Дневник Экзорцистки. Маленький шаман узрел большого.

Распахнуто небо полночное, и человек

В сверкании звездных потоков стоит, ослепленный.

"Ночую на озере Креветок", Ли Бо

      У экзаменов был стойкий запах шашлыков. Учитель Ян принимал зачёты одним из первых — теория, демонстрация практических навыков, не-бери-паяльник-за-жало. Вместе с оценками Ян Вэй притащил целое ведро шашлычков: маленькие, на один укус, нанизанные на шпажки, они заливали комнату божественным ароматом. Мы уписывали за обе щеки фрикадельки-ваньцзы, куриные сердечки, пухленькие миниатюрные сосиски и кусочки мяса, — и обливались слюной и золотистым мясным соком. Губы и пальцы у нас лоснились, будто покрытые лаком. Хрустящая корочка. Нежнейшая мякоть под ней. Учитель Ян и впрямь был владыкой кухни, повелителем всего мясного и божеством сковородки — не передержать таких малюток, превратив в сухую подошву, не пересолить, выдержать баланс вкуса, текстуры, ещё и принести их к нам тёплыми, — когда эта школа обрела кузнеца, где-то рыдал ресторан, лишившийся великолепного шефа.       Наставник, впрочем, достоинств своего шисюна не перенял. С его экзаменов мы выходили на трясущихся ногах, держась за стеночку, — нам доставались не шашлычки или чай, но нервное потрясение.       - После всего, что ты пережила, ты всё ещё нервничаешь на экзамене?       Насмешливый взгляд ледяных глаз. Сдержанное веселье было словно напускным — вуаль, за которой скрывалась не то тревога, не то усталость.       - Разумеется, мастер. Его ведь принимаете вы!       Короткий кивок и повелительный жест — будто я была подозреваемым на допросе.       Отлично. Удовлетворительно. Хорошо. Снова "отлично", ещё и с плюсиком — это Ян Вэй расщедрился. "Отлично" по общей анатомии — меня пожалели, я рисковала свалиться в "хорошо". Мне бы радоваться. Мне бы, чёрт возьми, нормально готовиться! Я же металась между виной и гневом. Лю Дье по-прежнему молчала. Полтора месяца тишины. Без единого слова она изорвала на мелкие кусочки предсмертную записку, всё так же безмолвно возвращалась в спальню. Нема она была и в те моменты, когда уходила на встречу с мастером один на один.       Я не призналась бы ни единой живой душе (да и мёртвой тоже), что ревную. Что её молчание и тайны крадут у меня его внимание, в котором я нуждалась, которого я добивалась так долго и такой ценой. Злости тоже было изрядно. И на неё, и на себя. Я полезла рисковать собой ради человека, который не соизволил удостоить меня своим доверием, не говоря уже о том, чтобы просить о помощи или принять её. И что в итоге? Игра в молчанку, повёрнутая ко всем нам спина в спальне! Сильнее всего я бесилась от осознания — всё равно бы сунулась. Даже зная, что будет так. Я была книжным ребёнком, с отвратительно бесполезными в этом новом мире ценностями. Какой мне ещё быть, если отцовский приёмник хрипел:       Разберись, кто ты — трус иль избранник судьбы       И попробуй на вкус настоящей борьбы.       Какой мне было расти, если с каждой страницы мою юную глупую душу увлекали истории о настоящей дружбе, о преданности, о самоотверженности и смелости?       И в борьбу не вступил с подлецом, с палачом...       Считается ли фуси за подлеца? Вот только в жизни я всё равно ни при чём, какие красивые строки ко мне не прилепи. Старые друзья променяли меня на общественное мнение, новый — собирался убить и забрать моё тело. Теперь ещё и Лю Дье — милая, ранимая, хрупкая Бабочка, — вышвырнула меня на задворки. В моих дружбе и помощи не нуждались — и от этого было тошно. Наверное, жить, как Эрильсон легче, — но мне не достались бабушка с ротанговой тростью и арбалет вместо кукол.       Потом вступала вина. Как я могу обвинять человека в желании умереть? Я не говорила об этом никому, особенно, родителям, — я брела в школу через мост, нависший над железнодорожными путями. В нескольких метрах подо мной грохотали поезда. В 7:40 мы встречались в единой точке: огромный локомотив, гремящий колёсами и металлом сочленений, и тощая девочка с чуть ли не с неё размером рюкзаком. Когда не стало дяди, когда часть небосклона моей жизни навсегда превратилась в беззвёздную ночь, я часто ловила себя на мысли, что шагнуть через перила моста — тоже выход. Так я и стояла, чуть перегнувшись, и смотрела, как крыши вагонов тускло отсвечивают в лучах осеннего солнца.       Ты умрёшь не сразу. Перелом. Потом поезд. Не факт, что тебя убьёт первое же колесо. Это будет больно. Очень больно. Топай, девочка, в школу.       Сейчас у меня уже было объяснение — отчасти, благодаря Филину, который спустя пару дней после происшествия забрался на диван, как на трибуну, и устроил нам лекцию. Суицид или его попытка не всегда являются влечением к смерти и желанием умереть, иногда это реакция мозга на тяжесть бытия — когда жить настолько невыносимо, что просто не хочется существовать. Люди вообще странные существа. Помимо воли к жизни мы обрели и волю к смерти, — кажется, одни из немногих, если не единственные. Там, где животное вопреки всему рвалось жить, мы, с нашим слишком уж умным и развитым мозгом, получали развилку. Рви когти — или шагай под поезд.       В конце концов, тоже выход.       Я устало прикрыла глаза. Мне повезло хотеть жить чуточку больше, чем желать прекращения боли. Влечение к смерти и одновременно ужас от её близости тогда сплелись в одну странную, дикую смесь: утром я смотрела на поезда, колеблясь, а вечером тряслась от ужаса, когда папа задерживался на работе дольше обычного. Что, если и он тоже?!       Устраивать вечер признаний одногруппникам я не собиралась. Филина достаточно, он у нас умница. Мне досталась роль цепной собаки — рявкнуть, да погромче. Группа сочла поступок Лю Дье эгоистичным. Проблемы у наставника — проблемы у нас. Все прекрасно понимали перспективы осиротеть перед самым началом экзаменов, и гуманизмом не страдали. Хочешь — хоть топись, лишь бы во внеучебное время. О сочувствии речь уже не шла. И я не могла их в этом упрекать. Оттого гоняла всех так, что даже Эрильсон начинала коситься на меня с опаской. Хотите быть недовольными? Ваше право. Молча. Но если вы начнёте травлю, и Лю Дье, упаси меня господь, одним воскресным утром шагнёт из окна уже из-за вас... Оттасканных до малинового сияния ушей зачинщикам хватило. В группе теперь царили тишина и спокойствие. Прям как на кладбище.       - Слезать будешь?       Я лениво посмотрела вниз. У нас была пара дней между экзаменами — и мы тратили их на безделье. Пока наставник не видел, я влезла на один из столбов, и уселась на нём. Встать, а уж тем более опереться на руки, как это делал учитель, я не рисковала. Мой насест и без того был достаточно неудобным и хлипким. А ведь это ещё не самый высокий столб...       Я сползла вниз, как мешок с картошкой. Спускалась я нелепо — так соседские коты, одурев по весне от свободы и буйства жизни, взбирались на деревья, на самые тонкие ветки, — а затем, беспокойно мяукая и порядком продрогнув, ползком, кое-как, на полусогнутых, возвращались на землю. Иногда их снимали пожарные или соседи со стремянкой, но до такого я дело не довела. Кто меня спустит, Эрильсон?       - Сносно. — Она размяла запястье. — Особенно, если вспомнить, что было раньше.       - Вы с наставником закупаетесь на одной фабрике сомнительных комплиментов?       - Нет, у нас просто есть, с чем сравнивать. А то ты лопнешь от гордости, пока Усач тебя нахваливает.       - Ну должно же быть хоть у кого-то чувство прекрасного.       Короткий смешок, лёгкий тычок локтем. Не сговариваясь, мы сорвались в забег — я метила Мэри в рёбра, та улепётывала, раз за разом уворачиваясь от моих рывков. Боится ли грозная Эрильсон щекотки? Мне срочно надо узнать в научных целях.       - Как нога?       Я мотнула головой, и предприняла ещё одну безуспешную попытку цапнуть тощие английские рёбра. Беречь конечность, от которой зависит твоя академическая успеваемость, сложно. Затянутая рана не спасала от внутренней хрупкости, разрывов, кровоподтёков и прочих радостей жизни. На экзамены и уроки я въезжала на плечах однокурсников — и меня заносили в кабинет, словно пианино или диван в новую квартиру. Лис наблюдал за этим цирком безмолвно. К счастью, на нём я больше не каталась, — брать пример с Сюань Ву не хотелось.       - Жить буду. Только мышцы дёргает иногда.       Мы замерли ненадолго: сам наш пустяковый разговор тянулся ниточкой к теме, которой я опасалась — и одновременно хотела обсудить.       - Легко отделалась. Поскачешь на экзамене.       - Наставник ничего не говорит?       - Не-а. Ходит мрачнее тучи. Туча, как ты понимаешь, разговаривать не желает. Только громыхать и сверкать молниями.       - Почему загон... — Я потёрла переносицу. Всё, приехали. Осталось только покраситься в блонд и завести грозный взгляд. — Я не могу понять, почему она сделала так...       - У загнанного зверя нет логики. Твой полупрозрачный дружок, знаешь ли, тоже рисковал потенциальной тушей, когда спустил на нас монстров, чтобы мы не испортили ему миграцию. Лю Дье боится. До той степени, когда здравый смысл отключается. А кто или что её так пугает, знает только она и Бай Ху. И хватит так вздыхать, я тебя прошу!       Какая разница, как друзья воруют ключи — поднимают в воздух силой своего намерения, выпуская на волю водяных, чтобы из тысяч целей они нашли две, или тайком пробираются в зверинец, чтобы открыть себе дверь в смерть — и умереть, как умирали на римских аренах рабы и христиане. Какая разница — когда они берут в руки ключ, ты выпадаешь из списка друзей.       И неважно, становишься ли ты зрителем на скамейках амфитеатра, или на тебя, как на дикого зверя, спускают монстра — изменения личности так легко можно списать на последствия шока, никто не заметит подмены... Сложно оставаться прежним, когда на твоих глазах чудовище разорвало человека, не так ли?       - А Лю Дье куда дели?       Сердце пропустило удар. Её не было в гостиной. Господи, хоть бы её не понесло топиться или прыгать из окна! Я же всего на час... Как мне с этим жить потом?!       - К нам один господин заходил. — Хон Мао болтал ногами, сидя на подлокотнике продавленного дивана, и уписывал булочку со сладкой начинкой. — Сказал, что ему нужно побеседовать с Лю Дье наедине, мастер в курсе и дал добро.       - И вы ему поверили?       Он посмотрел на меня, как на дуру. Действительно, а что они сделают? Живую баррикаду? Господин, значит... Не тот ли это загадочный "он" из её рассказа?       - Она сама пошла.       - А Сяо Ху на это что сказала?       - Первой Сестрицы не было. Она потом пришла. А потом тоже как ты спросила, и ушла.       - Ясно... — Мэри подражала наставнику: её физиономия мрачнела с каждой секундой, вот-вот туча прольётся дождём и молниями. Я выцепила взглядом рыжую голову в дальнем углу. — А ну-ка иди сюда...       - А??? — Филин часто-часто моргал. — Ой, вы когда зашли?       - Бросай книжку, потом дочитаешь. Вы двое сейчас бегом к наставнику. Разделитесь, так шансов найти его больше. Пусть... Я не знаю, найдёт Лю Дье или меня как-то... Он такое умеет?       - Умеет. — Мэри по-прежнему оставалась мрачна как смерть. — Осторожнее, Зануда.       Мы разделились — точно герои какой-нибудь старой сказки. Младший в таких обычно оказывается самым умным и сообразительным, и по сказочным же законам, успех мне не светил. А вот по законам логики… Я даже не Ватсон, но жизнь заставит — и в шляпу охотника за оленями вырядишься, и усики отрастишь. Что ж, исходим из двух точек. Тот человек либо стремился покинуть школу, и в таком случае, мне остаётся рассчитывать на чутьё наставника на незнакомой мне местности, либо он не уходил — зато нуждался в укромном месте, где его не потревожит разумный старшекурсник или бдительный педагог. А по части поиска укромных мест мне не было равных.       Бубнёж и сдавленные всхлипы я услышала довольно скоро. Звук был глухим, словно из склепа или погреба, но я ухватилась за эту тихую ниточку, как собака припадает к старому, почти выветрившемуся следу. Ату их!       - А, ты тут. Тебя наставник зовёт.       В глазах Лю Дье был ужас животного на бойне. Она стояла неподвижно, молча глядя на меня и заведя руки за спину, будто ребёнок хотел утаить игрушку. Человек рядом с ней развернулся ко мне с ленивой грацией медведя. Коренастый, ростом с Ян Вэя. Чёрный и серый — уголь и пепел, ни следа пламени. Даже волосы такие же — перец с солью, короткая, аскетичная стрижка… Нет. Не соль. К его шевелюре примешали снег — наискось, по виску, почти теряясь в седине, шла бесцветная полоска. Начисто лишённый пигмента участок. Будто шрам, оставленный пустотой. Значит, мастер не единственный с такой аномалией?       - Тебя не учили стучать, девочка? Или ты не видишь, что мы заняты? Мешать очень некрасиво.       Низкий, рокочущий голос. Будто лавина в горах, готовая рухнуть тебе на голову.       - Ой, простите, мастер очень-очень просил позвать Лю Дье. Можно мы пойдём? А то он ругаться будет.       Маленькая дурочка. От этого амплуа меня тошнило — книжное дитя, я привыкла блистать в ореоле своих знаний, и не терпела соперников. Но с этим — поди поблещи… Пусть считает меня ребёнком, маленьким, глупым ребёнком, слишком жизнерадостным и наивным, чтобы видеть страх и следы побоев. Это ведь не я, это мой страшный, грозный наставник, падите ниц и трепещите, а я так, глашатай, что с меня, дуры лупоглазой, взять? Гонцов не наказывают.       - Я его предупредил. — Тёмные глаза, как и у многих здесь. И только у этого господина не взгляд — а звериная нора, из которой вот-вот покажется рассерженный хозяин. Страшные глаза. У мастера ледяная пустыня, где нет места ничему живому, а у этого — обитаемая берлога. — Твой наставник в курсе моего визита и дал нам время — явно не для того, чтобы его отнимали всякие приставучие дети.       - Да? — Я склонила голову набок: так же делала покойная ныне фуси. — Ой, надо же… А мне он ничего не сказал, представляете? Наверное, забыл, у него вечно дел невпроворот. Сходите с нами к нему? Мы ненадолго, честное слово!       Он нахмурил густые, чёрные, как два росчерка тушью, брови:       - Врать нехорошо. Что, не учил ваш мастер?       - Вас тоже. Никого вы не предупреждали, господин. А меня ещё манерам учите.       - Кто-то же должен заняться вашим воспитанием. Убирайся. Это не твоё дело.       - Моё. Я староста группы. И я отвечаю за каждого — в том числе, за Лю Дье.       - Староста… — У этого человека был хриплый, надсадный смех. — Что, недобитый щенок сам не справляется?       - Я не знаю, о чём вы говорите, но вы нарушили правила. — Мне позарез хотелось себе значок, как у шерифов, или хотя бы у копов из американских боевиков. Хотя бы бумажку с удостоверением. Символы действуют на людей лучше слов. — Раз вы так ратуете за соблюдение порядков, то обратитесь к наставнику напрямую. Мы с Лю Дье уходим.       Пощёчина была такой силы, что в глазах заплясали звёзды. Они вели свой хаотичный, нелепый танец, пока я поднималась с пола: прыгали через шнуровку чужих ботинок, скакали по плитам, кружились по потолку.       - Уходите, значит?       Я увидела, как он снова замахивается, и успела рефлекторно, так, как учил мастер, закрыть лицо. Удар пришёлся на жёсткий крест из сведённых рук. Кости заныли, и я отшатнулась. Он что, убить меня хочет?!       - Нехорошо отказываться от наставлений старших. — Очередной замах, я отступила на шаг и зажмурилась.       Новой пощёчины так и не последовало. Я медленно открыла один глаз, дальний — вдруг не заметит; или не повредит глазное яблоко.       - Вы хотели со мной поговорить. — Наставник стоял в дверном проёме, облачённый в него, будто старинная картина — в раму. — Я весь внимание.       - Хотел. В глаза твои, мальчишка, бесстыжие посмотреть! Пригрелся у старой вороны под крылышком, так думаешь, что никто не указ?! Документы подделывать можно? Или, думаешь, никто не узнает, каких неучей ты выпускаешь?!       Толстый и грубый палец тыкал в воздух перед Лисовой грудью, будто его обладатель никак не решался коснуться оппонента — и грозил лишь пустоте. Я на всякий случай ретировалась наставнику за спину под его укоризненный взгляд. Документы? Единственный подделанный документ был разрешением моего отца, но у типа в сером вряд ли имелись шансы об этом узнать — а уж тем более, огорчиться данным фактом.       - Я научился этому у вас. Стоит брать пример с лучших в своём деле.       Квадратное, с мощной челюстью лицо перекосило от бешенства. Казалось, на человека в сером деловом костюме — сама обыденность и строгость, — кто-то шутки ради начал наносить грим демона: красная пудра, гротескно глубокие линии морщин, искривлённый рот, глаза мечут молнии... Я очень хорошо знала, каким было лицо моего мастера: отрешённая маска, лишённая выражения, и надменный взгляд светлых глаз — так мог бы смотреть сфинкс, потревоженный наглым смертным.       - Не слишком ли ты любопытен, вороний птенчик?       Пахло озоном. Я была в самом сердце шторма — и мне некуда было бежать и негде спрятаться. Мастер злился. Чуть меньше, чем в тот день, когда вытащил меня из подсобки, едва не ставшей моей могилой, — но достаточно, чтобы обрушиться на этого человека так же, как и на Чэнь Хуаня. Когда меня увечил Барсук, он был в зыбком, но праве мести; сегодняшняя оплеуха была незаслуженной — и, как всякий порядочный владелец, Лис был взбешён. Я очень легко смирилась с принадлежностью этому человеку; так дети принимают правила новой игры. Я — его. Имя наставника, сказанное рядом с моим, было гарантией безопасности. Или отмщения.       - Исключительно в рамках обязанностей. Полагаю, нам стоит перевести диалог в конструктивное русло. Или вы годитесь только пугать детей?       - Конструктивное русло, значит? Отлично! Посмотрим, чего ты стоишь! Во взгляде наставника бесновались молнии: ещё немного, и наши головы расстанутся с телом. Я покаянно потупилась. По коридору неспешно шли два зверя в людском обличье, и я никак не могла отделаться от мысли, что лишь стоит им двоим скрыться за поворотом — произойдёт что-то опасное и неправильное. И слишком интересное, чтобы не попытаться взглянуть на это.       - Всё. — Произнесла Мэри с мрачной уверенностью.       - Что «всё»?       - Тому типу. — Она чиркнула себя по горлу ладонью. — Всё. Готова делать ставки.       - Я согласна быть с тобой в доле, но потом. — Я повернулась к Лю Дье: та свела плечи, ссутулилась и низко-низко опустила голову. — А сейчас мне нужны ответы. Все, до единого. Или ты собираешься молчать, пока меня в гроб загонят?! Моему трупу, знаешь ли, до лампочки будет!       Лю Дье затряслась, как осиновый листик, и медленно, сгибая ноги, начала сползать по стене. Она так и застыла, спрятав лицо в коленях, обхватив себя тощими руками, на которых проступали свежие побои. Подоспевшие Сяо Ху и Филин смотрели на меня с укоризной — будто это я была причиной её увечий.       - Я жду.       - Он твой отец. — Неожиданно подала голос Мэри. — Можешь не отпираться. Что именно подделал Бай Ху?       - О-оценки... — Донеслось сдавленное хлюпанье. — Он п-принимал т-т-теорет-тические эк-кзамены, н-но в-в-вписывал как ст-танд-дартные. С-стрельб-ба, б-бой… П-пап-п-па узнал и…       - А так можно было, что ли?       - С чего бы Бай Ху таким маяться? Ты ж не увечная. То, что пришибленная, не в счёт.       Общественное порицание сменило объект: теперь эти двое пытались испепелить Эрильсон взглядом.       - В счёт. — Над острыми коленками наконец появилась верхняя часть лица Бабочки: два огромных, заплаканных глаза. — Я… н-не могу д-драться. Это… с т-того з-занятия, с дед-душкой…       Наверное, у каждого из нас был особенный взрослый. Кто-то, чьих визитов ждёшь больше всего, кого бежишь встречать со всех ног. Это не вопрос любви, которую пытаются измерить недалёким: «А кого ты больше любишь, маму или папу?» К счастью, дядя Петя научил меня на подобные нелепые дилеммы спрашивать, какое ухо нравится вопрошающему больше, и наслаждаться чужим замешательством. Дурацкий вопрос. Просто родственниками могут быть куча народу, родными — несколько человек, а Другом — пафосно, с большой буквы, — совсем немногие. Моим был дядя. У Лю Дье — дедушка. Патриарх и глава семьи, талантливый потомственный экзорцист, создавший всё заново, когда у него не было ничего, кроме амбиций и семейного имени, строгий наставник… и обожаемый дед для любимой единственной внучки.       Непоправимое случилось два года назад — Лю Дье было почти одиннадцать, жарким летним полднем. У старого патриарха имелась привычка — брать внучку вместе с учеником на занятия. Двое любимчиков, обласканных вниманием и заботой. У Бабочки, ещё не обретшей тогда взрослого имени, не было друзей и защитников лучше, чем дед и названный старший брат. Точно так же всё было в тот злополучный день. Летний зной, тренировка, Лю Дье, сидящая на почётном зрительском месте — маленькой табуретке на заднем дворе, с чашкой сладкого травяного желе. И спарринг, превратившийся в убийство.       Неосторожность — страшное слово. За ним прячется слепая судьба, уронившая скверные кости. Быть орудием в её руках и того страшнее — случайность лишает тебя и воли, и шансов хоть что-то исправить. Лю Дье не поняла толком, что именно произошло: её память была услужливей моей, вымарав начисто миг смерти. Но уже незрячие глаза любимого дедушки, устремлённые к слепящему июльскому солнцу, и его стынущие руки она запомнила. Как и надсадный, животный вой обезумевшего от ужаса и горя мальчишки, мечущегося по песку тренировочной площадки.       Погребальный костёр, взметнувшийся до небес, был жарче, чем полуденный зной. Дальше воспоминания Бабочки были обрывчатыми, как изодранная нить ожерелья. Изнуряющие допросы Трибунала. Постоянная суета с попытками уладить все дела покойного одним махом, практически всегда безуспешными. И отец, со вступлением в наследство отвоевавший себе монополию на власть, гнев и горе. Поместье, когда-то бывшее домом, превратилось в казарму.       Лю Дье не знала, что случилось с её названным братом — отец требовал казни, но решение оставалось за Трибуналом, а о результатах их разбирательств Бабочку никто не уведомил. Она и не спрашивала — боялась, сама не зная, чего: обнаружить, что мальчика пощадили, или узнать, что убийца не пережил любимого наставника надолго, и его голова покатилась по камню помоста. Экзорцисты предпочитали старинные методы — зачем расходовать пули, когда тяжёлый меч прекрасно разделяет голову с телом, не оставляя шансов? Меч хранили в маленьком храме бога войны — чтобы свирепый взгляд божества с красным лицом отпугивал духи убитых.       - Я слышала про этот случай. — Сяо Ху прикрыла глаза, видимо, в знак скорби. — Отец ездил к господину Тье Чжу выразить соболезнования. Не знала, что это история твоей семьи Мне жаль.       - С т-тех п-п-пор я в-вот т-так. З-з-заикаюсь. — Лю Дье виновато улыбнулась сквозь слёзы.       - Почему тебя не отвели к психологу?! Это же… это же база! Необходимость! У тебя травма! Хочешь, я попрошу маму? А, чёрт, вы ж друг друга не поймёте… Я переведу!       - Для тебя — необходимость, Рыжик. А для нас — капризы и блажь.       - Здоровая психика это не роскошь, а базовая потребность!       - Наставник так не считает, Эрильсон.       - Он молодой. — Англичанка пожала плечами. На её лице была какая-то сложная, непередаваемая эмоция, которую я не могла разобрать. Что-то вроде замешательства, глубокой задумчивости и печали. — Сколько ему, сорок?       - Какие растянутые у тебя понятия о молодости…       - Он молодой для них. Неважно, сколько ему лет, но он младше чуть ли не каждого, кто входит в верхушку — и не суть, старейшины это, Совет, Конклав или ещё кто. Им всем по шестьдесят минимум. Чаще — больше. Твоему родителю сколько лет, Мотылёк?       - Ш-ш-шестьд-десят в-восемь…       - А что, в таком возрасте дети ещё получаются? — В глазах Филина был неподдельный ужас.       - Боги мои милостивые, да что вы заладили! Ещё скажите, что тридцать это глубокая старость! Дело вообще не в том, сколько кому лет и кто когда кого родил. Разница мировоззрений — на это смотрите. Старики хороши тем, что они опытные, много знают и видели. Но мир меняется быстрее, чем их мозги — и пока они у власти, наше общество будет жить по их устоям и принципам. А делиться властью никто не любит. Так что любые изменения на плечах бунтарей и революционеров. Вроде вашего обожаемого наставника.       Они что-то ещё препирались, Лю Дье утирала слёзы рукавом, а я думала, прислонившись к стене битой щекой. Сорок. Между нами и впрямь была пропасть в четверть века. Взрослые всегда казались мне единой массой — состоянием далёким и необратимым, чего достигаешь лет в двадцать, и резко начинаешь любить горький шоколад, супы, и кряхтеть на погоду. А ведь между наставником и этим типом такая же разница, как между Лисом и мной. Я ощущала её очень остро — я всегда была ребёнком, умным или не особо, наивным, нелепым, но ребёнком. Неужели кто-то может воспринимать Бай Ху, грозного Старейшину без страха и упрёка, как кого-то вроде меня?       - Наставник пытался с этим что-то сделать? — Я вскинула руки к ключицам, сложила их в «бабочку» [1], легонько хлопнула себя ладонями. Лис научил меня этому к концу каникул, чтобы я сама могла справляться со стрессом и всплывающими воспоминаниями.       - Д-да. — Горькая улыбка. — П-помогало н-на в-время. Н-нем-множко. Н-но не д-до к-конца.       «Конечно, наставник всё же не психотерапевт…»       - И он предложил подделать документы?       - Не совсем. — Подала голос Сяо Ху. — Теоретическая сдача экзаменов возможна, если ты, по мнению наставника либо комиссии, не способен сдать экзамены в силу некоторых обстоятельств, но всё ещё имеешь тенденцию стать полезным специалистом. В случае Лю Дье, например…       - …приманкой.       - Целителем, Эрильсон!       - Ой, да хорош возмущаться. Судя по всему, всей хитрости в бумажках у Бай Ху — указать практический тип экзамена вместо теоретического. Вот тебе и подделка. Кто-то из крючкотворов был в курсе и слил папаше. Возможно, по его же запросу. И хряк [2] прискакал разбираться.       - П-поэтому. В-вы сп-пасли меня, а т-толку… П-п-приеду домой. Он з-зн-нает. И снова…       Она всхлипнула, затряслась, и снова спрятала лицо в ладони.       - Будем надеяться, что домой ты поедешь сиротой.       - В жизни не думала, что с тобой соглашусь.       - Зря надеетесь. — Сяо Ху вздохнула. — Тье Чжу сильный боец. И значимая фигура, он из военизированных подразделений. Начальник. Генералам головы не рубят. И вообще, сомневаюсь, что они будут драться. Придумаете вечно… Лю Дье, пойдём, помогу умыться и чаю заварю. Хочешь? И надо будет что-то сделать с твоими синяками…       Она вышла, обнимая дрожащую Бабочку за плечи. Мы остались втроём, в вязком молчании: невидимый кисель из нехороших, беспокойных мыслей.       - А куда смотрит мама Лю Дье? — Не выдержала я первая. — За вот такое замуж ходить!..       - Да много куда. Вот только не на нашего Мотылька. — Улыбка у Филина была кислая. — Я мамины сессии подслушивал. Мне тоже было непонятно: ну что с этими дурами не так, раз её мужик колотит её, её детей, а она пытается понять, как его не провоцировать, вместо того чтобы развестись, ну или хотя бы предложить муженьку водички Тофаны [3]. Я потом к маме пристал, начал выдвигать теории социального кризиса, говорить о том, что интеллект населения падает… Знаешь, с дивана виднее. А она рассказала, как сварить лягушку.       - Твоя мама француженка?       - Лягушачьи ножки жарят. Я в кафе одном видела, когда в Одессе была. Есть не ела, конечно…       - Да ну вас! Это образно было, гурманы вы голодающие! И вообще, мама никакая не француженка, а психолог. Смотрите, чтобы сварить лягушку, воду надо греть понемногу. Лягушка будет привыкать и привыкать, пока вода не станет кипятком, и несчастное земноводное не станет мясом в бульоне. Кинешь в кипящую воду сразу — выскочит. Понимаете теперь? Этот тип же наверняка не заявился к будущей супруге на порог со словами: «Я обеспечу нашему ребёнку посттравматическое стрессовое расстройство, буду вызывать истерику одним своим появлением, муштровать всех до потери пульса, так что жду тебя в загсе в понедельник». Такие люди стирают границы постепенно, пока тебе не начинает казаться, что это с тобой что-то не так, и границ у тебя не остаётся вовсе. А если в жизни ничего слаще редьки не видел, то и такая семья покажется нормальной. И вообще… От Нобелевских лауреатов не уходят. Видимо, от генералов тоже. Но если этот, — его голос вдруг сорвался на звенящую дрожь, — вдруг собирается учить нас, как бороться с демонами, я лучше примкну к ним!       - Не болтай чепухи. — Мэри лениво прищурилась. — Иди попляши над Мотыльком, романтик наш начитанный. Сам-то демонов только в книжках видел, примыкатель.       - Ты совершенно лишена чувства справедливости!       - Пусть так. — Она смотрела ему вслед, всё ещё щурясь. — Предпочту иметь чувство здравого смысла. О чём грустим, Зануда?       - Я такая же лягушка. Только я знаю, что вокруг меня бурлящая вода, которая скоро превратится в крутой кипяток. Знаю — и остаюсь, чтобы свариться заживо. Лягушки обычно умнее.       - У всех нас есть свой котелок, в котором мы что-то да булькаем. Но знаешь, у некоторых лягушек есть шансы стать саламандрами. Будь саламандрой, Цзинь Лан. И не бойся ни огня, ни жара.       - Как быть тогда с теми, кто превратился в бульон?       Языки погребального костра, взметнувшиеся до неба — будто дорога для отлетевшей души. Дар был милосерден в своей жестокости, практически сразу забирая жизнь у тех, кому оказалось не по зубам быть экзорцистом — быть саламандрой, свернувшейся на раскалённых углях. Будь сильным. Будь достойным. Будь крепким. Или умирай — чтобы однажды, в вечном колесе перерождений, попробовать заново.       - Раньше я бы сказала, что оплакать и забыть. Что толку от слабых? Сейчас, когда вы все привязались к нашему лягушонку… Не знаю, Цзинь Лан. Может, наставник прав, и лягушки для чего-то нужны.       Мы ждали, что мастер заявится к вечеру. Пусть даже не с новостями, но хотя бы с инструкцией — до экзаменов четыре дня, что нам там делать-то? Но Лис не почтил нас своим визитом до отбоя. Не пришёл он и на следующий день, не появился в столовой, ме мелькнул в коридорах. Сяо Ху вернулась из лазарета без новостей — Бай Ху не было и там. Когда пошёл третий день его отсутствия, к нам завалился Ян Вэй. Довольный и с толстой папкой. Зачитав нам правила проведения экзаменов голосом нарочито бодрым и грозным, не преминув заявить, что продувших он лично пустит на корм для монстрятника, он поманил меня и повёл в свободный кабинет. Демонстративно выудив из кармана бумажку, он всё с теми же театральными ужимками развернул её и начал читать казённо-пафосным тоном:       - …И твой наставник искренне интересуется, при каких именно обстоятельствах ты утратила инстинкт самосохранения и здравый смысл, проблески которых столь активно проявляла на протяжении второго семестра. Потому как если вышеупомянутая потеря имела место, твой наставник возьмёт на себя труд вбить их в тебя обратно. Также он питает надежды, что подобных случаев более не случится, поскольку Бай Ху, он же — Старейшина, не может гарантировать твоей безопасности и целостности в случае повторных инцидентов. Ну, эт я с его слов примерно набросал. А от меня, — он посмотрел на моё пунцовое лицо, — умничка! Старому хрену давно надо было наподдать!       - В-вы шутите?       - Ну, я тоже считаю, если хочешь провоцировать людей вроде него, нужно для начала научиться при необходимости отстаивать свою дерзость кулаками, но начало мне нравится. Не терпишь несправедливости, вступаешься за слабых… Молодец. Но не выбешивай людей, которые могут тебя побить, чрезмерно, будь поизворотливее. Уклонись, поддайся, это пока не научишься. И пока рядом нет мастера. Загляни ко мне после экзаменов, я покажу, как удачно подставляться, чтобы не очень больно было. А потом выучим тебя, и будешь сколько угодно, завидев в пути несправедливость, обнажать в защиту меч [4].       - Постараюсь, учитель Ян. Только до этого надо дожить, сохранив руки-ноги целыми, а я всё никак не могу привыкнуть, что меня может избить каждый встречный.       - Придётся, тут уже ничего не поделаешь. Тебя и сожрать будут хотеть, и хорошо, если не каждую неделю, такая жизнь. — Он потрепал меня по волосам. — Я в твоём возрасте чуть ли не каждый день получал. Вся задница была синяя. А ты молодец, считай, образцовый ученик. Всего два выговора за год.       - То есть, избиение не помогало?       - Какой там! Только на четвёртом курсе перебесился наконец. Но ты с меня пример не бери, а то твой наставник нам головы открутит.

***

      - Признай, что мы идиоты, которые пропускали уроки по ориентированию на местности.       - Мы не пропускали уроки по ориентированию.       - Ага, а с тем, что мы идиоты, у тебя сомнений не возникло?       Мы тащились через школьный лес равнобедренным треугольником: я и Мэри шли вровень, образовав его основание, а следом, колеблющейся вершиной, то приближаясь, то отдаляясь, ковылял Филин, жалуясь на растёртую пятку. Его страдания были последним, что меня волновало — экзамен был в самом разгаре, и я вглядывалась в неровную, густую темноту, вслушивалась в её шорохи. Мелкие золотые искры следа рассыпались по траве, графитово-серой в эфирном зрении — гаснущие светляки, проложившие нам дорогу к цели.       Экзамен напоминал что угодно, но не, собственно, экзамен: кабинеты, контроль, список вопросов и отчаянную надежду на удачу и счастливый билет. Охота — в которой я была охотником и добычей одновременно. Пять команд. Пять маячков. У каждого свой, и не дай тебе бог найти и забрать чужой! Дисквалификация будет мгновенной, а хозяевам свистнутого маячка ещё и балл снимут. Трасса с препятствиями на пересечённой местности — ну, это лес, живописные развалины, которые во имя разнообразия локаций никто не пытался снести, и всякий лесной мусор: ветки, брёвна, кусты по грудь.       - Вообще ни разу. — Мэри вскинула голову: глаза у неё горели красным, будто кто-то неудачно сфотографировал её. — Думаю, следующий будет на дереве.       - Голосую за кучу валежника вон там.       - Дерево. Не делаешь поправку на ветер, погрешность в расстоянии и перепад высот.       - Я слышу запах влажной земли, когда концентрируюсь на точке. Валежник. Слишком малые расстояние и перепад, чтобы обращать на них внимание.       - Да я закопаю тебя в том валежнике! Будет тебе незначительный перепад.       - Смотри с дерева не навернись, когда будешь делать поправку на высоту.       - Т-там! — Пискнул Филин и кинулся ничком в кусты.       Мгновение мы ничего не слышали — только ночь и лесные звуки, прислушиваться к которым верный способ свести себя с ума до конца испытания. Шорох. Треск. Топот бегущих ног. И тихий, мелодичный свист, словно поздние птицы перекликаются между собой.       - Чёрт!       Свора нашла добычу.       Хон Мао вылетел на тропинку. Щёки его были иссечены мелкими порезами, в волосах запутались веточки, руки, мельтешащие в темноте белыми мотыльками, оставались пусты и изодраны — ни палки, ни талисмана.       - Спасите!!!       Мэри толкнула меня вбок прежде, чем его пальцы сомкнулись на мне. Я кинулась ещё дальше, зажигая эфир на среднюю мощность, разукрашивая мир золотом. Пятёрка тварей — всполохи среди частокола стволов и ветвей. Их ядра горели огнём, прорезая ночь. Совсем близко — достаточно, чтобы услышать, как колотится моё сердце. Хон Мао вскрикнул и упал на землю, запнувшись об корень. Капсулу в правую руку…       Первая гончая споткнулась, сбитая с ритма вспышкой энергий. Талисман прилетел ей в правую конечность, промазав мимо ядра на ладонь. Слепая морда повернулась в мою сторону — ни глазниц, ни ушей, ни ноздрей, только острый профиль, будто у реактивного самолёта. Выдох, вдох, тут же в сторону, и чуть вниз, в хруст и колотьё. Металлическая оковка шеста выбила ядро из паза, и тяжёлый шарик улетел в темноту. За ним тянулся слабый светящийся след, как за трассирующей пулей. Снова короткий выдох, вдох, смена позиции.       Мэри раздробила паз второй гончей, когда четвёртая влетела в наш круг серебристой тенью. Я застыла, глядя, как Хон Мао умоляюще тянет к нам руки, опрокинутый слепой безмолвной тварью. Луна ложилась на острые грани её тела. Ужас и любопытство — одновременно, гремучей смесью. Что делают гончие с проигравшими в охоте?..       Фью!       Гончая качнула головой, словно большая птица. На одежде Кота проступила светящаяся клякса небесно-голубого цвета. Хон Мао лежал, вжавшись в землю, всё ещё не в силах осознать, что его смертный час так и не настал. С неба сорвалось пятно, темнее и плотнее ночи. Летучая мышь спикировала к нам, на лету превращаясь в одного из преподавателей.       - Добро пожаловать на пересдачу, парень! — Он звякнул чем-то металлическим, и обе уцелевшие гончие подошли к его бедру, будто и впрямь были собаками, а не механизмами. — Без кишок, знаешь ли, не повоюешь.       - М-меня не съедят?..       - Даже не надейся. А вы трое чего встали? Или на вас спустить зверушек?       Зверушки его были нам ни к чему, так что мы поспешно ретировались, стараясь, на всякий случай, дышать пореже. Лучшая часть экзамена — свора. Стая похожих на псов сущностей, контролируемых кем-то из педагогов. В их обманчиво нежных «фьють» мне слышалась знакомая мелодия, но я была туга на ухо в музыкальном аспекте, и потому не могла понять, где же именно слышала их перекличку раньше. Свора реагировала на дыхание. Хочешь спастись — будь добр, потребляй поменьше кислорода. В остальном твари были слепы и глухи. Я подозревала, что свист им добавили специально, из жалости к нам, для лёгкости отслеживания, или же просто не смогли убрать побочный эффект. За нами следили преподаватели — в основном, с воздуха. Но кто-то наверняка был и здесь, в лесу. Глава своры.       Надеюсь, Ворон слишком важная птица, чтобы его в это вовлекать. А то он устроит нам лампочки… Я припустила к валежнику, на всякий случай держа руку на клапане подсумка. Справиться с псами можно двумя способами: выбить им движущее ядро в ажурной грудной клетке, либо парализовать талисманом. Их нам раздали несколько штук — ощутимо меньше, чем сущностей, рыщущих по лесу, и я старалась беречь их. Палка была оружием надёжным и неограниченным, так что приходилось полагаться на неё.       - Дерево.       - Валежник.       Эрильсон зарычала и, подпрыгнув, полезла наверх. Я отправилась копаться в куче мёртвых, холодных и склизких от сырости веток. Я чувствовала пульсацию подсказки где-то неподалёку, и это раздражало и вводило в азарт одновременно. Рядом мешались особенно густые кусты.       - Как вы в этом роетесь? — Опасливо спросил Филин, переминаясь с пятки на носок. — Лес же не весь хвойный. Тут кусты. Там могут быть клещи. А они переносят болезнь Лайма, энцефалиты, боррелиоз…       - Что, всё сразу?       Что-то больно ударило меня по плечу. Я вскинула голову: на одной из веток, разлегшись сытой пантерой, устроилась Мэри.       - Забирай, играйся. Посмотрела бы, как долго ты ищешь в валежнике, но время терять не хочется.       - Всё-таки?..       - Ага. Дерево. Как я и говорила. Но, надо признать, оно было в дупле и в куче сырых листьев, мха, грязи и прочей гадости. Так что могу понять, что именно ты слышала. Давай, что там?       Я провернула крышку жестяной коробки. Всё, как обычно — маленький диск из прозрачного стекла с насечками по сторонам света (крошечная точка на севере, чтобы не приходилось искать мох на деревьях), и листок с заданием.       - Анатомия. Назовите кости черепа и лицевые мышцы.       - Интересно, там есть звуковой модуль? Всё же, за счёт чего эта штука слышит?       - Оно не слышит. Как и гончие. Это одноразовый амулет с заклинанием для активации. Просто вместо непосредственно наговора, который что-то да значит, здесь всякая чушь. Зануда, фас!       Я запустила в неё коробочкой. Уложила стекляшку на колени, так и сидя на влажной траве. Начнём с костей… Я по привычке потянулась к собственной голове.       - Нет пары у затылочной, лобной, клиновидной и решётчатой. Есть пара у височной и теменной… — Пальцы скользнули чуть выше, смещаясь с висков. — Теперь к нервам… Он нюхал, зрел и глазом двигал… [5]       Со стороны это выглядело странно: трое подростков, взявшись за руки, хором скандировали медицинские термины, чтобы балл за открытие подсказки засчитался каждому. На подъязычном наш позор подошёл к концу — что-то внутри стекла вспыхнуло, заискрило, и золотой свет заструился из насечки на северо-восток, прорезая ночь сияющим лезвием. Стекляшка, ныне бесполезная, перекочевала в один из бездонных карманов Филиновой куртки. Мы двинулись дальше, раз за разом оглядываясь — не мчится ли за спиной свора.       - Вот ведь гадство. — В голосе Мэри была уже скорее тоска, чем злость. — Опять вилка!       - Ты не можешь, как тогда?..       - Если бы могла, я б тут не торчала. Равносильные варианты. Интенсивность потока частиц одинаковая. Придётся разделяться.       - Мне не нравится во-о-от эта. — Филин указал на левую, уходящую выше по склону. — Какая-то она… воодушевлённая. Как шоссе, на котором обычно много машин. И на котором сейчас ничего нет, но вот-вот поедет тяжеленный грузовик.       - А мне наоборот она симпатична. С ней спокойнее как-то.       - Поддержу Рыжика, я за правую. Вилка в любом случае не будет длинной, метров триста максимум. Интенсивность поменяется, и будет видно. А там вернёмся и выясним, у кого какие результаты.       - Триста?!       - Ну, четыреста.       - И ты называешь это немного?! У меня ноги уже в мясо с такими дистанциями!       - На ручках тебя понести или волоком потащить, принцесса?       - Я схожу посмотрю левый вариант, пока вы препираетесь. На этом же месте встретимся.       Не думаю, что они слышали, как я уходила — Филина весьма заинтересовал вариант проделать остаток пути на ручках у Мэри, и теперь он уточнял, действительно ли она так полна любви к ближнему своему. Эрильсон предлагала снять кроссовки и пойти дальше босиком, он же аргументировал, что не похож на хоббита… На этом я перестала их слышать, полностью сосредоточившись на линии. И впрямь — безлюдное шоссе, по которому вот-вот что-то двинется. Мерцание становилось ярче и одновременно замедлялось, превращая собственный ритм из дождливой капели в шум волн.       Я прекрасно понимала, что эта нить не приведёт меня к цели. Это стало очевидно метрах эдак на ста — пульсация резко оборвалась, стала слабой и прерывистой. У меня не было ни одной разумной причины идти дальше, продираясь через ветви. Флейта пела где-то в чаще — и я наконец смогла распознать, на что же похожи голоса гончих. Его флейта — из сна и наяву. Её же музыка плакала в моих ушах, когда Шэли медленно убивал меня.       Оно напало сзади — почти бесшумно, без предупреждающего свиста. Времени на задержку дыхания у меня не было, поэтому кончик шеста взмыл в воздух, подражая их перекличке. Фить! Гончая заплясала вокруг, метя мне в ноги. Секущий удар раздробил ей глотку, заливая всё вокруг лазурным сиянием — будто шляпки глубоководных медуз. Она извернулась, подпрыгнула, силясь достать до горла… Копейный. Паз в ажурной грудной клетке сместился и ядро вышло из своего ложа. Гончая рухнула, рассыпавшись лоскутками резной бумаги. Я присела, стараясь дышать пореже и не задевать голубую жидкость.       Метки. Вроде той, что расцвела на животе Хон Мао. У гончих в горле был резервуар со сжиженной энергией, которая должна была обозначать ранения. Критические — дисквалификация. Без кишок действительно не повоюешь. Руки-ноги — чаще всего, минус балл, если тебе прилетело не в область артерии. Лазурь понемногу начала таять — вне источника она жила не дольше, чем эскимо на июльском солнцепёке. Дальше, по иссякающей нити, отмечая движение редкими вдохами. Мне нужно его увидеть. Я не знала, зачем, и что буду делать дальше, но что-то, вопреки всяким смыслу и логике, гнало меня на тихое пение флейты — будто и я была гончей, лишённой и воли, и разума.       Здесь лес чуть расступился, образовав залитую луной полянку — сцена в свете софитов, и обрыв вместо оркестровой ямы. Наставник стоял ко мне вполоборота, и даже не повернулся посмотреть, кто только что обратил двух гончих в лоскуты.       - Чего ты стоишь? Нападай.       Я застыла, так и не решаясь выйти на поляну — жалась к деревьям, служившим мне кулисами. Рядом с ним же никого нет, я только что уничтожила единственных чудовищ в поле зрения. Да и… Они не слышат. Их приказы — флейта, а она безмолвна в его руках. Неужели…       - Я? Н-на вас?!       - Конечно. Ты нашла призывателя, а нейтрализация источника может считаться уничтожением сущности. — Он вышел на середину полянки, картинно чуть развёл руки, будто приглашая. — Попробуй меня обезвредить. Можешь, — он провертел инструмент в пальцах, — отобрать флейту. Только смотри, не сломай.       Робкий поклон. Он ведь безоружен, а у меня палка, я ж и покалечить могу. Внимательный, выжидающий взгляд жёгся похлеще паяльника на экзамене Ян Вэя. Вдох, выдох. Простите меня, мастер, заранее. Копейный. В плечо.       Я вскрикнула, согнувшись от боли и едва не разжав пальцы. Там, где только что было плечо, — ткань лёгкой куртки, мышцы, сустав, — возникла кисть, очень сильная и жилистая. На мгновение мы замерли, а затем шест в моих руках стал покорен исключительно его воле. Захват, нажатие, момент рычага, и вот уже в моё плечо врезается металлический наконечник.       - Это всё? — В голосе наставника звучало скучающее разочарование.       Нырнуть под палку. Перехват. Поворот. Руки у него длинные, так что срежем дистанцию, там, где преимущество будет играть против него. Шест загудел — я плюнула на расстояние, оно всё равно без толку, и ушла в ближний контакт. Если держать палку за середину, вращая её… В колено. Ушёл. Кажется, он владеет этой ногой чуть хуже, чем обычно, я едва не попала. Угрызения совести настигнуть меня не успели — тычок под рёбра, затем в локоть, обозначить касание по хребту, и спустя мгновение в нос бьёт острый запах смятой, истоптанной травы, истекающей соком. Палка укатилась в сумрак, блеснув на прощание оковкой. Флейта не только цель. Она ещё и оружие.       Не вставая, я извернулась и подсекла ему ногу. Вскочить, почти прилипнуть, пока сгибается. Тёплая кожа, движение мышц и сухожилий под ней. Тихое посвистывание флейты, выделывающей в воздухе очередной кульбит. Мельтешение серебристых колец, будто ночные мотыльки вьются вокруг лампы. Пусть поддаётся. Я знаю, что он может убить меня на месте, за одно движение — но, если это игра, почему бы не принять её правила и ему?       Рука к руке. Часто-часто стучала кровь в висках. Я вилась ужом с левой стороны — если он действительно хуже владеет этой ногой, сейчас он хотя бы чуточку уступает в манёвренности, а это шанс заполучить флейту. Снова подсечка, крюком, сравнять с собой, лишить преимущества, вынудить оказаться на одном уровне со мной. Запястье, уйти назад, пока не восстановил равновесие, он подаётся вперёд, и рука идёт по дуге, выворачиваясь из сустава… Гладкий бамбук, холодный и глянцевый. Текстура колец, отверстий и металла. Мгновение, мои пальцы коснулись руки наставника, и он выпустил флейту, чуть поколебавшись. Неужели я…       Его кисть сомкнулась у меня на лодыжке.       Никогда не думала, что можно настолько легко выходить из низкой стойки с таким весом. Впрочем, у меня не было времени думать — я успела лишь вскрикнуть, когда мастер утащил меня, как коршун — цыплёнка, и миг спустя выпрямился во весь рост. Я болталась в его руке, точно ветчина в прилавке на Привозе, безвредная и совершенно беспомощная. Флейта по-прежнему была в моих пальцах.       - Итак, меня ты, будем считать, обезвредила. Гипотетически. — Гончие собирались вокруг нас в кольцо, сухо шурша по траве бумажными лапами. — И что дальше? Сущности вдруг исчезли с моим поражением? Ты внезапно научилась работать с таким количеством противников одновременно, а я не в курсе о твоих скрытых талантах? И учитывая каждый из этих факторов, что же сподвигло тебя клюнуть на мою очевидную уловку, рискнуть, и вступить в бой с превосходящим по силе противником?       - Я по вам соскучилась, мастер.       Он долго молчал, и в моих ушах были лишь шум приливавшей к голове крови, и перекличка гончих — тихий, мелодичный свист. Вот и всё. Доигралась. Сейчас Лис бросит меня прямо в центр своры, и на пересдачу я пойду как тот светлячок — живой и светится. Как вообще происходит пересдача?..       Наставник разжал пальцы, и я плюхнулась на траву. Превращать меня в неоновую концертную палочку никто не спешил.       - Флейту. — Я покорно вложила её в протянутую руку. Короткая резкая трель, и гончие умчались, скрывшись среди деревьев. — Нейтрализация источника сущностей имеет смысл в том случае, если ты способна справиться с потерявшей контроль группой и минимизировать последствия. Призыватель — руль, а не ключ зажигания.       Раздался треск статических разрядов: это подала голос рация.       - Что там у вас, Бай Ху?       - Начисли команде номер четыре два… Впрочем, нет, три балла. И вычти из общего счётчика пятнадцать минут.       - С чего бы такая щедрость? — Я прекрасно понимала веселье человека по ту сторону — коэффициент превратит тройку в единицу на финальном подсчёте. Меньше, чем за любое из заданий!       - За умение придумывать оправдания.       Лис тяжело опустился на землю рядом со мной, вытянув левую ногу, и подтянул к себе рюкзак.       - Держи. — Маленькая стальная чашка опустилась мне в руки. Луна плавала в её содержимом, будто серебряная монетка, брошенная в колодец. — Обычно я беру её для коллег, но раз уж никто не соизволил прийти к моей позиции… Только осторожнее, это старый шу [6], он может быть… немного специфичным, пока не распробуешь.       Специфичным! Да я б и болотную жижу выпила, на почве облегчения — меня не оставили торчать тут половину лета.       - С-спасибо большое.       - Как ваш прогресс? — Он смотрел в чащу, где скрылись гончие, и, подозреваю, видел гораздо больше моего.       - Такое. Ругаемся постоянно. Но ещё один-два промежуточных и выйдем на финальный маячок. Наверное, это неплохо?       - Команда Сяо Ху уже завершила испытание. — Он с явным удовольствием наблюдал, как меня перекосило от удивления. — Так что я бы на вашем месте повременил с руганью до финиша. Зачем меня искала?       - Сама толком не знаю. Наверное, и правда соскучилась. — Я отпила из чашки, задавив глотком гаденькое, но искреннее «волновалась». Вкус у чая был густым и плотным, словно масляный крем, и отдавал сухофруктами и тёмным шоколадом — отец иногда такой приносил, в шуршащей тонкой фольге, с нежным ароматом какао и горьким вкусом разочарования. — У вас что-то с ногой, мастер?..       - Пустяк. Последствия конструктивного диалога. Заживёт через неделю, — Лис осёкся, видимо, заметив моё перепуганное лицо, — не строй такие большие глаза, девочка, это всего лишь перелом. Более того, почти заживший.       - Простите, пожалуйста, это из-за…       - Не из-за тебя. Наш разговор в любом случае зашёл бы в это русло, вне зависимости от твоего участия. Но, по крайней мере, — в его голосе прорезались нотки самодовольства, — с арены уносили не меня.       Мальчишки. Неважно, сколько им — сорок, семьдесят, они остаются мальчишками, хвастают, кому начистили физиономию и гордо пушат павлиньи перья, когда выходят победителями.       - И что теперь будет с Лю Дье?       Я спрашивала одновременно у него и у чужих звёзд. В городах небо слепо — огни делают его мутно-лиловым, и звёзды становятся близоруки, малы и ничтожны в этой завесе искусственного света. Здесь же у меня начинала понемногу кружиться голова. Над моей макушкой разверзлась бездна — бархатисто-чёрная, величественная и пугающая, в ледяном крошеве звёзд. У таких небес нельзя вымолить ни милосердие, ни гнев, лишь равнодушный взгляд — и то изредка.       - Я запустил процесс подбора индивидуального педагога с обязанностями опекуна до её совершеннолетия. Технически, это лишение родительских прав. Хватит с этой школы мёртвых детей.       - Господин Тье Чжу так относится к ней не первый день, и вряд ли особо это скрывал. И все, кроме вас, мастер, молчали.       - Они молчали бы и дальше. — В его голосе, спокойном и властном, на мгновение прорезалась надтреснутая нота: так в моей чашке, посреди орехов, сухофруктов и сладости нет-нет, но возникал землистый оттенок. — И ограничивайся всё побоями, я тоже предпочёл невмешательство. Но Тье Чжу однажды практически убил Лю Дье — оставил в наказание привязанной на солнцепёке, и дошло до клинической смерти. Тогда это дело замяли, списали на несчастный случай и неосторожность. Ожидать, пока он оправится и закончит начатое, случайно или намеренно, не в моих интересах. Я отвечаю за каждого из вас — пусть и не увижу развязки.       - Мастер, но почему? Вы разве?..       - Уеду раньше, чем размышления комиссии приведут к видимому финалу. Ты думала, я буду с вами до выпускного? Мой контракт всего на год, девочка. — Он сощурился, глядя на меня. — Только не говори, что тебя расстраивает этот факт.       Ответом Лису служило утвердительное хлюпанье. Он хмыкнул, вновь наполнил мою чашку чаем из термоса.       - Я позабочусь, чтобы у вас был хороший преподаватель. Ян Вэй или, если он не согласится из-за нагрузки, кто-то, кому я доверяю и считаю компетентным. Так что не расстраивайся, на произвол судьбы вашу группу не бросят.       В его глазах тоже властвовал ледяной свет, как у луны и звёзд. Мы не люди — по праву способностей, по воле небес, по силе ответственности. Ни с кем я не ощущала это настолько остро — сколько не корчила рожи своему отражению, украдкой наблюдала за Мэри, за Ян Вэем и другими учителями, вспоминала Даньку. Люди как люди. Человеческие и человечные, со своими недостатками и достоинствами. С редкими проблесками чего-то потустороннего, иногда проступающего во взгляде. Но Лиса, вопреки обыденности наших встреч, я никак не могла ощутить человеком. Его и Ворона — оба они, учитель и ученик, были лишь вместилищем для могучей силы, такой же древней и бесстрастной, как звёзды над моей головой. Она звучала в движениях моего мастера, пела в его венах, пронизывала его всего, — и неважно, наливал ли он чай, брал на излёт алебарду, или лишал головы птицу-фуси, покусившуюся на мою аппетитную голень.       Я по-прежнему боялась его. Обожала и боготворила не меньше. Страх и восхищение — в равных долях. Должно быть, язычники так выбирали себе богов. Ужас перед существом, несоразмеримо сильнее и больше тебя — и взращённая из этого ужаса любовь. Как можно не бояться, когда твой бог способен превратить море в крутой кипяток, издробить флот на куски, словно гадательную кость, или превратить небеса в белое от молний полотно? И как можно не любить эту силу, не восхищаться ею, не жертвовать ей лучшее, что только имеешь, возлагая на алтарь, чтобы пламя донесло сущность твоего подношения?       В прежней жизни я часто задирала нос — меня миновало фанатство. Кумиры мои чаще всего были мертвы или выдуманы кем-то, опять же, далёким и мёртвым, так что между нами была безопасная дистанция. Столкнувшись же с кем-то настолько сильнее и талантливее меня вот так, нос к носу, я пала, как стены Трои — и теперь навёрстывала священный трепет перед чужой личностью. Где-то во тьме времён довольно кивали греки, скандинавы, шумеры, римляне, и бог весть кто ещё. Должно быть, все они любили своих божеств, чтобы не сойти с ума.       - Я к вам привыкла. Не могу представить, что нас будет учить кто-то другой. С вами здорово… Вы точно не сможете остаться?       Он тихо хмыкнул:       - Мало того, что ты мазохистка, девочка, так ещё и совершенно без зачатков совести. У меня это третья работа.       - Т-третья?! А… Вы вообще спите?       - Иногда случается. Здорово, значит… Ещё скажи, что уезжать не хочешь.       - Хочу. Я соскучилась по своим. А за лето, думаю, соскучусь по друзьям и школе. Как бы там ни было, я выбрала остаться — значит, нужно искать положительные стороны в окружающей действительности.              Даже если одна из положительных сторон собирается слинять в бессрочный отпуск. От мысли об этом становилось тоскливо и тошно. Нельзя быть эгоисткой. Но очень хочется…       - Ты ведь в курсе, что я могу оформить тебе перевод в местную школу? Скорее всего, тебе даже не придётся заново учиться на первом курсе. Разумеется, если удачно сдашь экзамен.       - Не нужно. Пожалуйста, мастер. Прошу, оставьте меня здесь.       Лис помолчал немного. Со стороны могло показаться, что он всецело занят чаем, чтобы промочить горло после долгой беседы, но я чувствовала на себе этот цепкий, пристальный взгляд, слышала озон — и ждала грозу, которая последует за ним.       - Ты не первый ученик с подделанными документами. Единственный, кого угораздило попасть в неприятности, конечно, но личных дел, подобных твоему, достаточно много. Было бы проще отправить вас всех по домам и признать «Золотой Век» провальным проектом. Вместо обучения по обмену вы все оказались подношением для чудовища, но чудовищу, знаешь ли, совершенно без надобности напуганные маленькие дети, тем более, в таком количестве. Зачем тебе оставаться, девочка?       Я ждала, что он спросит. Учиться дома было бы и вправду легче — понятные карьерные перспективы, родной язык, родителям, опять же, проще — отец как раз обмолвился, что учись я в местной школе, могла бы ездить на каникулы домой, города пересекать дешевле и быстрее, чем несколько стран и часовых поясов. Аргументов «против» было много. И только один — «за». Сердце колотилось, будто рядом, безмолвная и невидимая, рыскала гончая — одно неверное движение, промах, и уже моё горло окрасится в лазурь.       - Потому что я — герой. В практически том смысле, который вкладывали в это слово древние греки. Это не плащ и не подвиги, но обречённость — на эту силу, на это место, на эту судьбу и на вас. Всё, что я считала жизнью, оказалось, по итогу, первым актом путешествия. Просто отправной точкой. — Я вскочила. Тело требовало движения, сорваться в прыжок ли, в бег, кровь пела и стучала в моих висках, и сидеть на земле было невыносимо. Ходить легче. Так будет незаметно, как прерывисто и часто я дышу. — Меня вело сюда — потому что всё, что я считала проявлением своей воли, оказалось лишь ступенями на пути в точку здесь и сейчас. И поэтому я не хочу сопротивляться. Если попадаешь в отбойное течение, то чтобы выжить, нужно ему поддаться.       Я остановилась, переводя дух. Я и впрямь чувствовала себя перед чудовищем — пусть и не жертвой на алтаре. Главное, не сорваться с обрыва. Катиться вниз не смертельно, но уж слишком нелепо.       - Если ты не в силах влиять на собственную судьбу и противиться ей, то почему бы мне и впрямь не вернуть тебя домой?       Вот и всё. Горло, лазурь, депортация. И ни единого шанса исправить промашку. Я хотела возразить — и захлебнулась, так много их было, возражений, просьб и мольбы. Вышло только уставиться на него в немом отчаянии. Наставник фыркнул:       - Я не собираюсь тебя переводить, не бойся. Мне было любопытно, как далеко ты простроила линию аргументации.       Ночь — прекрасное время. Никому не видно, какие пунцовые у тебя уши.       - Мне нравится здесь, мастер. У меня есть друзья, я привыкла. Оказаться в другой школе означает привыкать к их системе, программе, к новым людям. Честно говоря, не уверена, что меня хватит на такое ещё раз.       - Дальше будет сложнее. И ты не сможешь вернуться, если передумаешь на середине. Если тебе так нравится пафос, ты в точке невозврата. Либо остаться здесь, либо никогда не вернуться.       - Я хочу остаться, мастер. Если это и будет ошибкой, то только мне за неё отвечать.       - Всё-таки, как в твоей голове уживаются неизбежность фатума и существование собственной воли и ответственности за неё?       - Не знаю, мастер. Может, так просто легче жить. Но я привыкла, что в каждом мифе протагонист действует, исходя из своих воли и побуждений, а всё это потом оказывается лишь частью, как вы выразились, неизбежного фатума.       - Какие любопытные слова ты используешь. — Я слабо видела его лицо, луна скрылась за тучами, но голос у наставника был по-доброму насмешливым.       - Не нужно было ставить Кэмпбелла [7] и прочих там, где я до них дотянусь. Я натаскала книг с той полки, ничего не поняла, и папе с друзьями пришлось объяснять мне структуру путешествия героя и много чего ещё, потому что я не отставала. С Древней Грецией то же самое. У меня всегда было больше книг, чем друзей, так что я с детства не питала иллюзии, что тезаурус это какой-нибудь динозавр. Поэтому все мои мысли у кого-нибудь взяты. Я просто сорока, которой везёт на хорошие блестяшки.       - Чтобы выбрать хорошую блестяшку, у сороки должно быть в голове немного собственного серого вещества. Одним везением не обойтись.       - Мастер, вы все постоянно говорите про «Золотой Век», его успехи и неудачи, но что это, по итогу, такое? Столько деталей и тонкостей на простую программу обмена…       Ответом мне была тишина. Лис замер, глядя в свою чашку, будто искал в ней ответы — в недопитом чае, в отражённых в нём луне и звёздах. Я хотела было извиниться за бестактность и тихонько удрать в лес, чтобы там предаваться угрызениям совести, когда он наконец ответил:       - Видишь ли, наше общество в целом имеет значительные отличия от привычных тебе академических структур. Когда программу обмена запускают в университете или школе, вопрос стоит исключительно о форме, качестве знаний и возможности их применения. Но преврати физику в религию, сделай математику языком тайного знания, а историю — формой культа, и обмен достижениями в каждой из этих областей станет куда сложнее. Работа всякого экзорциста основана не только на знании, что окружающее его — реально; мы трактуем эту реальность, исходя из нашего восприятия, которая состоит из куда большего количества компонентов, чем любая наука: история, религия, традиции. Даже на идею посмертия, — хотя казалось бы, что может быть более объединяющим опытом, чем смерть, — у нас по-прежнему разные взгляды.       - То есть, какая-нибудь Вальхалла стоит где-то по соседству с апостолом Петром? И всё это есть и где-то находится?       - Как опыт, который переживает душа в первые моменты посмертного существования — разумеется. Но вечной жизни в аду, раю, или последней битвы в день Рагнарёка не дождёшься. Цикл перерождений работает вне зависимости от того, в какое посмертие ты веришь. Что до отражения этого факта… Думаю, ты понимаешь, что религия — продукт социальный. Это была идея моего предшественника, Бао Юй Ши. — В голосе Лиса, как и в остывшем чае, звучала горечь. — Он же был моим наставником, когда я стал старше и выбрал специализацию. Он исходил из мысли, родственной концепции Юнга — старый мир рушился, границы стирались, и мастер предположил, что эта тенденция затронет коллективное бессознательное, смешав мифологические и архетипические структуры в нём. И если ничего не предпринять, мы окажемся безоружны перед лицом прогресса. Поэтому решил опередить время. Миграции и раньше приводили к тому, что люди приносили в другие страны не только свою культуру, но и своих призраков и чудовищ. Золотой Век, Тан, где рядом с даосским храмом могли стоять ваши церкви, храмы зороастрийцев и мечети… Сейчас путешествие — вопрос нескольких часов и пары билетов.       Я была результатом такого смешения. Палитрой, из которой нельзя было взять ни единого чистого оттенка. Всегда — помесь, всегда с кусочком чего-то инородного, всегда — где-то там, на краю памяти, — чужак. Лис вряд ли мог это понять, но мне и впрямь лучше было остаться здесь. Я всегда буду, пусть и немного, чужеродным фрагментом. Ничего не поменяется. Только язык и общажная комната.       - Мы изолированы от реальности. Как результат — меняемся медленнее. Бао Юй Ши боялся, что мы встретим изменения, к которым не будем готовы, и это постигнет не только нашу школу, но весь мир. Всюду, куда долетят самолёты и дойдут поезда, где могут пристать корабли… Любая стоячая вода превращается в болото, а в болоте не водится ничего крупнее лягушек. Он предложил обмен опытом. Прививку чужеродной структурой, чтобы выстоять в век перемен.       - Всё, что вы говорите, мастер, кажется логичным. Я не понимаю, почему он не удался. Простите.       - Ты много читаешь, но слишком мало живёшь на этом свете, девочка. Поищи, для разнообразия, как люди представляли себе день сегодняшний тридцать-сорок лет назад, и сравни. Будущее наступило, но нельзя предсказать будущее для всего мира. А вопрос обмена опытом для работы с особенностями глобализации решается в частном порядке как дополнительное образование. Исключительно добровольно. Лично мне эти жертвоприношения первенцев и бастардов порядком надоели.       Моё присутствие здесь начало казаться издёвкой. Чёрт, а я ведь думала, что издеваются исключительно надо мной, подсунув меня Старейшине. Сначала — подмена. Наверное, это как ждать кольцо с бриллиантом, чтобы обнаружить стекляшку? А теперь, после того как мастер рассказал чаяния своего учителя… Плевок на могильную плиту — пусть в ней и нет тела. Вот я кто. Значит, не просто предшественник, но наставник. Понятно теперь, у кого Лис позаимствовал алебарду. Я не знала этого человека, но в словах Лиса всё ещё теплилось пламя, с которым Бао Юй Ши отстаивал свою идею. Есть в романтиках, пытающихся изменить мир, что-то трагичное: будто они обречены, как и я, только мой удел — Дар, а их — поражение. И, вопреки всему…       - А… Меня точно можно оставить? Если проект закрыт и всё такое…       - Кто, по-твоему, мне возразит? — В его голос вернулась сталь. — Проект сменил форму, только и всего. Никто тебя насильно не выгонит.       - Спасибо. А, когда вы уедете, вы ведь будете заезжать в школу?       - Нечасто. У меня много работы по стране и за её пределами, но в целом, да, застать меня будет можно.       - Я ведь смогу иногда к вам заходить? Пожалуйста.       Всё. Никакая ночь не скроет, что щёки у меня горят алым цветом. Можно вместо маяка использовать, на весь лес видно. Лис на мгновение замер, будто оценивал наглость моей просьбы, а затем… рассмеялся. И смех его в кои-то веки был искренним и тёплым:       - Разумеется.       Он встал, стараясь не опираться на больную ногу, помог подняться мне. Посмотрел на меня, чуть сощурившись. Морщинки, залегшие в уголках глаз и у губ — он чуть улыбнулся, — делали его лицо, вопреки бледному лунному свету, очень живым и человечным.       - Тебе лучше поторопиться, иначе экзамен закончится без твоего участия. — Его рука легла мне на плечо. Казалось, он пытается рассмотреть в неверном сиянии луны, кто же пьёт его чай, напрашивается на визиты, и не та ли это часом напуганная девочка, которую подбросили ему в библиотеке, словно котёнка. — Не разочаруй меня.       - Обещаю.       - Где можно было столько шататься? — Шипела мне в спину Эрильсон. Мы продирались сквозь кусты, и ветки трещали. — Что ты там вообще делала?!       - С наставником чай пила.

***

      Вечер медлил вступать в свои права, и янтарь заката красил комнату в мёд и абрикос. Комнаты были пусты, кровати сиротливо обнажили матрасы, прикроватные тумбочки стали девственно чисты и одинаковы. Вот и всё. Через час отъезд. А там самолёт и…       - Мне собираться, Зануда. Что ты там делаешь с этой штукой, пытаешься запомнить устройство поместья? Или хочешь оставить нашим наследникам достойный компромат? — Мэри застыла. — Ты… рисуешь?       - Я всего десять минут и верну! Честно-честно! Мне совсем немножко осталось закончить!..       Она подошла, молча цапнула мой блокнот. Вернула через пару секунд с крайне сложным выражением на породистой физиономии.       - Это… наставник?!       - Угу. Сама знаешь, он сказал, что уедет, и… Мне всегда хотелось написать его портрет, а без модели нужны наброски, с разных ракурсов. Вот я и…       - Чего сразу не сказала? Возьми, что тебе нравится. Дарю. А там хоть портреты пиши, хоть вырезками занимайся, хоть в рамочку с сердечками вставляй, мне-то что. Только весь альбом не бери, а то бабушка задастся вопросом, кому это так Бай Ху в душу запал.       - Возьму те, где тебя нет. — Я вытащила карточку: кажется, всё тот же розовый сад, крупный план, лицо в три четверти. Прекрасный ракурс. Лис не видел фотографа, и лицо его здесь было удивительно похоже на лицо античной статуи, задумчивое и печальное.       - Пра-а-авильно. — Она расплылась в довольной улыбке Чеширского кота. — Ведь у тебя будет весь следующий год, чтобы благодарить меня за щедрость! И чтобы тренироваться, разумеется. Никаких чаепитий, отговорок и стёртых ног, и на втором курсе мы возьмём первое место!       Звонок издал предупредительную трель — полчаса до выхода на автобусные площадки. Я вернула Эрильсон альбом, уложила фотографию между чистыми листами блокнота. Вот и всё. После стольких месяцев суеты, сомнений, опасностей, стольких синяков и шишек…       После всего этого я наконец возвращалась домой.