Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

      Разве Небо что-нибудь говорит?

      

«Лунь юй»

      Рассвет заливал кухню золотым светом. Из гостиной — маленькой комнаты, служившей мне чем-то вроде кабинета, — доносился храп. И спасибо, что не треск горящей древесины. Я юркнула за дверь, к скрипучим челюстям почтовых ящиков. Небольшая коробка легла мне в руки. Возвращение прошло без происшествий — за окном была слишком безбожная рань, чтобы отряд имени старческого маразма выдвинулся по мою душу.              Я вынула из посылки плотно свёрнутую рубашку. Мятая, давно в носке, пропахла потом, остался едва-едва уловимый шлейф мужских духов — лайм, имбирь, что-то древесное, — запах был настолько тонким и слабым, что я не могла определить, слышу ли его в реальности, или же он стал частью энергетического фона. Оставленная после тяжёлого рабочего дня на спинке стула до такого манящего и далёкого завтра, когда у хозяина будут силы и на стирку, и на глажку, и наверняка на что-нибудь ещё из списка вечно откладываемых дел.              Обычно я не ищу людей. Для этого есть профессионалы — они хорошо справляются со своей задачей. Более того, профессионалы не любят, когда в их дела суют нос частные консультанты вроде меня. Слишком много нюансов; слишком много вероятностей, повлиять на которые не в моей власти. Я всегда считала себя оружием, а не поисковым буром; ткнуть в расселину мечом, чтобы узнать, нет ли там кого, разумеется, можно, но нужно ли? Работа была неумолима: иногда — нужно. Особенно, когда заказчиком выступает капитан полиции с седой не по годам головой и цепким взглядом. Смириться с наличием меня, волшебного консультанта со специфическими источниками знаний, Лунёв ещё худо-бедно мог, а вот принимать факт существования целой группы таких же его разум отказывался. Приходилось тайком подкидывать работу друзьям или, что чаще, резко становиться специалистом широкого профиля.              У хозяина рубашки завтра так и не настало. Он исчез — уехал в ночь и сгинул, ускользнув от внимательных свидетелей и механических глаз камер. Рыдала безутешная жена, сбивались с ног полицейские. Ну не может же человек просто взять и провалиться под землю?! Затянувшееся дело, которое и без того напоминало горячую картошку, вручили Лунёву, а он быстро вспомнил, что у него имеется ещё одна поисковая собака — на двух ножках и с особым чутьём. Я не знала, под каким предлогом капитан свистнул это грязное бельё у несчастной женщины, и каким чудом оно осталось нестиранным так долго, но мне повезло — теперь у меня имелся хороший рабочий материал и занятие с утра пораньше.              Капризы Лунёва, не терпевшего в кабинете рядом с собой больше одного специалиста оккультного профиля, вынуждали адаптироваться и учиться у самых разных людей и нелюдей. Ёлка стабильно воспринимала меня как надоедливую пятилетку, потому как наши встречи часто начинались с «а как?» и «почему?», а Фауст, когда настроения заумничать и красоваться павлином у него не было, старательно мимикрировал под какой-нибудь предмет мебели. Высокомерием выложен путь к могиле — как только сочтёшь себя самым умным, ловким и сильным, по забронзовевшему носу тотчас прилетит щелбан, и удачи его пережить.              Этот трюк я тоже подсмотрела у ведьмы. Большинство экзорцистов, — всё то же большинство, которое покрутило бы пальцем у виска, узнай они, что я заимствую методы у каких-то там магов, — считывает информационный спектр. Мы что-то вроде вычислительной машины, только вместо двоичного кода у нас энергетические частицы. Ёлка, в поиске и диагностике такого рода преуспевшая больше моего, считывала эмоции. Чем-то подобным владела и нечисть, но их чувствительность была инстинктивной, как нюх у собаки. Мне же, обделённой этой способностью по самой моей природе, предстояло повторить их успехи.              Считать эмоциональный спектр предмета. Прочувствовать. Впустить себе в нутро всё, что скопилось в несчастной рубашке.              …Обрывки, не более. Тёплые, чуть влажные ладони. Мнут, треплют. Волосы касаются ткани, рассыпаются по складкам завитками. Трепещущий живой огонь течёт по венам, уходит ниже, минуя границы формы, превращаясь для меня в совсем уж смутное ощущение: изгиб поясницы, запрокинутая голова, пение крови и мучительное удовольствие почти на самом пике.              …Азарт, когда привычные рамки рушатся раз за разом, как карточный домик, скачки адреналина. Затем злость и раздражение. Им на смену приходила усталость — чадный и горький дым от прогоревшего костра.              …Другие руки. Печаль. Растерянность. Страх. Пальцы треплют ткань, терзают её с остервенением и безучастностью механизма, биение сердца совсем рядом. След свежий, хоть и слабее…              Вплести хаос чувств в структуру фактов. Дать каркас и форму бурлящей, словно первозданный океан, волне.              Я выцепила двоих. В висках уже вёл песню комариный рой, уши заложило, словно я оказалась на большой высоте. Дотянуть, ещё немножечко…              Мужчина рывком садится за руль и уезжает в ночь. Тёмная лента шоссе, редкие всполохи встречных фар, сверкающий наждак асфальта. Скомканный, странный фрагмент на самом тёмном участке, где нет ни света, ни знаков, лишь бархатистая чернота лесополосы, обступившей дорогу безмолвными стражами. Удивление и недоумение, затем какое-то движение, а следом пришли животный страх и боль. Снова провал. Пахнуло тиной, влагой, я ощутила, как в мою гортань вливается прохладная и склизкая масса, как вопреки всем моим рывкам холод тянет меня дальше, глубже… Всё закончилось быстро, полынной нотой горького отчаяния. Далёким хором пели потревоженные лягушки.              Уже разрывая связку, я увидела вторую — только руки, бледные, с синеватыми прожилками вен. Пальцы вцепились в рубашку, и белизна их суставов почти сравнялась с тканью. Эмоции мужчины были просты и понятны — стройный нотный ряд весёлой песенки, обернувшейся реквиемом. Здесь же — безмолвная какофония. Недоумение, облегчение, тоска, ужас, горе и оглушительная, невосполнимая пустота…              Я сунула голову прямиком под струю кухонного крана. «Не привлекай посторонних!..» Лунёву хорошо говорить, у него в висках не пищит, его не шатает! Не его тошнит от ощущения, что ему в горло затекает ил и стоячая вода… Боги мои, какая гадость. В следующий раз это будет делать Ёлка, он хоть избурчаться может со своей паранойей. Ну, чертовщину мы отсеяли, теперь не моя забота.              "Мёртв. Мне жаль. Ищите по болотам, возможно, рядом с трассой. Моего там нет и вряд ли появится".              Я удрала наверх. Вместе с квартирой я прихватила себе и чердак — девятый с половиной этаж, и обжила его в качестве мансарды. Там же была моя скромная оранжерея — несколько кадок с помидорами, которые уж совершенно точно без меня этим утром не обойдутся.              - Вы были славным ребёнком.              Она была будто облачена в зелёный, как морская вода, муар — свет от толстых фигурных стёкол ложился на листья, а синева её одеяния лишь углубляла оттенки. Молоденькая завязь выходила чуть выше левой груди, словно эмалевая брошь, приколотая к платью.              - Хорош морозить мне растения. Славным, как же… Скорее уж — проблемным.       - Вы слишком строги. Даже к себе прошлой. — Глафира улыбнулась, и пролетела сквозь куст, оставив тот неподвижным. — Разве та малютка не заслужила признания хотя бы за то, что прошла весь этот путь к вам нынешней?              Память это кривое зеркало. Всякая рефлексия касаемо себя, от мемуаров до скромных и мимолётных воспоминаний, обречена на искажение по самой нашей природе. Каждый из нас считает себя главным героем в пьесе жизни — своей ли, чужой, каждый из нас нет-нет, да подтягивает изображение себя в стекле собственного сознания, чтобы его контуры не расходились с тем образом, который мы создали.              Я всегда смотрела на себя прошлую свысока, — будто через обратную сторону бинокля. Я знала, что это бесконечный круг — пройдёт лет десять, если боги будут милостивы, и я вновь презрительно уставлюсь на себя нынешнюю с высоты достигнутого. Вновь и вновь. Конечно, я знала, что сгущаю краски. Я не была такой уж наивной дурочкой, какой казалась себе сейчас, — наивные дурочки не оказываются на верхушке пищевой цепочки, не щерят клыки, не выживают там, где жила я. Излишняя критичность была частью моего наследства, такой же, как чай, как манера боя, как навыки. Становясь чьим-то учеником, перенимаешь не только умения — философию, манеры, взгляд на мир и жизнь. Наставник — скульптор, который задаёт тебе форму.              Я срезала ещё пару веточек, и на мгновение замерла, глядя, как солнечный блик мечется в тревоге по острию лезвий. Как бы я ни старалась, как бы ни сглаживала углы, — пока хватало спокойствия и характера.              Малолетняя выскочка.              Девчонка, которая возомнила о себе слишком много.              Деточка, постой в сторонке, пока настоящие профессионалы сделают работу.              Всегда доказывать: бросать перчатку, идти в авангард, обходить всех и каждого, кто только посмеет усомниться, — лишь бы доказать, что достойна имени, в чьей тени оказалась. Никогда не Цзинь Лан. Всегда — его. Каждый выпад, каждая фраза, каждый решённый случай — аргумент в бесконечном невидимом суде, что я жизнь положила, только бы попытаться угнаться за человеком, чьих силы и славы мне никогда не достичь. Вся моя юность, вся молодость — тренировки до потери пульса, до обмороков, до дрожащего измученного тела, в постоянной попытке пробить предел собственных возможностей, хотя бы на миг сравняться!..              Раз за разом приходилось вставать с неизменной горечью: предел оставался пределом, как об него не бейся. С возрастом я перестала ломиться в глухую стену; компенсировать недостаток силы ловкостью и скоростью, возраст — знаниями... И только репутацию оставалось заслуживать.              - Может, и так. — Я пожала плечами, и двинулась дальше, обирать маленькие золотобокие черри и осматривать остальные кусты. — Не думала, что тебе интересно.       - Разумеется, интересно! В молодости я ужасно любила приключенческие романы, — её тело перетекло поближе, мерцая и разбрасывая солнечные зайчики на тёмную землю грядок, — был у меня, знаете ли, один прозаик под крылышком… Нервный, чахоточный, но ах, как он писал, как читал… Прямо-таки вспомнила былые деньки этим вечером.       - Как его звали?              Улыбка её стала печальной. Я вздрогнула — глубокая тоска была редком гостьей в глазах и чертах Глафиры. Всегда воздушная, беззаботная и насмешливая, будто куколка из кружев, фарфора и шёлка. Я начинала забывать, что за плечами этой куколки — целый век и персональное кладбище.              - Вы его не найдёте. Он не издался. Даже нигде не печатался. Всегда отмахивался, как бы мы его ни убеждали, говорил, ещё немного вычитаю, нужно подправить то и это, ведь негоже представлять публике черновик… А затем был убит в революцию.       - Он был за красных или за белых?       - Разве это важно? Я не знаю, а он не помнил. Он стал призраком, как и я… с некоторыми отличиями. Стенал над своей рукописью, никого не узнавал и не замечал. А потом в его дом заселили, — она наморщила носик, точно унюхала что-то на редкость зловонное, — жильцов. Они не были ценителями литературы, и в один из дней отправили труд чьей-то жизни в камин. Так исчез и он.       - Мне… жаль.       - О, не скорбите так, есть участи куда печальнее его, особенно, в то буйное время. Но чрезмерная самокритичность имеет последствия, не так ли? Так что, этим вечером мы снова услышим про ваши приключения?       - Ничего не обещаю. У меня, знаешь ли, ещё полно времени, чтобы стать чьим-то обедом.              Мы обе смотрели на город, словно утопленный под громадой воды. Я намеренно выбирала фактурные стёкла для чердака — толстые, рельефные, под морскую волну. Они превращали мир вокруг в абстрактный узор, тонкий и незначительный. Чердак из дополнительной жилплощади превратился в убежище от всего и всех: от работы, от города, от меня самой — от моей роли и сути.              - Вы никогда не думали, что что-то из вашей истории стоило бы исправить? Вроде главы, так и не ставшей в канву повествования?       - Я не в том положении, чтобы думать, что могу распоряжаться судьбой.              «Потому что я — герой». Ощущение, впервые посетившее меня в четырнадцать, сейчас стало константой моего мировоззрения. Как вписать свободу в обречённость? Судьба-мин [1], воля безучастного Неба, несомое которым не имеет ни звучания, ни запаха, и в чью канву были вплетены мы, давала ответ на мой вопрос. Она не была двуличной; не несла в себе двойственности, как привычные мне фортуна и фатум. Она просто была — неведомая и непреклонная. В ней просто были мы — несколько камней на доске для игры в вэйци.              - Но всё же? Чисто гипотетически?       - Нет. Пожалуй, нет. А что насчёт тебя?              Если судьбу нельзя ни познать, ни изменить, что толку суетиться? Остаётся жить с привычной иллюзией свободы воли и выбора — а есть судьба или нет, какая разница. Кто-то, — я благополучно запамятовала, кто именно, — пошёл дальше, объявив лишь себя источником своей мин, но мне на подобное не хватало ни дерзости, ни мудрости. Может, однажды, в одной из жизней…              - О. — Её улыбка стала лукавой. — Вопреки вашим мрачным настроениям, я полагала себя и лишь себя источником всех благ и несчастий в своей судьбе. Не мужчин. Не случайность. Не бога. А потому — нет. У меня почти не осталось сожалений, тем паче, стоящих изменений. Ну, разве что старый граф изволили б отужинать грибным рагу чуточку раньше…       - Каким ещё рагу?              В прозрачных глазах шла сложная игра света — радужка Глафиры то светлела, то темнела, меняя оттенок. Наконец, представление прекратилось на фиолетовом, с почти чёрной, — если не вглядываться, то и не отличить от человеческого, — сердцевинкой зрачка. Будто белладонна, «прекрасная дама», сводящая с ума.              - С печерицами. Граф часто постился, был набожен. Не имея сана, он уж очень любил проповедовать. Особенно — молоденьким девицам. Ах, юные пташки так нуждаются в старшем друге, который наставит и утешит… Впрочем, вы не поймёте. — Во взгляде её появилась внезапная нежность. — Насколько я могу судить, ни один из ваших учителей не позволял по отношению к вам подобного.       - Пойму. — В горле у меня пересохло. — Они оба были достойными людьми, но увы, на достойных людях мир не заканчивается.       - Я была среди пташек в его стайке. Цыплёнок среди голубок... В девятнадцать я стала женой. В двадцать один — вдовой. Ведь где виданы цыплята с хреном, да ещё и со старым хреном?       - Что было в грибочках? Цианид? Бледная поганка?       - Ах, ну откуда знать о таких страшных вещах порядочной молодой жене? Дело женщины, — глаза Глафиры горели бледно-лиловым огнём, с кипенно-белым ореолом вокруг зрачка, — не размышлять, а служить и покоряться. Как вам сентенция старого графа?       - Поганка так поганка, хороший выбор…       - Славно, что мы поняли друг друга. Мне не о чем жалеть сейчас. Тогда — не в чем было сомневаться. Но, знаете…              Она вдруг вскинула руки, изящные и тонкие, и склонилась, будто обнимая нечто невидимое. Длинные пальцы сомкнулись, сминая неизвестный материал. Будь её тело плотным, на тыльной стороне ладоней наверняка вздулись бы вены. Поза отчаяния и скорби — и равнодушное лицо статуи с могильной плиты.              - Знаете, не мне осуждать Клитемнестру [2]. Но в ваш век столько свобод и способов… К чему избирать самый грязный?              Она вспыхнула и исчезла, оставив на прощание всполох бирюзовых искр на стёклах. Я стояла, вертя в пальцах ножницы. В какой это момент мы успели сменить тему? Помидоры в миске безмолвствовали. Голуби курлыкали за окном хваление новому дню. Я отложила всё, что держала в руках, и повторила позу Глафиры движение за движением. Ссутулиться, подхватить, вцепиться… Это не человек, не что-то объёмное, вроде ткани…              Ткань.              Царица-мужеубийца.              Рубашка!!!              Я метнулась к телефону, лежавшему у входа в мою скромную оранжерею, открыла переписку с Лунёвым. Прочитано полчаса назад.              «Проверьте его жену на причастность, если ещё не. Всё ещё не мой профиль — просто… догадка.»              Обычно мы не даёт копам указания в их работе. Правовая система не должна полагаться на магов — наша битва лежит в другой плоскости, наши методы не всегда надёжны, не везде применимы… В конце концов, негоже уповать на редкий и нестабильный инструмент — потому я благоразумно не игралась в детектива на полставки лишний раз. Но сейчас, если я права и Глафира решила принести пользу кроме эстетической…              Половину чердака я отвела под растения, а во второй, над своей жилплощадью, обустроила маленький спортзал: пара манекенов и груша, да турник. Если обстоятельства не гнали меня на работу по ненормированному графику, я отводила пару часов на тренировку. Регулярность была монеткой, брошенной в копилку навыков; они накапливались на моём жизненном счету, ими я расплачивалась в каждом бою и задании. А если про меня и дальше сегодня не вспомнят, можно будет нормально позавтракать без спешки.              Кипяток лился восьмёркой на спрессованные листья старого мэнхайского шу. Моя любовь началась с той ночи — в противовес наставнику, пуэры и красные стали для меня не спонтанным увлечением в моменте, но привычкой, какой у многих была чашечка кофе по утрам. Я любила их — за разливающееся по телу тепло, за ароматику карамели, горького шоколада и сухофруктов, за сладкий безо всякого сахара вкус. Нежность и мягкость, в отсутствии которых так часто мастера упрекали, жили в его чашке, властвовали в облачке ароматного пара под крышкой гайвани. Белые чаи. Зелёные. Светлые улуны, чьё благородное общество перемежала парочка шэнов, к которым он был благосклонен, и пахнущие сыростью и орехом бетелем чёрные Лю Бао. Все они стояли в моём чайном шкафчике — дань уважения человеку, открывшему мне чайный путь во всей его полноте.              Заспанная и лохматая физиономия плавно вплыла в дверной проём, будто луна на вечернее небо. Дракон незамедлительно сунул нос к свежезаваренному чаю.       - Это что, нефть?       - Твой прадедушка диплодок это нефть, а в чашке у меня пуэр.              Чианг втянул носом воздух, скептически прищурился, оценивая степень крепости чая, и наконец отступил под защиту холодильника и шкафов с привычными тоником, кофе и вчерашними пирожными. Сопровождалось всё это зевками разной тональности.              - Спать бы по ночам научился, для разнообразия.       - Я!.. — Он щёлкнул крышкой минералки. — Я занимался истинно драконьими делами! Защищал угнетённых! Побеждал врагов! Копил богатства и соблазнял женщин!..       - ...тебя отпинала полуденница, потом ты возвращал бабке сковородку, а потом решил исследовать карту и навернулся вместе с несчастной лошадью. Ты из принципа не сохраняешься перед стенами и оврагами, чтобы веселее было ковылять до места смерти?       - Да ладно тебе, это ж игра. Не везде надо быть такой, — он качнул стаканом, и тот отозвался шипением пузырьков, — ик! Дотошной. Расслабься!       - Как помру, так и расслаблюсь, пока трупное окоченение не наступит. Надевай наушники, будь человеком? А то у меня от твоего "медальон дрожит" вместе с хрипом вентиляторов скоро глаз дрожать будет. Яичницу с помидорками? В сковородке под крышкой твоя порция, пока тёплая.       - Только с чем-то посущественнее! Я б и рад, но... Кхм, провод сжёг позавчера.              Когда я выкладывала на тарелки глазунью, от которой шёл ароматный пар, телефон дважды пиликнул. Рабочая симка, это на ней такая тоскливая трель. Я смахнула блокировку.              «Не уверен, что хочу знать, что именно ты делала с той тряпкой».              «Созналась, даёт показания».              - Ладно, сегодня у тебя сериалы без ограничений. Заслужила.       - Чего? — Чианг ошалело уставился на меня, а затем проводил всё тем же взглядом невидимый источник звука: его траектория пролегала через мои шкафы, и их содержимое отозвалось радостным высоким перезвоном. — Сериалы?       - Ага. На отдельном ноутбуке для работы. Я совместила доску Уиджа с клавиатурой, чтобы Глафира могла ею пользоваться… Изначально я это сделала для отчётов, но она захотела оплаты за свой труд. Так что да. Сериалы. Корейские и турецкие. Преимущественно, про любовь.       - Жуть какая!..       - На что только не пойдёшь, чтобы не возиться с экселем.       - У неё хоть доступа к твоей карточке нет? А то она слишком умная, как для призрака. Рассуждает, права, блин, отстаивает…       - Пароль она взламывать не научилась. По крайней мере, пока. А если серьёзно, Глафира — сервитор. Дух-слуга. Финансовые убытки тоже относятся к нанесению вреда, соответственно, к нарушению договора. А я не заключаю контрактов, которые можно нарушить без последствий.       - Сервитор, сервитор… Ты уже упоминала это слово вечером? Вы хотели сделать им того мальчика, но твой наставник не разрешил?       - И правильно сделал. Хуэй Шэли это тебе не Глафира, которая свою гибель даже не осознавала лет так десять. Это мстительный дух, чья смерть была настолько мучительной и страшной, что сохранила у него вековую мотивацию и такую же вековую ненависть. То, что результатом этого был близкий к человеческому интеллект в некоторых областях, дело десятое. Моя психика не выдержала бы концентрат таких эмоций даже сейчас.       - Ты сказала про интеллект как побочный эффект. — Дракон медленно вертел вилку. — Значит, и она?..       - Нет. Сервиторов обычно не делают из нежити, помимо того, что это не особо этично, у них нет сдерживающего фактора в виде шэнь как источника морали, так что материал они непредсказуемый и малополезный. Но в моём случае я одалживаю ей свой. Один аккумулятор на двоих, просто у неё удалённый доступ. В том числе, к вычислительным мощностям. — Я легонько стукнула себя по виску. — Поэтому у Глафиры, пока я жива и действителен договор, когнитивные способности мало отличимы от человеческих. Сделай мы тогда подобное с Хуэй Шэли… Это значило бы обречь его на полное осознание собственного кошмара.              Тёплая ладонь накрыла мою, легонько сжала пальцы. Я подождала немного, прежде чем высвободиться из хватки, чуть пожала его руку в ответ. Хотя бы в чём-то судьба была ко мне благосклонна — вопреки всему, я находила хороших друзей, где бы ни оказалась.              - Из-за него? — Голос у Чианга стал глухой и тихий, будто он был у постели больного. — Ты дала шанс Глафире… в память о нём?       - Мне было интересно, реализуемо ли это технически. Как видишь, ответ положительный, но, как и в случае большинства исследований, на практике результат неприменим.              Я выдержала его взгляд, сочувственный и вопрошающий одновременно, не дрогнув ни мускулом. Разумеется, да. Я никогда не забывала моего жестокого несчастного друга — жгла в его память благовония и бумажные деньги, упоминала в молитвах… Каким бы печальным ни было наше расставание, он был моим первым учителем. Он взялся за меня тогда, когда мастеру не было никакого дела до перепуганной девчонки, и сумел научить, зажечь во мне искру, ставшую началом могучего пламени. Потому я по сей день оставалась признательна предателю и лжецу — кроме горя и боли он дал мне наставника, цель и друзей.              - Слушай. Я ещё до вчерашнего спросить хотел, а после так уж тем более… Ты не жалеешь, что тогда согласилась остаться экзорцистом?              У нас что, утро пересмотра жизненных выборов?              - Это случилось слишком давно, чтобы меня посещали такие мысли. Сейчас — нет. Тогда... Пожалуй, тоже. Сомнения бывали, конечно, особенно, когда становилось тяжело, но то были минуты слабости. Так что не строй скорбную мину, жертва кондиционера.       - Грустно всё это. — Дракон закинул в рот глазок яичницы целиком, облизнул желток, брызнувший ему на губы, заел ломтиком такого же солнечно-жёлтого помидора. — Будто тебе запретили не просто мечтать о другом будущем, но даже сожалеть о нём. Это жестоко даже для вас, моя суровая воительница, отнимать у человека мечту.       - Некоторые мечты должны остаться в детстве прежде, чем реальность превратит их в разочарование.       - А если вдруг?       - Да не было там никаких "если", Чианг. Я бы выросла, окрылённая восторгом и поддержкой любящих меня людей, примчалась поступать, и реальность отпинала бы меня по рёбрам прежде, чем я заикнулась про какую-то там мечту. Конкуренция, зависть преподавателей, серпентарий в исполнении соучеников и коллег... Та прошлая я оказалась бы ужасно разочарована, а это, знаешь ли, не лучшая почва для творчества. Разумеется, если бы меня вообще отпустили в художественный — вероятнее всего, отец настоял бы на своём, и засунул меня в юридический, на тёпленькое местечко у знакомого под крылышком. Несчастный клерк или потерянный художник — вот тебе результат исполнившейся мечты. Чтобы её исполнить, надо быть Цзинь Лан — а я смотрюсь здесь гораздо уместнее.       - Значит, ходить без куска ноги лучше?       - Не поверишь, но да, пожалуй. Мы неизбежно смертны, но я точно не умру от скуки.       - Значит, чертоги Одина вместо рая? Мёд, девы и вечные сражения?       - Ну, девы и мёд по твоей части, но в целом — да. Всё лучше, чем блеклая жизнь в офисной клетке, с медалькой за выслугу лет и смерть в неполные семьдесят от несчастного сердца, которому вконец опостылело такое существование.       - Как ты... Пессимистична.       - Сам ты как романтиком заделался, ящер бипедальный?              Я медленно жевала, чувствуя, как по языку растекается сладость молочного шоколада, как возникает кислинка сушёной вишни. Ощущение было чисто механическим. Пусть дракон считает мою судьбу результатом свободного выбора. Так жить легче — верить в силу собственной воли. Осознавать себя избранным гораздо печальнее: тяжесть судьбы больно давит на плечи и самолюбие. Избранники духов, мы были спелыми ягодками, которые присмотрели себе дети — вертись, прячься, а всё равно открутят хвостик и отправят в рот или булькать в компоте. Я отколола ещё кусочек от плитки, хрустнула половинка фундука, обнажив кремового цвета сердцевину. Пожалуй, иногда высшая степень свободы — признать её отсутствие в твоей судьбе вовсе.              - Я был совсем ещё юным, недавно перелинявшим драконом. Занимался... Чёрте чем, скажу честно. Ел козлов и баранов, летал туда-сюда, иногда пугал туристов. Знаешь, они так смешно бегают! Грелся на солнышке на вершинах гор. И искал сокровище.       - Какое?       - У каждого дракона своё. Мы ищем сокровища, когда становимся взрослыми, чтобы определить, что же мы хотим собирать всю жизнь. Вроде как вы университет выбираете. У старших были драгоценности, — глаза Чианга вспыхнули, будто солнце заиграло на гранях, — представляешь, целые горы золота, серебра и камней! Изумруды размером с кулак, рубины горстями, каждый как вишня! У молодых... Ну, поскромнее. Махараджей с императорами мало, вы кого свергли, кого перестреляли, кого в музей снесли... Так себе выбор. Заурядные богачи без титулов, впрочем, тоже вариант. Видел я одну драконицу, она, как и я, в человеческом облике предпочитала... Хе-хе, что она творила...       - Не при дамах. — Краем глаза я заметила, что Глафира уплыла обратно в стену с разочарованным видом.       - В общем, ей люди сами бриллианты отдавали. В основном мужчины, конечно, но женщины тоже... Но я не о ней. О себе. Моё сокровище... Моё сокровище разбилось насмерть, сорвавшись со скалы.              На мгновение тишина залила кухню, будто невидимый судья отбил молоточком дробь, призывая к молчанию.              - Ты можешь не рассказывать, если не хочешь.       - Да что там, я не расклеюсь. Только ты это... Выслушай. Как друг. Мы ведь друзья, правда?..       - Друзья. Я слушаю, Чианг.       - Паренёк там один был. Все в горы идут группами, а этот — ни друзей, ни пары, никого. Я его раза два видел, очень уж он приметный. На третий раз он ушёл в горы навсегда. Я к нему кинулся, но... — Он махнул дрожащей рукой. — На куски. Как сырое яйцо. Не знаю, как так вышло, но, когда я оказался рядом, он ещё не умер. И я... Влез к нему в голову. Как это делал твой наставник. Этот мальчик, он очень хотел быть музыкантом. Чтобы гитара с языками пламени, полные залы, адреналин в крови и горло до хрипа... И в последние минуты жизни он вспоминал не родных, не друзей, а эту мечту, эту несчастную гитару с рисунком и кожаным ремешком. И его мечта засияла для меня ярче, чем всё золото мира и все драгоценные камни. Я сделал её своим сокровищем. Так я спустился с гор к вам.       - А труп?       - Ох. — Чианг заёрзал на стуле, как мальчишка, не выучивший урок. — Ну... Я закрыл ему глаза, когда его сердце перестало биться. И... Ты не ешь пока, пожалуйста... В общем... Мне нужны были знания про мир людей... Тело было уже мертво, душа отлетела... Я съел его мозг. Чтобы получить его знания про ваш мир. Вот.              Я выудила в обломках шоколадки кусочек с двойным орехом, и вдумчиво прожевала.              - Понравилось?       - Мать моя драконица, нет, конечно! Уж лучше... Да что угодно лучше!       - Говорят, хороший источник протеина... Если это было около пятнадцати лет назад, то, в целом, можно считать, что и болезнь куру [3] либо её аналоги обошла тебя стороной. Если на вас она, конечно, вообще влияет.       - И... Всё?       - А ты ожидал какой-то другой реакции?       - Я думал, ты меня арестуешь, или что вы там делаете. Ты ж экзорцист, а я... огромное чешуйчатое чудовище, которое сожрало человека.       - Слышал про небесные похороны? Когда труп оставляют на съедение птицам, чтобы душа обрела свободу и ни одна часть тела не пропала зря. Так что добро пожаловать в общественно-полезные стервятники, друг мой.       - А-а-а... — На лице Чианга проступило явное облегчение. — Если что, то я остальные останки похоронил. По вашему обычаю.       - Зачем ты мне это рассказал, если был так уверен, что я приму меры?       - Ты ко мне со всей искренностью, а я от тебя скрываться буду? Меня оно долго мучило — дружу с тобой, ты мне доверяешь, я тебя на руках, считай, носил, чтобы ты до Ёлки добралась в относительно целом виде, и я от тебя прячусь, как преступник какой-то, историю свою замалчиваю. Разве ж это дружба?              Отсутствующая совесть заинтересованно подняла голову. Разве это дружба, рассказывать о своей жизни так, будто разыгрываешь шахматную партию? Я отправила шоколад в холодильник, чтобы солнце не превратило плитку в липкое неаппетитное месиво. Дружба. Искренность — не единственная форма заботы.              Я ещё раз посмотрела на Чианга, заспанного, лохматого, с застывшей на губах улыбкой не то вины, не то облегчения. Всё его преступление — съеденный и упокоенный мертвец. Моих же... Достаточно, чтобы радоваться мораторию на смертную казнь в этой стране и отдельному Трибуналу для таких, как я. Сволочь ты, Цзинь Лан, вот кто. Вместе со всеми своими коллегами.              - Ты взял его внешность?              Мы стали людьми, когда в последний путь покойника стали провожать цветы и украшения, и когда мать впервые положила в могилу игрушку для умершего ребёнка. Пожалуй, человечность забрезжила в человеке разумном в тот миг, когда похороны для него из рутины превратились в ритуал. Работает ли этот принцип с драконами?              - В самом начале. Потом соорудил себе документы на своё обличье, а те сжёг и развеял по ветру. Наверное, так правильно. А имя взял из книжки в его рюкзаке. Представляешь, этот чудак носил с собой в горы книгу! Вы, люди, этим и поражаете.              А ещё мы поражаем необъятной любовью к ближнему своему. Никакого уголовного кодекса на эту любовь не хватит.              - ...Так что я оказался здесь. Горы, конечно, не очень высокие, но климат мне нравится. Здесь я встретил банду. А ещё здесь ты. Часть моего сокровища.       - Ты же собираешь мечты, разве нет?       - Я тоже так поначалу думал. А потом понял, что мечта привела меня к многим людям, которыми я готов восхищаться. Для меня сокровища — личности. Кто-то, кто разжёг в себе пламя, или сумел зажечь его свет в других. Ты из таких.              Я застыла у мойки с грязной посудой. Мне не хотелось прятаться; не хотелось радоваться, как ребёнку, которого похвалили за красивый рисунок. Обе эти реакции давно сгинули вместе с прошлыми версиями моей личности, ушли, как пушок, сменившийся на перья. Восхищение было ещё одной формой ответственности на моих плечах.              - Ты ведь понимаешь, что по части зажигания пламени я чертовски буквальна?       - Ну, в этом мы с тобой похожи. Но знаешь, глаза у тебя, когда ты рассказываешь про своё прошлое, горят совершенно другим огнём. Это… завораживающе. Расскажешь ещё сегодня? Пожалуйста.              Телефон зазвонил прежде, чем я успела проворчать что-нибудь утвердительное. Ну, хоть позавтракать дали, побеседовать вдумчиво, это редкая роскошь в моей профессии…              - Чем могу вам помочь?              Всхлипы. Нервное, частое и поверхностное дыхание. Шорох, словно кто-то ёрзал по динамику.              - Вы… Вы ведь экзорцист? Я же… туда попала?       - Туда. Опишите, что именно вас беспокоит, пожалуйста, я могу задать несколько вопросов, и мы найдём наилучшее решение вашей ситуации.       - У нас что-то завелось. Что-то по… вы понимаете. Вашей части.       - Назовите, пожалуйста, признаки. Спектр моей профессии слишком обширен.       - Тени. Крики по ночам, — снова всхлипы, уже более долгие и явные, — господи, я не могу спать из-за них, всё внутри стынет… И… Мы начали находить трупы. Пока это мелкие зверюшки, их г-головы. И этот запах…       - У вас были недавно конфликты с кем-то? Имеются ли в анамнезе вас или вашей семьи заболевания категории Ф?       - Что, простите?..       - Психические заболевания.       - Вы держите меня за сумасшедшую?!       - Отнюдь. Но мне нужны сведения, чтобы вам помочь. Да или нет?              Долгая, напряжённая пауза.              - Н-нет. На оба вопроса. Мы видели это все вместе, не думаю, что это галлюцинации. Верно ведь?       - Называйте адрес. Я беру ваш случай.              Пригород. Всё ещё в зоне моего влияния, иначе пришлось бы просить коллег… После пары успокаивающих любезностей женщина положила трубку, пообещав непременно меня дождаться. Если это то, что я думаю…              - Чианг, ты едешь со мной. У нас вызов.