящих туфлях, хорошо выглаженных брюках со стрелками, отлично сидящем мундире с орденскими планками, рубашке с галстуком он был всё так же неотразим. Майор вошёл в «Мейфлауэр» в сопровождении десятка угрюмых солдат, готовых убить всех людей в отеле, если им отдали бы такой приказ.       — Полковник Нгемала прислал меня сюда разобраться в том, что здесь вчера произошло, — объяснил Говонда. — Мнение обитателей трущоб я выслушал. Теперь мне надо выслушать вас. Навели же вы шороху! Браво! Бедняки говорят, что на Солитёр-Стрит белые призвали к себе на помощь злых духов.       Смит рассказал майору о вчерашней схватке с толпой. Ничего другого ему не оставалось. Два взвода солдат, приехавшие вместе с Говондой, были не по зубам защитникам отеля, как и танк, что стоял у фонтана. Генри же предпочёл постоять у лестницы, чтобы не мелькать перед майором.       — Я понял вас. Самооборона, выходит. Но тела во дворе говорят и ещё кое о чём. Об убийствах, — ответил, выслушав Смита, Говонда, сев на стойку. — Что с вашей стороны, что со стороны нарушителей порядка. Никто не мешает мне арестовать вас. Но я поступлю иначе. Нам же ни к чему доводить дело до суда?       «Он что-то задумал. Нгемала хочет отпугнуть всех, а Говонда наоборот работает на наши симпатии. Они противоречат друг другу», — подумал Браун. Майор сел прямо на стойку и продолжил:       — Я всеми силами пытаюсь сохранить какое-то подобие дипломатических отношений с другими странами. Аримба бежал из Лафианды, и нам приходится конкурировать с ним. То же касается и Ньеренде. И я хочу выиграть эту битву и добиться того, чтобы Совет национального освобождения признали законным правительством Лафианды. Увы, но полковника мои устремления ни сколько не волнуют. Его невозможно убедить, — Говонда выдержал театральную паузу. — Но у меня получается это делать. Он согласился со мной, что нам не нужна шумиха вокруг судебного процесса над вами. Его, по большей части, волнует только одно — ваше изгнание из нашей страны. Власти были безучастны. Безучастны и останутся.       «Определённо, он хочет разыграть свою карту», — посчитал Генри.       — Нам выгоднее притворяться, что ничего и вовсе не было. Поэтому мы поступим довольно просто. Вы все уезжаете из Лафианды уже сегодня. Меня и полковника не волнует, каким способом вы покинете нашу страну, но вечером вас не должно здесь быть. И лучше вам нас послушаться. Время у пока вас ещё есть.       «И он вот так просто отпустит нас после всего того, что произошло вчера? Слишком гладко. Я ему не верю. Здесь должен быть подвох. Да, шумиха вокруг суда над нами им не нужна. Но показывать свою слабость… я ничего не понимаю. Я не верю Говонде», — задумался Браун.       — Однако не надо думать, что мы ничего не попросим взамен. У нас тут не аттарацион невиданной щедрости и не богадельня, — продолжил майор с хитрой улыбкой. — Вы должны сдать мне всё своё и трофейное оружие. Или вы думали, что мы позволим вам разгуливать по Джеймстауну с целым арсеналом на руках? Нам бы не хотелось, чтобы от ваших пуль сегодня пострадали наши люди. Сдайте оружие. Прямо сейчас.       «Вот в чём подвох!» — догадался Браун.       — Чёрта с два, майор, — ответил Смит. После схватки с погромщиками ему забинтовали лоб и перевязали руки. Не смотря на бессонную ночь он держался бодряком и мыслил трезво. Словно командир окружённого гарнизона, которому противник предложил условия сдачи в плен, Смит предпочёл дать отрицательный ответ в короткой, но зато в очень понятной форме.       — Что, простите? — усмехнулся и спросил с издёвкой в голосе Говонда.       — Мы не сдадим вам оружие. С ним мы можем отбиться от толпы. А без него нас изорвут на части. Вы ничего не делаете, чтобы предотвратить погромы. Нам остаётся надеяться только на себя.       — Вы меня, кажется, не поняли. Вы сдадите мне оружие прямо сейчас, никаких возражений я не принимаю. Полковник приказал мне разоружить вас. Я умею убеждать полковника в своей правоте. Однако и он умеет убеждать меня в своей правоте. Мне приходится подбирать аргументы, продумывать каждое слово перед тем, как обратиться к нему. А полковник выбирает более простые методы убеждения. Глупо возражать ему. Вместе со мной сюда приехали семь десятков солдат. Если понадобится, мы сотрём этот отель в порошок вместе с вами. У меня приказ. Против нас у вас нет никаких шансов.       — А как же международная реакция? Вы противоречите сами себе, — ответил Смит. — Вы сами говорили, что пытаетесь спасти отношения вашей страны с другими странами.       — Всё верно. Но есть одна проблема. Вы не знаете о методах убеждения полковника. Передо мной стоит тяжёлый выбор. И я выберу всё-таки свою жизнь, а не ваши. Приказы, знаете ли, надо исполнять. Иначе вам быстро найдут замену. Грядут чистки. Казнь Осмоломбо показала всем, на что готов пойти полковник. Сдайте оружие.       — Нам нужны гарантии безопасности с вашей стороны.       — Что, простите? Гарантии безопасности? Вы кое-что забываете. У вас вообще не должно быть никакого оружия. Его ношение и хранение запрещено указом полковника от шестого апреля. Вы нарушили его. То же касается и отобранное оружия. Добавим сюда ещё и убийства, пусть и в целях самообороны. Не кажется ли вам, что сейчас с вашей стороны глупо требовать от нас каких-то гарантий? Вы должны быть нам благодарны за то, что мы решили вас отпустить. Выбор у вас невелик.       — Вы специально разоружаете нас, чтобы облегчить дело толпе. Ваши люди громят здесь всё.       — Наши люди в погромах не участвуют. Сдайте оружие.       Потом майор дал команду солдатам, и те прицелились в европейцев.       — Хватит уже разговоров. Пора перейти к делу, — сказал Говонда.       — Ваша взяла, черти, — ответил со злобой в голосе Смит, стукнув кулаком по стене.       — Жестокие меры всегда действует безотказно.       Когда Генри, Смит и другие «постояльцы» сложили в холле дюжину винтовок, пистолетов и револьверов, майор приказал солдатам обыскать всё здание для гарантии.       — Я купил этот револьвер у себя в Америке совершенно законно. Могу даже показать вам разрешение, — спустился в холл и обратился к Говонде Сидней, разбуженный солдатами.       — Хранение и ношение оружия у нас запрещено. Вы нарушили указ полковника, когда провезли в нашу страну свой револьвер, — ответил майор.       — Указ — это не закон!       — Вы правы. Закон можно обойти или нарушить, но выйти сухим. А вот с указом полковника такой номер не пройдёт. С ним или считаются, или встают у стенки. Лицо у вас больно знакомое, — сказал Говонда, присмотревшись к Сиднею. — Мы не встречались с вами раньше? Вы американец?       «Приехали. Или нет? Если Говонда узнает, кто мы на самом деле, то он, возможно, примет меры и не допустит, чтобы нас растерзала толпа», — посчитал Генри.       — Да, я американец. И да, вы встречались три месяца назад. Вы удерживали меня, мистера Брауна и других корреспондентов против нашей воли.       Говонда задумался.       — Припоминаю. И вас тоже, — произнёс он, посмотрев на Брауна. — Что привело вас снова в Лафианду? Вы у нас не аккредитованы. Вы прилетели сюда как частные лица? Зачем? Простите, но в любом случае я вынужден забрать у вас ваши фотоаппараты. Вынужденная мера. Неважно то, что вам удалось разнюхать. Важно, что вы больше ничего здесь не разнюхаете.       Майор лично принялся обыскивать номера корреспондентов и вскоре отыскал злосчастную плёнку под проклятия и ругань Джейн.       — Раз вы не аккредитованы в Лафианде и прибыли к нам как частные лица, то пусть так всё и будет. Теперь никто не докажет обратного. Кроме меня. Но мне выгоднее молчать, — с глумливой улыбкой проговорил Говонда.       — Вы вежливая сволочь, — сказала ему Росс.       — Скорее, благовоспитанная и высокообразованная сволочь, которой полковник поручает все дела, связанные с белыми пройдохами. Кстати о пройдохах. Смит, мы с полковником вчера неясно выразились? Вам не место в нашей стране. Почему вы ещё здесь? Впрочем, не столь важно. У вас есть время до вечера. Прощайте.       Майор уехал, и вся Солитёр-Стрит снова опустела. Военные увезли трупы.       — Кто тебя тянул за язык?! Ты не мог соврать?! Он нашёл плёнку, из-за неё был вес сыр-бор! И теперь она у майора! Всё из-за тебя! — кричала на Сиднея Росс. — Всё зря! Из-за тебя!       — Я хотел сказать ему всё в лицо!       — Не надо, успокойтесь. — вмешался Браун.       — Генри, почему ты его не остановил? Ты же знал, что будет, если Сид проболтается!       — Ты права, я знал. Но я решил не вмешиваться. Я хотел разыграть нашу журналистскую карту. Сид говорит всё напрямую, и Говонда осознаёт, кто мы такие…       — Зачем ему это осознавать?       — Он пытается делать хорошую мину при плохой игре Нгемалы. Узнав, кто мы такие, он не допустил бы, чтобы нас растерзала толпа. Так понятно? Наши жизни в обмен на плёнку.       — Ты струсил, чёрт бы тебя побрал!       — Может быть. Однако я не нашёл другого варианта, как нам хоть как-то обезопасить себя. Давайте собираться. У нас ещё есть время, пока они не спустили с поводка толпу. Хотите здесь умереть? Тогда спорьте дальше. А я отсюда, грубо говоря, сваливаю. Вы со мной? Или нет?

***

      Генри решил не навещать Джеро перед отъездом. Времени было мало, а погромы могли возобновиться в любой момент. Браун боялся, что его ставка на «журналистскую карту» могла и не сыграть: «У нас нет удостоверений. Никто не докажет, что мы журналисты. Так сказал сам Говонда. Всё теперь зависит от его воли. Он может дать нам уехать, придержав на время погромщиков. Однако если бы его заботила наша безопасность, он мог бы помочь нам с транспортом и всё организовать, как в прошлый раз. А Говонда, возможно, дал нам тонкий намёк, что мы для него теперь пустое место. Теперь им с полковником уже ничего не нужно от нас. Все доказательства у них. Им больше нет смысла нас опекать».       Генри рассчитывал на то, что его вчерашние договорённости с колонистами оставались в силе. Но обстоятельства сегодня успели перемениться: в первом «эшелоне» планировалось вывести в Либерию раненых, а затем вернуться в Джеймстаун и забрать всех остальных. Такой план расколол лагерь европейцев и желавших уехать из Лафианды чернокожих надвое. Началась грызня за места в машинах. Словесные перепалки быстро уступили место дракам. И тогда Генри понял, что им со Смитом, Джейн, Сиднеем и мистером Джонсом всё же придётся навестить Джеро. «Знакомый хаос, даже очень. Я будто снова очутился во Франции или на Крите. Да уж, же не зря мне сегодня снились берег, корабль, уплывавший вдаль, и брошенные на суше люди. Неужели сегодня всё будет точно так же, как на Крите? Лучше не надо, мне хватило уже тогда», — задумался Генри.       — Послушайте! Хватит вам драться и кричать! Успокойтесь ради всего святого! — прокричал Браун. — Я вчера договорился с одним из местных, чтобы он вывез нас в Либерию. У него, как я понял, грузовик. Я не знаю, насколько он вместительный. Я его не видел даже. Но не думаю, что там всем хватит места. Я предлагаю всем желающим пойти с нами. Но учтите, водитель потребует с вас деньги. Не факт, конечно, что после вчерашнего он захочет нас везти. Но это хоть какой-то шанс на спасение.       Вскоре за Генри, Джейн, Сиднеем, Смитом и мистером Джонсом увязалась толпа.       На улицах Джеймстауна царил полный разгром. Ни одной живой души, разграбленные магазины, разбитые витрины, сгоревшие дома, источавшие зловоние трупы и лучи утреннего солнца — увиденная картина вызывала у Брауна жгучее желание поскорее уехать из Лафианды. «Никогда не поздно присоединиться к мертвецам, — подумал англичанин, когда прошёл мимо тела растерзанной чернокожей девушки. — Проклятье!»       Дом Джеро ничем не отличался от других зданий. Толпа выбила там дверь, разбила стёкла, а затем ворвалась внутрь.       — Они вынесли всё подчистую. Ничего вообще не оставили, — сказал Генри Джеро, в чьём голосе слышалось опустошение. Тяжёлый взгляд лафиандийца устремился вдаль. — Мы вчера успели спрятаться. Очень вовремя, нам ещё повезло. Я знаю, зачем вы пришли. Мой знакомый готов увести вас отсюда. Но заплатить ему придётся больше. Риск увеличился.       — Мы дадим любые деньги. Только пусть он вывезет нас отсюда, — проговорил Браун, стоя на лужайке рядом с Джеро у порога его одноэтажного беленького домика.       — Я поеду с вами вместе с семьёй. Мною теперь движет только желание спасти мою семью. Оно не даёт мне сдаться. Горевать я буду потом, когда уеду. Я потому и узнал о том, что платить придётся больше, так как навестил своего знакомого полчаса назад. Теперь я пытаюсь отыскать в своём доме хоть что-нибудь. Но они всё утащили! У нас больше ничего нет! Только документы и немного денег!       — Мне очень жаль, Джеро. Но нам надо спешить. Толпа может вернуться.       — Ох, я даже не поинтересовался, как вам удалось вчера выжить! Не вежливо с моей стороны! Простите меня. Просто я раздавлен. За что они так со мной? Я не сделал им ничего плохого!       — Если вы не хотите погибнуть, то нам надо поторапливаться.       — Мне тяжело покидать отчий дом. Я никогда не хотел уезжать из Лафианды, я хотел сделать её лучше, помочь беднякам преодолеть невежество. И вот как они мне отплатили! Мне будет не хватать Джеймстауна. Но я и моя семья… мы не можем больше тут оставаться. Бедняки вернутся и растерзают нас, не сегодня, так завтра. Ох, простите меня опять же!       В центре города к беглецам присоединились жена Джеро с двумя сыновьями. Они ждали его на Площади Независимости, где дежурили армейские патрули. Дальше дорога повела путников в сторон трущоб. Недалеко от границ двух миров Джеро сказал Генри и его спутникам подождать его в центре, сославшись на то, что белым лучше не появляться в обители бедноты, с чем Браун согласился.       Через минут двадцать у тёмного закутка остановился видавший виды грузовик. Водитель потребовал всю сумму сразу. Целая толпа желавших покинуть Лафианду ни сколько его не удивила. Он будто знал всё заранее. Кузов грузовика оказался довольно вместительным: все, кто решил рискнуть, пойдя за Брауном, а не драться за места в машинах во дворе «Мейфлауэра», кое-как, с огромным трудом, ругаясь, моля Бога, крича от боли, смогли там уместиться. Благо их оказалось намного меньше, чем людей, оставшихся в отеле. Дети Джеро вместе с матерью устроились в кабине.       «Прямо как во Франции. Тогда ведь за нами плыли не только военные корабли, простые люди спешили к нам на помощь, не побоявшись выйти в море, когда там орудовали немецкие самолёты. Мы теснились, кое-как уместились. И в Греции потом мы точно так же болтались на лихтере, что вёз нас на корабль. Неужели всё, что было тогда, повторится со мной и сегодня? Я бы ни за что не хотел, чтобы та дьявольская ночь с тридцать первого мая на первое июня повторилась, и я снова пережил это. Прошло двадцать пять лет, но я до сих пор помню эту проклятую ночь на Крите», — в кузове грузовика на Генри нахлынули неприятные воспоминания из далёкого прошлого, от которых его коробило изнутри. Браун почувствовал страх. Но боялся он совсем не смерти.       — Нам нужно будет потом вернуться за остальными. В этом грузовике места хватит для всех, — говорил с Джеро Сидней, уткнувшийся в спину Брауна. — Мы не можем бросить людей в отеле. Господи, да беднота убьёт их! Всех до единого! У них есть деньги. Ваш знакомый сможет отвезти их к границе?       — Я не знаю. Он говорил, что ни за что не поедет в Вест-Энд, — ответил африканец. Генри не видел Джеро, а только слышал его голос у себя за спиной.       — Люди могут прийти туда, куда он скажет.       — Он не хочет, чтобы его видели вместе с белыми. Мы сейчас специально едем по безлюдным районам. Через пару часов в центре будет полно народу. А толпа идёт через центр в Вест-Энд.       — И что? Можно ведь спрятаться.       — А как вы спрячете толпу белых от посторонних глаз? Мой знакомый и так рискует. Деньги — это хорошо. Но мертвецу они ни к чему. Я попробую договориться с ним, когда мы приедем.       — Быстрее бы. Скоро о преступлениях Нгемалы узнают во всём мире! Я не угомонюсь, пока его не свергнут!       На одной из улиц Генри из-за спины Смита увидел вдалеке огромную толпу. «Чёрная буря» приближалась к Западному бюро.       «Их спустили с поводка. Нгемала не стал расправляться с нами напрямую. Вместо солдат полковник выставил бедноту и разбойников, которых, по его словам, вообще нет. Пусть они опоздают. Боже мой, пусть они обойдут «Мейфлауэр» десятой дорогой! Кто-нибудь должен спастись. Мы уже не никак поможем тем, кто остался в отеле», — подумал Генри, прекрасно понимая, что толпа шла на запад для того, чтобы сеять смерть и разрушения.

***

      Во второй половине дня старенький грузовик резко встал посреди дороги, что тянулась вдоль побережья. Пока водитель принялся копаться в моторе под лучами палящего солнца, Генри, Джейн и Сидней пошли направо, в сторону бескрайних полян, тянувшихся к горизонту. Они присели у крыльца маленького одноэтажного домика. Судя по виду, его забросили ещё в колониальные времена.       Джеро с семьей направились к берегу, Смит решил помочь водителю, а мистер Джонс горевал, сев пока в кабину. Другие беженцы, как чёрные, так и белые, столпились вокруг грузовика.       — В случае чего, дальше мы пойдём пешком, — устало сказал Браун, облокотившись спиной к стенке домика и прячась в тени от солнца. — Я так понял, осталось уже немного. Часов в семь мы будем уже в Либерии, если пойдём пешком. На машине доберёмся раньше.       — Через три часа, — сверилась с часами Росс. — Быстрее бы уже убраться отсюда. Сволочи проклятые! Три месяца назад мы столько всего засняли! И теперь всё коту под хвост! Зря мы тогда вообще возвращались! Зачем мы поехали?! У нас нет ни плёнки, ни фотоаппаратов. Без снимков статья будет полнейшим дерьмом. Одних только чёртовых слов мало. Нужны доказательства.       — Ты права, — согласился с девушкой Уотерстон, задумчиво глядя в небо. — Чтобы загнать Нгемалу в угол, нам нужны убедительные доказательства, слова необходимо подкрепить фотографиями и документами. У нас на руках теперь ничего нет. Я ручаюсь за каждое своё слово, но для ООН нужны более весомые аргументы.       — ООН — такая же пустышка, что и Лига Наций, — изрёк Браун. — Диктаторы по всему миру продолжают убивать людей, но ООН никак не может остановить их. Что в ООН сделали два года назад, чтобы остановить резню арабов в Занзибаре? Ничего. Негритянская беднота там похожим образом убивала арабов, а они занимали в Занзибаре то же положение, что и мы, британцы, в Лафианде. Я не знаю, что вообще ООН может сделать для поддержания мира. И Лига Наций, и ООН не остановили ни войну, ни разгул террора, ни массовые убийства.       — Вас как послушать, так ничего нельзя изменить.       — К худшему можно. А вот к лучшему не выйдет. Посмотри вокруг. Ничего не изменилось. И не изменится. «Хорошие парни» играют по тем же правилам, что и «плохие». В сущности между ними нет никакой разницы.       — Вы не правы.       — Тогда скажи мне, чем защитники демократии, пытающие электричеством её врагов, лучше прихвостней диктаторов, которые делают то же самое с противниками диктата? Или ты скажешь мне, что когда защитники демократии казнят без суда и следствия людей, то они убивают всякий гной общества?       — Не скажу. С чего вы вообще взяли, что я одобряю бессудные расправы? Я против нарушений закона, независимо от того, кто его нарушает. Борцам со злом недопустимо опускаться до уровня своих врагов. Я лично считаю.       — Ты честнее, чем я думал. Ты напоминал мне того русского, Юрия. Мы ещё с ним вместе угодили к военным.       — Я помню его, не надо объяснять, кто это.       — Он вот не видел ничего зазорного в кровавых расправах над оппонентами и нарушении закона, если его нарушают коммунисты.       — Я не он. Не нужно ставить меня в один ряд с ним.       — Скажи-ка, Генри. Если ты у нас знаешь всё обо всём на свете, то может тогда объяснишь нам, почему стая диких макак больше всего на свете хотела вчера разорвать нас на части? — поинтересовалась Джейн. — Откуда у них взялась такая ненависть?       — Чтобы ответить на твой вопрос, нужно задать ещё один вопрос. Ответ на него поможет тебе понять, откуда взялась ненависть.       — Задай его сам, мне ничего в голове не идёт.       — Это же до чего нужно довести людей, чтобы они так озлобились? А теперь перейду к сути. Для начала поймите самое главное. Погромы в Джеймстауне — это рядовой бунт бедных против богатых. Вы думаете, чёрные хотели растерзать нас из-за какого-то там зоологического расизма? Чепуха! Просто с детства они знали, что белые живут богато. Беспробудная нищета озлобила бедняков, и они хотели, в первую очередь, убить всех богатых. Вы ведь не забывайте, вчера убивали не только белых, но и зажиточных негров.       — Я помню. Однако без Нгемалы здесь точно не обошлось, — сказал Сидней.       — Не обошлось, глупо даже спорить. Но разве это Нгемала привил бедноте из трущоб ненависть к нам? Чепуха! Он лишь умело сыграл на настроениях бедняков. Нгемала манипулятор, с виду грубый, но на деле искусный и расчётливый. Ненависть в трущобах жила и до его рождения. Нгемала лишь дал людям возможность выплеснуть её наружу, словно лаву. Но не просто так. Я уверен, полковник использует вулкан в своих целях.       — А в чём тут тогда вообще заслуга Нгемалы, если бедняки и без него сгорали от ненависти к богатым? — спросила Джейн.       — Как говорил Джеро, бедняки разочаровались после дня независимости. Они думали, что потекут молочные реки. И тут Нгемала нашёл универсальное объяснение тому, почему молочные реки так и не потекли.       — И почему же? Потому что белые мешают?       — Да, вместе с богатыми лафиандийцами. Полковник назначил их не только виновниками всех бед, но и главными врагами народа, что понравилось многим, я не сомневаюсь. Очень удобно.       — Тебя понесло, тебе не кажется? Какой-то бред. Как человеку может понравиться наличие врага? Объясни, что тут может быть удобного?       — Всегда удобно свалить все грехи на некоего врага. Ты тут же становишься безгрешным. Многим людям приятно думать, что в их бедах виноваты другие, а не они сами. А тут вдруг оказывается, в твоих проблемах виноваты люди, которых ты ненавидишь.       — Ну, надо же, какое совпадение! — усмехнулась Росс.       — Примитивная манипуляция, рассчитанная на недалёких людей, — сказал Сидней. — Но люди в трущобах так живут, что поверят даже самой наглой лжи. Я не верю, что так озвереть может сытый и довольный жизнью человек. Бедняки ходили в рваной одежде, от них воняло. А зубы! Брр! После вчерашнего я понял, что вы имели в виду, когда говорили, что нищие пойдут за кем угодно, если им пообещают хорошую жизнь. Вы были правы.       — Ты делаешь успехи, — ответил Генри. — Но найти врага — это ещё полбеды. Полковник нашёл универсальный способ решения всех проблем. Надо-то всего лишь выгнать белых. Можно сказать, он отдал приказ толпе выплеснуть наружу свою ненависть, бурлившую годами. Ведь, как только белые уйдут, наступит прямо рай земной.       — Уж для него точно начнутся райские деньки, — с ухмылкой произнесла Росс.       — Ты абсолютно права. Нищим скоро придётся понять одну простую вещь: после изгнания колонистов их место займёт Нгемала со своей свитой в погонах. Но ничего не изменится: народ в трущобах так и продолжит еле сводить концы с концами. Полковник ловко одурачил людей. Месть колонистам выглядит куда привлекательнее в глазах неграмотных людей, чем десятки лет упорного труда.       — Да, Джеро же говорил, что теперь никто не хочет учиться и работать честно.       — Однако месть ничего им не даст. Крики о былом угнетении и национальном освобождении не решат проблем бедняков. После покаяния угнетателей нищета никуда не денется. Я не сомневаюсь, те, кто громче всех кричат об угнетении, на самом деле даже и не думают помогать нуждающимся. Их волнуют лишь свои амбиции, деньги и власть. Вот и вся их борьба. Да и, если честны, эти борцы за свободу уже лишили её многих. Очень жаль, но лафиандийцы свой выбор сделали. Большинство выбрало диктат. Скоро оно окончательно растопчет меньшинство тех, кто не принял диктатуру.       — И теперь у них не будет надежды на лучшее? — задал вопрос Уотерстон.       — Не знаю. Я искренне надеюсь, что лафиандийцы, да и другие африканцы тоже, путём проб и ошибок смогут прийти к процветанию. У нас ведь в Европе тоже были мрачные периоды. Африканские государства очень молоды. Им придётся пройти тот же путь, что и нам. По крайней мере, мне очень хочется в это верить. Но мои надежды в прошлом успели погибнуть по нескольку раз каждая.       — А всё-таки вы поверьте.       — У нас, конечно, разговор вышел чертовски увлекательный, но Смит, кажись, зовёт нас, — заметила поднятую руку торговца оружием Джейн. — Видать, они починили грузовик.       Джейн оказалась права — Смит с водителем без труда устранили поломку. Вскоре грузовик тронулся с места. Через полтора часа он остановился совсем недалеко от границы.       — Нам пора выходить. Мой знакомый говорит, что не хочет, чтобы его видели с нами. Дальше мы пойдём пешком. Идти уже недалеко, — пояснил Джеро, когда водитель вышел из машины и что-то сказал ему, подойдя к кузову. Затем знакомый Джеро поспешил в кабину.       Переговоры с водителем не увенчались успехом. Генри умолял взять его обратно в Джеймстаун, чтобы он провёл всех, кто остался в «Мейфлауэре», в Центральное бюро, где их бы забрал знакомый Джеро. Но водитель не соглашался ни в какую.       — Он больше не собирался никого брать, — перевёл Джеро. — У него уже достаточно денег. А мертвецу они ни к чему.       — Но там же остались люди! Мы не можем их бросить! Скажите ему, что никто его не увидит. Я приведу людей в то место, откуда он забрал нас сегодня, — говорил Генри.       Джеро перевёл.       — Нет, он не намерен больше рисковать. Сегодня нам повезло. Но он не знает, что будет завтра. А вдруг толпа всё-таки заметит его грузовик с целым кузовом белых? Его тогда растерзают вместе с ними как предателя. Мы и сегодня чуть не нарвались на толпу, — сидевший в кабине водитель дал свой ответ, и Джеро перевёл уже его слова. Грузовик вдруг сдал назад и начал разворачиваться.       «Но уж нет! Куда же ты! Стой! Остановись! Мы не можем бросить людей в отеле! Они погибнут без тебя! Стой, урод!» — кричал на бегу, преследую грузовик, словно собака на автомобильной стоянке, Генри. Однако машина только ускорилась, и вскоре превратилась в маленькое пятно, что мелькало где-то далеко позади. «Проклятье! Всё как двадцать пять лет назад! И я снова ничего не могу сделать, чтобы помочь. Опять кто-то бежит прочь, бросая других на смерть, и снова одни выживают за счёт гибели других. Я… я должен был вернуться в Джеймстаун, чтобы искупить свою вину. Но не вышло», — в отчаянии подумал Браун и побрёл за остальными.       — Ты вообще хоть понимаешь, что ты задумал? Ты одурел, скажи мне? Ты собрался вернуться в Джеймстаун, в эту дыру, где толпы уличной рвани так и жаждут разорвать на куски белого человека, — говорила по дороге к границе Джейн. — Зачем?       — Кто-то же должен был людям в отеле? Я мог бы вернуться в Джеймстаун и провести их в центр города, — объяснил Генри.       — А почему ты решил, что именно ты должен им помочь? Никто в отеле и не подумал бы пойти ради тебя на чёртовы подвиги. Тебя бы с большой радостью бросили там подыхать.       — Всё равно. Чужая подлость не оправдание собственной.       — До чего же ты благородный! Как только нацисты не выбили из тебя это благородство? Но если тебе будет легче, то ты ни в чём не виноват. Это водила виноват, а ты сделал всё, что мог.       — Меня не волнует, что виноват водитель. Дело в другом. Я должен был вернуться. И моё благородство тут не при чём.       — Но зачем? Если дело не в твоём благородстве, то зачем тогда тебе возвращаться обратно? Ради чего? Плёнку тебе у майора не отнять.       — Плевать мне на плёнку — сорвался и дал грубый ответ Генри, терзаемый неприятными воспоминаниями.       — Тогда зачем? Тебя же не волнует слава? Ты сам говорил.       — На неё мне тоже плевать. Есть чувство долга и вины, которую надо искупить хотя бы спустя четверть века.       — Какая ещё к чёрту вина?!       — Вина за то, что ты остался жив, но за то, чтобы ты жил, заплатили своими жизнями другие. Вот в чём дело. Ты даже не представляешь, что это такое. В сорок первом мне дважды повезло, — начал свой рассказ Генри, но его прервал вопрос Росс:       — И что?       — При эвакуации с материковой Греции бросили раненых на берегу. И не только раненых. А я попал на корабль, хотя раненым моё место было намного нужнее. На Крите мне тоже повезло. Нас забирали в самую последнюю ночь. На берегу царил полный хаос, толпы солдат ждали корабля. Но когда за нами приплыли эсминцы, то взяли далеко не всех. Места, чёрт подери, не хватило! Не хватило, мать их! Последний рейс не мог забрать всех наших солдат до последнего! Ты понимаешь?! — сорвался на крик Генри, обуреваемый эмоциями. Картина эвакуации стояла у него словно перед глазами. — Кораблей больше не будет! И кто-то в любом случае останется на берегу, и за них потом возьмутся немцы. Их бросили, видит Бог, бросили этих несчастных новозеландцев и австралийцев!       Генри тяжело вздохнул. Его сердце захлестнула боль, но он всё равно продолжил свой рассказ:       — Австралийцы из охранения не успели даже подойти к берегу, когда шла эвакуация. Я видел их с корабля. Мы уже уплывали, а они только пришли на берег! Где чёртова справедливость?! Где она, спрашивается?! Они стояли до конца в охранении, защищая остальных, а их бросили на Крите!       Затем Генри ненадолго остановился, чтобы перевести дух.       — Но остальные ведь тоже заслужили своё место на корабле! —  он. — Даже те мальчишки, которых назвали «дезорганизованным сбродом». Они отбились от своих подразделений, проще говоря, потерялись в суматохе беспорядочного отступления. Наш взвод садился в шлюпку, на ней нас должны были довезти до корабля. А на берегу стояли те самые солдаты. Они просились на борт, но эвакуации подлежали только организованные подразделения. Поэтому тех новозеландцев не пустили с нами. Они остались там, а мы уплыли. Но ведь они тоже заслужили право попасть на борт.       — Это ужасно, Генри, — сказал, выслушав Брауна, Сидней. Втроём они нагнали всех остальных. — Но в чём здесь ваша вина? Тех солдат бросили не вы, а командование.       — Я знаю. Но меня всё равно преследовало чувство вины. Чем я оказался лучше других? Чем они были хуже меня? Почему мне повезло, а им нет? От одной мысли, что я живу лишь благодаря тому, что вместо меня тогда погибли другие, меня рвёт изнутри. В сорок первом мне было двадцать восемь, я успел хоть немного пожить, в отличие от мальчишек-рядовых. Им жить и жить. Но судьба распорядилась иначе. И вот теперь я хотел искупить свою вину, пусть и вы вдвоём считаете, что я не виноват. И ещё я хотел просто поступить по совести, потому что кто-то должен рискнуть. Ведь, чтобы забрать нас из Франции и Греции, моряки и простые люди рисковали, выходя в море, куда слетались стервятники Геринга. Они рисковали, шли до конца не ради славы или денег, а потому что поступали по совести, так велело им чувство долга.       — Ты никому ничего не должен, — повторилась Джейн.       — Ты ошибаешься. Люди рисковали, плывя за нами. Возможно, кого-то из них убили, но их гибель дала жизнь мне и тысячам других солдат. Это всё не просто какие-то красивые, но пустые слова, звучащие из уст лживых политиканов. Кто-то должен рискнуть. И почему это не буду я? Чем я лучше других? — потом Брауну вспомнились другие случаи, воодушевлявшие его раньше. — Я не забуду французских десантников, готовившихся вылететь в Дьенбьенфу. Французские войска там попали в окружение. Когда на построении десантникам сказали, что никто из них не выживет, если они отправятся в бой, то никто из них даже не возразил говорившему офицеру. Они не бросили своих товарищей, но сами, скорее всего, погибли вместе с ними. Или сгнили во вьетнамском плену, на фоне которого немецкие лагеря покажутся курортом.       Или командир моего взвода, Каллингвуд. После Крита он перевёлся в части коммандос. После войны в Малайе он рассказал мне про один рейд в сорок третьем. Целую прорву бойцов коммандос высадили на утёсе какого-то никому неизвестного греческого острова, и они угодили там под шквальный огонь, когда нельзя даже пошевелиться. Им приказали уничтожить береговые орудия. Рейд обернулся бойней, выжили всего несколько человек вместе с моим бывшим командиром. И знаете, что он сказал мне при нашей встрече? Если бы ему приказали вернуться на тот чёртов утёс, чтобы пробиться к пушкам и взорвать их, то он бы с радостью сделал это.       — Но почему? — спросила Джейн.       — Потому что высадка десанта на Додеканесских островах оказалась полностью провальной. Пушки на том острове не давали нашим кораблям забрать наших солдат. Зажатые врагом, они ждали эвакуации. И что остаётся делать? Кто-то должен рискнуть и поступить по совести, ведь там застряли точно такие же бедолаги, как мы. Они ничем не лучше и ничем не хуже нас. И вытащить их — дело чести. И сейчас мы попали в точно такую же ситуацию. Но я не смог поступить по совести.       — Может и так. Но ты посмотри, сколько нас здесь идёт, — произнесла Джейн, обратив внимание Брауна на толпу из нескольких десятков европейцев и лафиандийцев. — Ты спас всех нас. Разве этого мало? Кто привёл нас к Джеро? Кто вчера с ним договорился? Ты сделал всё возможное. Нам сегодня повезло. А завтра фортуна может показать тебе задницу. Подумай. Ты сам говорил мне позавчера, когда мы прилетели, что ты не хочешь рисковать, и тебе надо побыстрее вернуться к семье, о долге перед которой ты не хочешь забывать.       — Я помню. Ты права, моя семья нуждается во мне, и у меня есть ещё долг перед ней. Но мне всё равно мерзко, — с тяжёлым вздохом согласился с Росс Генри.       «Джейн по-своему права. Что мне чужие люди? Разве я им что-то должен? Меня могли убить, если бы я вернулся в Джеймстаун. Я опять искушал судьбу, хотя она отчётливо дала мне понять, что я должен остановиться. Но кто тогда поможет людям, оставшимся в отеле? Да, мы не на войне, и те люди ничего для меня не сделали. Но всё равно их надо вытащить оттуда», — думал по дороге Генри. — Но меня хотят видеть дома живым».       Вскоре Браун увидел шлагбаум впереди. Из небольшого одноэтажного здания, где работали таможенники, навстречу толпе вышли два лафиандийца в песочных шортах, салатовых рубашках и фуражках. «Времена изменились», — подумал Генри, заметив у одного таможенника кобуру на поясе и винтовки Ли Энфилд No. 5 у второго. Оба служащих производили воинственное впечатление и пугали Брауна своими злыми лицами не меньше, чем солдаты и «ополченцы».       Первым делом таможенники решили проверить документы у каждого, кто желал перейти границу, спасаясь от террора. Служащий с револьвером скорчил недовольную гримасу на лице.       — У вас бумаги не в порядке, — сказал он. — Я не могу вас пропустить.       — Приехали. Один нас выгоняет, а другой наоборот не выпускает! Нам теперь прикажете обратно ехать! В вашей поганой столице нас хочет убить к чертям полоумная рвань! — от слов таможенника у Джейн началась настоящая истерика. — Мы… никто из нас не пойдёт обратно! Вон с дороги! Убирайтесь с нашего пути ко всем чертям!       — Заткните её! — крикнул Смит. — Она сейчас договорится, что нас тут всех прихлопнут.       — Но мы не можем здесь оставаться. Можно же договориться? — сказал Сидней и увёл Росс в сторону.       — Есть один способ. Он прав, мы можем договориться, — на чёрно-сером лице таможенника появилась хитрая улыбка. — Всё имеет свою цену. И вам придётся заплатить. Вы оскорбили нас с другом. Однако мы готовы принять ваши извинения. У них есть своя цена.       Генри с охотой расплатился с ушлым лафиандийцем. Брауну, как и остальным заложникам жадного до чужих денег стража границы, хотелось уже быстрее покинуть Лафианду. Цена его не волновала. Получив деньги, таможенник приказал поднять шлагбаум и пропустить путников.       Но не успел Генри обрадоваться, как здоровяк с винтовкой преградил путь Джеро, его семье и другим лафиандийцам, бежавшим из своей страны в надежде спастись от кровавой расправы. «Ну что ещё? Какое нам уготовано испытание на сей раз? Проклятье. Они должны выпустить Джеро», — подумал Браун и развернулся обратно, пока другие европейцы шли к либерийскому посту. За Генри последовал Уотерстон, а потом назад повернула Джейн со словами: «Вы сдурели? Крыша поехала?»       — Что такое? Почему вы их не пропускаете? — нервно спросил Генри у ушлого таможенника. — Мы же заплатили вам.       — Мы говорили только о вас, белых, — ответил англичанину пройдоха-служащий, отойдя от крыльца и повернувшись к нему. — А про этих гнусных предателей разговора не было. Обсудим цену? Или вы оставите их здесь? Зачем омрачать такой прекрасный закат?       «Кроваво-красное небо и морская гладь, отдающая красным. Тут нечего омрачать, я целый день вижу кровь повсюду», — подумалось Генри.       — Сколько вы хотите? — задал он вопрос.       — Я заплачу, — произнёс Уотерстон.       — И мы тоже, — сказал Джеро.       — Давайте быстрее, говорите начистоту, сколько вам надо. К чёрту вашу театральность, — добавила Джейн. — Вы выжимаете деньги ещё похлеще, чем однорукий бандит.       Расплатившись, корреспонденты вместе с беженцами пересекли границу с Либерией. Шлагбаум, пара домиков и внедорожников, продажные таможенники и развевающийся на ветру сине-бело-зелёный флаг Лафианды остались позади. Впереди Генри увидел либерийский пост, мало чем отличавшийся от лафиандийского.       — Спасибо вам. Я подумал, нас отправят назад. Благодаря вам мы получили шанс! Мы не умрём! Я не знаю, как вас отблагодарить! Вы даже не представляете, как нам помогли! — обрадовался Джеро. По его щекам текли слёзы радости. Его жена рыдала от счастья.       — Не стоит благодарностей. Я сделал то, что должен, — скромно ответил Браун, испытавший облегчение от того, что он выжил и выбрался из Лафианды.       — Пожалуй, вы правы, Генри. Мы поступили по совести, как поступил бы любой порядочный человек на нашем месте, — согласился с англичанином Сидней.       — Вы потом расскажете мне что-нибудь интересное? И мы тогда сочтёмся. Плёвое дело? — предложила Джейн. — Наконец-то мы оттуда свалили! Вырвались из взрывоопасной дыры. Гори там всё огнём, мать их!       Через секунды журналисты и беженцы пересекли границу Либерии, страны с не менее печальной историей, что и Лафианды. Статья об ужасах уродливого либерийского общества, где американолиберийцы находились на вершине пьедестала, а коренные африканцы влачили жалкое существование, могла бы раскрыть глаза людям. Но Генри думал или быстрее вернуться домой или отправиться назад в Лафианду.       На таможенном посту шла проверка документов. Один из либерийцев позвонил в Монровию, чтобы связаться с послами США и Великобритании.       «Мы выбрались. Нам здорово повезло. Нужно помочь Джеро осесть либо в Либерии, либо перебраться к нам. Печально, что будущее Африки оказалось не за людьми вроде него. Скоро их всех либо убьют, либо выдавят с целого континента, дабы они не мешали диктаторам, — думал Генри, заполняя формуляр. — Хорошо, что мы приехали во второй раз. Кто бы помог Джеро и другим лафиандийцам? Кто бы помог спастись нескольким десяткам людей с Солитёр-Стрит? Плёнка попала в руки в Говонде. Но зато мы спасли человеческие жизни. Хоть что-то мы сделали правильно».