Diminuendo

Его ботинки врываются в сухую землю, и каскад камушков тут же осыпается вниз по склону холма. Замедлив шаг, Баки останавливается под большой юккой [1]. Прищурившись, он взглядом находит Стива – тот уже убежал далеко вперед, и утренний свет окружает его силуэт сияющим ореолом. Баки уже почти тридцать лет, а он все еще пытается догнать его. Вытирая пот с лица нижним краем футболки, Баки восстанавливает сбившееся дыхание. – Ты в порядке? – кричит ему Стив. Баки молча оттопыривает вверх большой палец, но Стив все равно спускается к нему и треплет по плечу. – Что-то не так? В боку закололо? Мотая головой, Баки делает большой глоток из своей бутылки. Стив хмурится, и Баки указывает вниз, в долину, и поясняет: – Слишком жарко, нам лучше начать спускаться. У обоих на головах бейсболки, но Баки не из тех идиотов, которые станут недооценивать калифорнийское солнце. – Лады, но сначала… – Стив приобнимает его за плечо и достает из кармана свой телефон, а потом вопросительно смотрит на Баки. Тот согласно кивает, заправляя выбившиеся пряди волос за ухо. Выравнивая кадр так, чтобы на заднем плане виднелся знак «Голливуд», Стив делает их общее селфи. Баки частый гость в инстаграме Стива. Своего аккаунта у него нет, и он всегда прячется, когда парень из пиар-отдела, отвечающий за представление труппы в социальных сетях, появляется в студии со своей зеркалкой. Стив снимает Баки так, чтобы он получился на фото хорошо. А вот парень из пиара даже не пытается. Он вечно умудряется поймать его в самый неловкий момент: в конце репетиции, когда Баки уже весь потный и красный, как рак, или когда ему, не дай бог, вздумалось надеть идиотские неоновые гетры, которые сестра подарила ему на день рождения. – Уже один лайк, – замечает Стив, показывая Баки стильно обработанное черно-белое фото, на котором они оба улыбаются в камеру. – Ну-ка, дай глянуть, – Баки вырывает у Стива телефон и запускает приложение камеры. – Эй! – протестует Стив, когда Баки начинает щелкать снимки один за другим. – Ну перестань! Стив тянется за телефоном, но Баки тут же ловко отпрыгивает в сторону. Одним движением пальца он выкладывает в инстаграм фото, на котором Стив смеется, пытаясь прикрыть лицо рукой. Разумеется, он все равно выглядит великолепно; это же Стив. Но неплохо бы его подписчикам знать, что он обычный человек, такой же, как они. Баки бросает телефон, и Стив ловит его, всем своим видом выражая такое глубокое молчаливое осуждение, что это смешит Баки еще больше. – Что? Уже два лайка! – говорит он, и Стив смотрит на экран, приподняв брови. – Я мог бы помочь тебе завести собственный аккаунт. – Нет уж, спасибо, – усмехается Баки. – Я не настолько жажду внимания. Стив скрещивает руки на груди, пытаясь казаться сердитым, но не может сдержать хитрой улыбки. Они всю жизнь друг над другом подтрунивают, сколько он себя помнит. – Ты меня сейчас выпендрежником назвал, Бак? – А это что, какая-то новость для тебя? – ухмыляется Баки. – Ну ты и жопа, – говорит Стив, закатывая глаза. – Спасибо, я очень горжусь своей филейной частью, – Баки демонстративно хлопает себя по заднице, и Стив качает головой, улыбаясь. Вместе они спускаются вниз по склону холма. Они не бегут. Это было вбито в их головы самого детства, когда преподаватели стращали их изображениями порванных связок. Танцоры не бегают, потому что бег травмирует колени. Баки выворачивает с парковки и везет их в город. В конце сентября в Лос-Анджелесе уже чувствуется приближение сезона дождей – скоро придут ливни, они омоют голливудские холмы, и смог над городом ангелов наконец-то рассеется. Он мельком смотрит на Стива. Его лицо закрывают зеркальные очки-авиаторы, но Баки точно может сказать, что его глаза закрыты – по тому, как его голова откинута назад и рука свешивается из машины наружу. Кабриолет – одна из самых дорогих покупок, когда-либо совершенных Баки. Но нельзя просто жить в Лос-Анджелесе, не имея кабриолета. Баки придется выплачивать кредит за него еще много лет, и вряд ли в ближайшее время он сможет позволить себе переехать из крошечной квартиры в Мид-Сити [2] в более приличное место, но ему трудно заставить себя пожалеть о покупке. Особенно глядя на то, как ветер треплет золотые волосы Стива. – Чего уставился? – спрашивает Стив и приподнимает очки, лениво приоткрыв один глаз и изогнув губы в дразнящей улыбке. – Кто-то опять забыл про крем от загара, – говорит Баки. Стив фыркает и опускает очки, упираясь коленом в приборную панель. Баки тут же ударяет по нему. – Правила безопасности в транспорте, тупица. Не хочу, чтобы нас остановили из-за того, что тебе захотелось раздвинуть ноги пошире. Он практически чувствует, как Стив закатывает глаза, но все же опускает ногу. – Вообще-то я с ног до головы перемазан SPF 100. Я выгляжу как вампир, но я не хочу, чтобы Пегги опять на меня наорала. – Я думал, тебе нравится, когда тебя отчитывают сильные женщины, не? Мне казалось, это тебя заводит. Что-то вроде фетиша, – Баки смеется, когда Стив краснеет настолько, что это видно даже через слой упомянутого крема от загара. В отместку Стив тычет его пальцем в бок. Машина дергается в сторону, и Баки возвращает обратно на полосу. – Я вообще-то рулю, жопа ты. – Это я – жопа? Вот сам постоянно говоришь про задницы и при этом называешь меня извращенцем. Так-так, – замечает Стив с иронией. – Да, но это ты надел ту кожаную штуковину на Прайд-парад, не я, – напоминает ему Баки. Стив показывает ему язык. – Ставлю тебя в известность, что кожаная штуковина называется портупеей и имеет специальное предназначение. – Да ладно?! – фыркает Баки, щелкая поворотником и перестраиваясь. – И это предназначение состоит в том, чтобы подвешивать с ее помощью людей в секс-подземелье? – Неа, – отвечает Стив. – Поддерживать крылья, которые Тони мне одолжил для костюма. О да, Баки помнит те крылья, расшитые радужными блестками и золотыми вставками; они были яркими настолько, что их можно было видеть из космоса. Баки тогда навещал свою семью в Бруклине. Бекка орала, как сумасшедшая, получив уведомление, когда Стив запостил то фото в инстаграм. То, как она сходила по нему с ума, было откровенно нелепо, особенно учитывая тот факт, что он в свое время менял ей подгузники. Тинейджеры. Баки их никогда не понимал. Баки включает радио и усмехается, когда из колонок раздаются легко узнаваемые аккорды Barbie Girl. Он врубает громкость на полную и кричит: – Эй, да это же твоя песня! – Стив тут же отвешивает ему по уху, и Баки смеется громко и беззаботно. – Осторожно, кто-то может подумать, что ты хочешь избавиться от конкурента. – А ну-ка останови машину, Бак, – говорит Стив с маниакальной улыбкой на губах. – Чего? – Баки смотрит на дорогу, потом переводит взгляд на Стива, который пододвигается ближе к нему, шевеля пальцами. – Стив, даже не думай! Баки буквально хрюкает, когда Стив легонько касается пальцами его надколенной чашечки. Баки до одури боится щекотки. – Так мы попадем в аварию, – предупреждает он. – Не попадем, если ты остановишься, – говорит Стив и сжимает пальцы. Лицо Баки приобретает угрожающий оттенок красного, он всеми силами старается не рассмеяться. – Давай, паркуйся. Палец проскальзывает под колено, и Баки сдается и съезжает на обочину. И тогда Стив нападает на него по-настоящему, безжалостно щекоча, пока Баки не начинает смеяться в голос. *** Баки никогда не делает себе поблажек в танце. Его техника идеальна. Стив говорит, что это его главное достоинство. Сам Баки считает это своим недостатком. Он – танцор классической школы, пытающийся пробиться в современном балете. В самом начале ему нелегко давалась современная хореография. Он терялся в попытках хоть как-то передать эмоции с учетом отсутствующего сюжета, когда на самом деле ему просто следовало позволить музыке себя вести. Прошло уже три года с тех пор, как он сменил труппу; теперь он многому научился. В нынешней труппе к нему относятся хорошо, как и ко всем остальным танцорам. Платят неплохо, есть профсоюз, и даже медицинская страховка на высшем уровне. Народ вполне дружелюбный. Конечно же, не обходится без конкуренции, но, по крайней мере, она не так беспощадна. В их труппе работает чуть меньше сотни танцоров: от премьеров до стажеров, характерных артистов и солистов, а также основа любой труппы – кордебалет. Премьеры труппы – это Наташа с ее забавной тенденцией напрочь забывать английский, когда приходит время доить спонсоров. Пеппер, которая была достаточно любезна, чтобы пригласить Баки на свою свадьбу, когда он проработал в труппе всего несколько месяцев. Сэм, с которым он ладит настолько хорошо, насколько это вообще возможно, учитывая то, что он еще один парень в жизни Стива. И, конечно же, сам Стив. Пегги – их основной хореограф, но артисты со всего мира всегда рады сотрудничать с ней. Их труппа во многом известна благодаря тому, что создает собственные постановки, а не только исполняет чужие. Старший балетмейстер Коулсон и художественный руководитель Фьюри годами работали для достижения одной лишь цели: сделать их труппу лучшей в Америке. Фьюри выхватил хореолога Марию буквально со школьной скамьи, прежде чем кто-то еще успел заинтересоваться ей. Пегги ставит новый балет каждые два сезона, и кто-то должен каким-то образом все это документировать, а Мария знает нотацию Бенеша [3] как свои пять пальцев. Фьюри даже умудрился уговорить одного из лучших репетиторов в мире вернуться в индустрию – зоркий Брюс заметит серповидную стопу даже на другом берегу залива в ночи сквозь туман. А еще у них есть Тони, который пришел к ним прямиком с Бродвея. Он занимается костюмами, декорациями и сценическим инвентарем, в общем, всем, что нужно мастерить руками. Фьюри всегда удается нанимать самых лучших людей. Но это, похоже, не относится к Баки. В противном случае, чем можно объяснить его буксующую карьеру, кроме как не неуверенностью Фьюри в его способностях? Баки был премьером в своей предыдущей труппе, но здесь он прозябает в роли солиста уже три года. Это как быть запертым в чистилище; ждать и надеяться на повышение, которое ему не торопятся предложить. В этом суть иерархии балета. Солист не получит роль, если есть свободный премьер, который может взять ее на себя. Когда в труппе заканчиваются премьеры, которым можно раздать роли, наступает очередь Баки. Он недостаточно хорош, чтобы быть премьером в этой труппе, и ему не приходится танцевать каждую ночь, как в те времена, когда ему было восемнадцать и он еще был в кордебалете. В итоге у него слишком много свободного времени, а это зачастую ведет к застою. *** – Что-то случилось, Джеймс? – спрашивает Коулсон, останавливаясь рядом со станком, у которого занимаются Баки и Пеппер. – Твои relevé слишком широки, так ты себя покалечишь. Баки мысленно проклинает себя за витание в облаках и ставит ноги уже. – Так-то лучше, – говорит Коулсон и двигается дальше. Коулсон разогревает труппу для грядущего дня. Это, конечно, замечательно, вот только он заставляет их повторять батман за батманом, пока Баки не начинает чувствовать себя как девчушка из канкана. Он напряжен до предела, пот ручьями стекает по его телу. Пианист Эрик Селвиг перестает играть по сигналу Коулсона, и Баки замирает, тяжело дыша, посреди студии. Он чувствует, как молочная кислота буквально кипит в его икроножных мышцах, но до тех пор, пока старый перелом не дает о себе знать, ему не о чем беспокоиться. – Это так ужасно, не правда ли? – говорит Пеппер, беря полотенце и бросая его Баки. – Спасибо, – отвечает он, вытирая пот с лица. – Что ужасно? – Ты разве не слышал? – спрашивает Пеппер; ее глаза широко открыты, рука с полотенцем замерла на полпути к ее лицу. – Шэрон Картер попала в аварию вчера ночью. – Племянница Пегги? – уточняет Баки, подтягивая свою сумку к себе. – Она в порядке? – Нет, – печально отвечает Пеппер. – Она погибла. – О, – выдыхает Баки. Сам он никогда не встречал Шэрон лично. Она была партнершей Стива задолго до того, как Баки попал в труппу, и танцевала с ним три сезона, после чего переехала в Сан-Франциско. Пресса обожала перемывать им кости в таблоидах, преувеличивая любое дружеское объятие или поцелуй в щеку. Они хорошо смотрелись вместе, но, разумеется, слухи были только слухами. Просто когда артисты противоположного пола танцуют так, как это делали Стив и Шэрон, у людей всегда возникают подобные догадки. – Жизнь так коротка… Ты когда-нибудь думал, что все может оборваться вот так неожиданно? – говорит Пеппер и звонко щелкает пальцами. – Каждый день, – отвечает Баки, размышляя совершенно о другом. Стива не было сегодня на репетиции. Баки решил, что у него индивидуальное занятие с Брюсом, но теперь, после таких новостей… Стив и Шэрон были близки. Балки древних станков вновь скрипят, и Баки усаживается на пол спиной к бесконечному зеркалу. Пеппер достает баночку лака для ногтей и замазывает стрелку на своем чулке. Баки роется в сумке и достает из нее злаковый батончик и блокнот. Уже давным-давно изобретены приложения для подсчета калорий, но Баки записывает все, что съел за день, с тринадцати лет. От некоторых привычек трудно избавится. Он заносит пищевую ценность батончика в блокнот и принимается механически жевать его, не чувствуя вкуса. Думая о слишком многих вещах одновременно, Баки потирает выпуклый шрам на задней стороне икры. Чтобы достичь оптимального веса для выступлений, ему нужно терять с полфунта в неделю. Если он будет потреблять чуть менее трех тысяч калорий в день – это будет соответствовать его энергетическим затратам и приведет к намеченной цели за два месяца. Если потреблять чуть больше, то он наберет вес, если меньше – его тело начнет сжигать мышечную массу, а это недопустимо. Ему нужно избавиться только от жира, его мышцы весят достаточно. Если удастся сбросить пару фунтов с помощью правильного питания, ему не придется тратить энергию на тягание железа в спортзале. Это единственный известный ему способ получить преимущество перед Стивом. Это Стив может есть что попало и сколько ему влезет, и он не нуждается в услугах диетолога труппы. Он качается три раза в неделю, к ужасу Пегги, но при этом имеет телосложение пловца. Тем не менее, глядя на то, как танцует Стив, Баки начинает сомневаться в существовании гравитации. Баки закусывает губу. Да пошло оно все. Он хватает свою сумку и быстро прощается с Пеппер. Обычно Баки не покидает класс рано. Лучше всего он танцует, только оттарабанив каждую минуту двухчасовой ежедневной тренировки, но сегодня – особый случай. Он находит Стива у фонтанчика для питья. Тот сидит, оперевшись о стену и закрыв лицо руками. Телефон валяется рядом с ним на полу; наверное, Стив уронил его. Баки поднимает устройство и видит на треснувшем экране улыбающееся лицо Шэрон рядом с изображением сгоревших остатков спортивной машины. – Стиви, – говорит Баки, осторожно беря Стива за запястья и отводя его руки от лица. – Дорогой… – Бак, – всхлипывает Стив. Он поднимает покрасневшие, полные слез глаза на Баки. – Она была такой счастливой. Она хотела, чтобы мы снова танцевали вместе. Но теперь ее нет… – Я знаю, – говорит Баки, притягивая Стива в крепкие объятья. – Она была такой доброй, ты знаешь. Занималась благотворительностью. Баки, она была моей первой настоящей партнершей. Она верила в меня и мои способности задолго до того, как я получил Приз. Баки гладит Стива по затылку, позволяя ему плакать у себя на плече. Стиву всегда тяжело давались потери. Когда его мама умерла, медсестрам пришлось чуть ли не на руках выносить его, слабого и рыдающего, из ее палаты. Он может многое вынести, но потеря родных и любимых не относится к этим вещам. – Это она подписала нас на тот тур в Афганистан. Ну, помнишь, когда мы танцевали для солдат. – Я помню, – утешает его Баки. – Ты присылал фотографии. – Не могу поверить, что ее больше нет, – всхлипывает Стив. Он выглядит ужасно, его опухшее лицо все в слезах, и Баки хочется сжать его покрепче и никогда не выпускать. – Не понимаю, как такое могло случиться. Баки обнимает его до тех пор, пока он не перестает плакать, а потом обнимает еще немного для пущей верности. Он опаздывает на свою индивидуальную тренировку, но тихое «спасибо, Бак», произнесенное, когда он наконец отпускает Стива, стоит того и даже больше. *** – В нашей работе между одержимостью, любовью и ненавистью – тончайшая линия, – произносит Пегги. – И моя племянница идеально балансировала на этой линии. Балет был ее оружием, он же был ее жизнью. И что это была за жизнь! Пегги утирает слезу и продолжает: – Можно сказать, это у нас семейное. Волна смешков проходится по аудитории, даже Стив сдавленно усмехается. – Шэрон отдавала свое время и свой талант стольким благотворительным организациям, что я сбилась со счету. Она путешествовала в горячие точки и танцевала для наших солдат. Она давала уроки детям, родители которых не могли позволить занятия в академии. Каждое лето она вызывалась в качестве волонтера убирать мусор на побережье океана, просто потому что она могла. Она делилась со всеми своей любовью к танцу. Баки тянется и сжимает руку Стива в жесте утешения. Стив отвечает ему печальной улыбкой и крепко сплетает их пальцы. Эта прекрасная прощальная церемония, проходящая в прекрасной капелле в Сан-Франциско, собрала множество прекрасных людей в одном месте с одной целью – оплакать прекрасную Шэрон Картер, любимую столь многими. У подиума стоит ее фотография, наверняка сделанная после прекрасного выступления, – на ней Шэрон вдохновленно улыбается, в ее руках букет цветов. – Америка потеряла одну из своих лучших дочерей, – заканчивает Пегги свою речь. – Мы все будем по ней очень скучать. После службы Баки мнется у понурого саговника [4], пока Стив беседует с девушкой Шэрон на ступенях капеллы. Баки вытягивает шею, чтобы посмотреть в их сторону и, черт, она рыдает. Стив обнимает ее, аккуратно похлопывает по спине, но она безутешна. Неудивительно. Из того, что Баки слышал о ней от Стива, Шэрон была удивительной женщиной. Кто-то кашляет рядом с ним, и Баки подскакивает от неожиданности чуть ли не на фут вверх. Он поворачивается и открывает рот в изумлении. Он не видел Рамлоу уже как минимум два года. И, честно говоря, он был бы счастлив не видеть его еще столько же, а еще лучше – вообще никогда. – Барнс! Так и думал, что это ты! Баки хватает его за галстук и тащит за собой, чтобы спрятаться за поникшими листьями саговника от посторонних глаз. – Какого хрена! – шипит он, встряхивая Рамлоу за узел галстука. – Тебе запрещено подходить к нему ближе чем на сто футов! Какого черта ты здесь делаешь? – Я пришел из-за Шэрон, – отвечает Рамлоу. Но – надо отдать ему должное – он не пытается сопротивляться, только поднимает руки в знак капитуляции. – Она была и моей коллегой. Теперь ты можешь отпустить меня? Пожалуйста? – Ты не пришел на свадьбу Тони и Пеппер, потому что Стив был приглашен, – Баки угрожающе смотрит на Рамлоу еще какое-то время, но в итоге отпускает. Рамлоу поправляет свой галстук и прочищает горло. – Свадьба и похороны – разные вещи. Тони – жуткий бабник и может жениться еще раз. Шэрон, с другой стороны, может умереть лишь однажды. – Вау, – Баки приподнимает брови, в который раз удивляясь, что именно Стив мог найти в этом парне. – Я не знал, что Стив приедет, клянусь тебе. Я сам его только что увидел и чуть инфаркт не хватанул, – говорит Рамлоу и задумчиво добавляет: – Он прекрасно выглядит. – Заткнись, – выплевывает Баки. Рамлоу больше не имеет никакого права даже думать о Стиве в таком ключе. – Я слез с дури, клянусь, – Рамлоу перекрещивает свое сердце, но Баки прекрасно знает, что этот парень просто физически не способен на честность. Баки презрительно фыркает, стараясь смотреть куда угодно, только не на Рамлоу. Если он будет смотреть на него слишком долго, то и впрямь может сорваться и врезать ему. – Ты имеешь ввиду героин? А как насчет кокса, ублюдок? – Ладно, признаю, я заслужил такое отношение, – говорит Рамлоу. – Но сейчас я чист. Я сам пошел на реабилитацию. Ходил на встречи, разговаривал с людьми, которые тоже прошли через все это дерьмо. Рамлоу извлекает из переднего кармана пиджака значок. Он бережно держит его в своих пальцах так, будто это манна небесная. – Я трезв уже четыре месяца. Баки сжимает челюсть. – Великолепно, – говорит он саркастично. – Рад за тебя. Ясное дело, это круто, что Рамлоу наконец взялся за ум. Большинство в подобной ситуации кончает куда хуже. Но Стиву пришлось столько всего из-за него вытерпеть. – Я снова танцую. Не балет, правда. Бурлеск в Западном Голливуде. Меньше стресса для тела и для головы. И они не против нанять кого-то с активным судебным запретом. Сплошные плюсы. – Чудненько, – комментирует Баки. – Мой наставник считает, что я должен поговорить со Стивом, извиниться за все… Баки недоверчиво усмехается, хотя ситуация совсем не кажется ему смешной. – Ты вообще понимаешь, что такое судебный запрет? Это означает, что ты должен держаться от него подальше! – Я подумал, что ты можешь убедить его поговорить со мной, по старой дружбе? Баки резко качает головой. – С хрена ли? После того, что ты сделал? Ну уж нет. Рамлоу хмурится, и на мгновение он выглядит точно как тот подлый ублюдок, каким Баки запомнил его. Но потом он закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов. – Ладно, – говорит он. – Поздравляю тебя с избавлением от зависимости, но Стив ничего тебе не должен, – Баки скрещивает руки на груди, не собираясь сдаваться. – А теперь проваливай, пока он тебя не увидел. – Рад был повидаться, Барнс, – говорит Рамлоу, закатывая глаза. Он разворачивается и отправляется в сторону парковки, помахав рукой через плечо. Баки, как и следует настоящему джентльмену, салютует ему средним пальцем. Он ждет, пока Рамлоу не уедет, прежде чем снова обратить внимание на Стива. Вот только он не один на него смотрит. Прислонившись к стене капеллы и скрестив руки на груди, женщина в костюме весьма унылого вида наблюдает за Стивом. Ее глаза скрыты очками-вайфарерами. На ее губах играет кривая ухмылка, резко контрастирующая с царящей вокруг безрадостной атмосферой. Она выглядит совершенно не к месту, и Баки глядит на нее с любопытством. Со скорбящими ее объединяет лишь одно: она с ног до головы в черном. А еще Баки уверен, что она не присутствовала на службе. Она поправляет галстук на шее, затем направляется к саговнику. К Баки. Он на секунду отводит взгляд, а когда смотрит вновь – женщина словно растворяется в воздухе. Вечером, когда они летят обратно в Лос-Анджелес, Стив притягивает его к себе и крепко обнимает. – И чем же я это заслужил? – спрашивает Баки, когда Стив отпускает его. – Тем, что всегда рядом, – отвечает Стив. – Спасибо, что поехал со мной. Не хватало еще, чтобы я совсем расклеился перед Пегги, ей и так несладко сейчас приходится. В розовом свете заката, льющегося через окно, его глаза сияют темным фиолетом; опущенные ресницы вычерчивают длинные тени на щеках. Стив невероятно, неприлично красив. Эта мысль приходит в голову Баки не в первый раз и явно не в последний. – Я видел Рамлоу, – признается он. – Я знаю, – говорит Стив, натянуто улыбаясь. – Я тоже его видел, в капелле он сидел в паре рядов от нас. – Он говорил со мной после службы. Клялся, что теперь чист. – Рад за него, – сухо произносит Стив, опуская голову. Его руки, сложенные на коленях, вздрагивают. – Эй, – окликает его Баки. Стив поднимает взгляд на него, но уголки его губ опущены вниз. – Я всегда прикрою тебя, ты же знаешь? – Да, знаю, – Стив снова улыбается, и в уголках его глаз собираются мелкие морщинки. И Баки сразу же забывает про Рамлоу, и про женщину в черном костюме.