Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

На лицо какого-то мужика через сетку стреляет струйкой крови, и краснее оно не становится. Лица у всех красные от крика, скандирований, утекающих из рук денег, когда фаворит начинает уверенно и неизбежно проигрывать бой. Крики радости всегда тише и глуше, чем вой разочарования. Проигрывают всегда громче. Проигрывающих всегда бьют еще сильнее. Проигравших всегда ненавидят. Иногда, на пике воя вокруг, фантомно хочется проораться, поболеть, почувствовать азарт где-то в желудке. Поддаться эмоциям Би, шипящего сквозь зубы. Но у Чэна здесь редко бывает интрига — и так заранее в курсе, кто победит. Не зря все шрамы, переломы и какой боец что на завтрак ел наизусть знает. — Да ну нахер, — рычит Би, стоящий по правую сторону. — Ебаный рот этого казино, блять. — Не говори, — безучастно хмыкает Чэн, — что ты не знал, что он проиграет. — Да я-то знал, но обидно все равно. Мужик в первом ряду яростно оттирает от лица кровь Сида, пока тот так же яростно там, за оцеплением сетки, сплевывает ее на пол. Было ожидаемо. Теперь только надеяться, что зубы целые. Толпа ревет, как стая голодных животных, пока Сид, шатаясь, пытается стоять на ногах. Выглядит он смешно — как дешевая игрушка с поломанным механизмом. Сам виноват. Чэн и так сделал даже больше, чем нужно: предупредил, что тот провалит этот бой, потому что еще не до конца окрепли пальцы после переломов. Сид настоял — и вот где он теперь. Сжимает пальцами сетку, блюет кровью и не контролирует дрожь в коленях. Еще пара ударов — и половина толпы получит свои деньги, а вторая будет ненавидеть проигравшего до очередного нового боя. По кругу. И Чэн получит свои деньги. Все по-честному. Все — как швейцарские часы. Через секунд тридцать каденции Сид просто падает на колени, закрывая голову руками, и медленно сползает всем корпусом на пол, застывая почти в каталептическом ступоре. Больше не встанет. Чэн на полсекунды морщится от кровавого фарша его лица, от светло-багрового пятна его волос. Восстанавливаться придется недели полторы, прежде чем снова вернуться на Арену. Пламя сжимает-разжимает пальцы, косо глядя на свои белые пятнисто-кровавые бинты, и Чэн знает, как сильно ему хочется Сида добить. Удар под дых отлично бы подошел, но здесь — в Арене — лежачего не бьют. Били бы, конечно, если бы ей управлял тот же Би. Но Ареной управляет Чэн — и поэтому лежачих не трогают. Толпа орет всегда. Вначале — для поддержки. После, если боец проигрывает, для того, чтобы морально его добить. Если выигрывает — кричат со вкусом больших денег на языке. Пламя тоже кричит со вкусом больших денег — вскидывает в воздух кровавый кулак и крутится, как модель на показе, внутри сетки. Чушь. Неприкрытая фанфаронада. Чэн закуривает, хотя обещал сам себе этого не делать: здесь, на открытых балконах второго этажа вокруг пространства Арены, плохо работает вентиляция. Би как-то говорит, что это их личный Амфитеатр. Название приживается с корнем и никак не хочет отмирать. — Эх, — хрипит Би. — Опять пацаненка недели три не будет. А мне он больше всех нравится. — Придет через неделю. — Да хуй там придет, — фыркает. — Рожа вся в кашу. Сотряс сто процентов. — Как будто ему это когда-то мешало. Здесь никому ничего не мешает. Ни переломы, ни сотрясения, ни выбитые зубы и пальцы, ни разорванная в лоскуты кожа — дают сами себе неделю подлататься, а потом неизменно возвращаются. Иррациональная смелость, показательное безрассудство. Думают, что заживет как на собаке, а потом падают по дороге домой. Как минимум, раньше так было. Сейчас, полностью под крылом Чэна, контроль — приоритет Арены. Пришел на полусогнутых спустя неделю — развернулся и ушел заживать еще дней пять. Заживать, зализывать раны, восстанавливать силы, чтобы потом потерять их за один вечер за конверт налички. Чэну все равно, куда они тратят здоровье. Деньги, жизнь. Зато не все равно на репутацию Арены, когда кто-то из них умирает. Толпа ревет еще громче, когда Пламя выходит из оцепления, и вой этот начинает давить на лобные доли. Чэн прикрывает глаза, затягивается — добивает легкие. Никотин провоцирует мигрени, но с ним, как ни парадоксально, не так сильно болит голова. Иногда кажется, что даже совесть не так сильно болит. — Позвать ребят, чтобы соскребли Сида? — уныло тянет Би и смотрит ему в профиль. — Пусть люди разойдутся. Из Амфитеатра прекрасный вид на Арену. Оцепленный высокой сеткой квадрат для боев, широкий зал для толпы вокруг — и сверху они сами. Ощущение практически богоподобное. Отсюда бои смотреть не так противно — как минимум, кровь на лицо не попадет и отлично видно, если в толпе начинаются беспорядки. — Там твой Альцгеймер, — говорит Би, — вроде как привел новых бойцов. Чэн секунду непонимающе хмурится, а потом хмыкает: — Он все четыре года подряд просит называть его Альтруистом. — Откапывать где-то тупоголовых пиздюков и приводить их сюда выбивать дерьмо из других таких же пиздюков — хуевый альтруизм. Я на такое не подписываюсь. — Каждый зарабатывает так, как может. — Не поспоришь. Чэн отводит взгляд обратно на Арену — на то, как их парни помогают Сиду встать и оттаскивают к медикам, на то, как толпа рассасывается в сторону, чтобы сделать ставки на следующий бой. Там тоже все предрешено: победит Акула. С ним бои самые скучные даже для толпы: не успевает рев разогнаться, как тот уже укладывает кого-то мордой в землю. Даже черт не знает, почему Крис — его соперник на сегодняшний бой — вообще вызвался. Возможно, после последнего сотрясения мозги так на позицию и не встали. — Я к Альтруисту, — бросает Чэн и тыкает сигарету мордой в пепельницу. — Проследи. — Ага. Альтруиста всегда нужно искать в Пантере. Подняться по бесконечной лестнице на первый этаж, который уже на земле. Блестящий теплый свет, глянцевые поверхности столов, бликующие бокалы. Запах фишек, сигар, виски. Великолепная Пантера — красивая от основания до каждого нерва. Как говорит Би, «казино всех казино в мире». Лучшее творение его отца. Сколько бы у них ни было казино и сколько бы денег в них ни вливалось, Пантера особенная. Магнум опус, безупречно ограненный камень. Иногда кажется, что отец любит ее больше, чем своих собственных детей, хоть и навещает раз в год. Красивая, как ад, широкая и грубая. Она пахнет так же дорого, как и выглядит, она трафаретная и понятная каждому, пошлая до сердцевины — и в этом ее шарм. Даже странно, что под ней, на нижних этажах, задуманных под парковку, стоит Арена — кровавая, крикливая, изолированная от света. От солнца. Морали. Арену Чэн любит больше, пусть это и не совсем нормально. Там все по-честному: выиграл бой — получай деньги, проиграл — иди латать раны. Пантера — это рай для обмана и блефа. Арена — ад для справедливости. Свет бьет в глаза, стараясь достать до зрительного нерва. После полутьмы Арены в принципе становится сложно смотреть даже на солнце. Чэн коротко кивает всем, кто с ним здоровается, цепляет по пути стакан виски у официанта и идет ровно к барной стойке. Альтруист, кажется, чувствует приближение — то ли сквозь шум джазовой музыки и голосов слышит шаги, то ли срабатывает седьмое чувство. Оборачивается, когда Чэн еще даже не доходит, и скалится. Лицо у него неприятное — крысиное, со впавшими щеками, бегающими глазами. И яркий свет, падающий на седину и превращающий ее в белые куски, делает только хуже. — Надо же, — хмыкает. — Я думал, Би уже забыл про меня напомнить. — Не забыл, — Чэн садится за барную стойку. — Кого привел? Альтруист гадко растягивает губы и смотрит так, будто Чэн ему что-то должен. — Ну смотри. Три паренька. Все с перспективной на основу. Одному двадцать шесть, занимался боксом. На видок — пидорок, но ручищи сильные. Даже сертификат из школы бокса предоставил, представляешь. — Ты паспорт проверил? — Обижаешь, — лыбится. — Хотя меня парит проверять паспорта у них, честное слово. — Не тебе оспаривать правила, — отпивает виски. — Дальше. — Второму двадцать семь. Ничем не занимался, но уверяет, что дерется хорошо. Высокий, что пиздец. Наверное, под два метра точно. Здоровая скотина такая. Наколки видел, возможно, тюремные, но это не точно, я не эксперт. Чэн кивает. Думает навскидку. Первого берут точно — боксеры всегда отлично заходят, особенно если сказать толпе, что они боксеры. Зрелище с ними выходит быстрое, но достаточно грязное, и люди такое глотать готовы даже за двойную ставку. Второго, чего уж там, тоже берут. Чем больше тело, тем больше оно — или с ним — создает месива. Громче падает. У Арены правила несложные. — Третий? — дергает бровью Чэн, и Альтруист жмется: — Вот тут... посложнее. Там паренек малой совсем. Двадцатка. Рыжий, как ебаная лисичка, не поверишь. Удивительный факт. Так профессионально его время еще никто не отнимал. — И? — Ну, я не знаю. Выглядит крепким, по возрасту проходит, говорит, бабки сильно нужны. И норов такой — я б с ним в драку не полез, там глазищами одними по башке прилетает. На вид гопота редкостная, сотку даю, что не из Гуанчжоу. Но потенциал вижу. Отдает Ксингом. Короче, на твое усмотрение. Чэн коротко вздыхает и тупит взгляд в блестящие грани стакана. Ничего не хочется сейчас решать, но Альтруист замучает. Всегда ответ требует сразу же. Прикидывает: на этот месяц в ходу из основы Пламя, Акула, Ксинг, Джонни, Крис и Сид. График забит под завязку. Только вот Сида на порог не пустят еще недели две минимум, а Крис, скорее всего, сляжет на месяц через пару часов. Акуле лежачих добивать не надо — ему хватает сил, чтобы превратить в бифштекс все еще стоящего на ногах. С кровью. Ладно. Пускай. — Первые два пусть приходят на бой основы. Там — как пойдет. Последний — посмотрим. Приведи его сначала на одиночный с кем-нибудь из непостоянных. — И когда вы планируете одиночку? — Завтра в девять. Три боя. Пойдет первым. — Сразу на разогрев, значит, — скалит зубы Альтруист. — Чудесно. Не знаю, но у меня на этого пацаненка большие ставки. Чэн бесстрастно хмыкает в стакан. У Альтруиста есть чуйка — дурное и гадкое чувство, что какой-то боец будет хорош. Несколько лет назад он приводит им Ксинга — светловолосого и светлоглазого, безупречно чистого. На таких, как говорит Би, только на вебкаме дрочить и можно. Сколько по итогу Арена на нем заработала — сложно даже посчитать. Насколько Ксинг стал близок к ним обоим — не смог предугадать даже Альтруист. Чэн доверяет этой чуйке. Их отношения — демонстративная фидуция. Чэн доверяет Альтруисту в подборе мальчишек, Альтруист доверяет Чэну сохранность их жизни. После они вместе делят кровавые деньги в неравных, но справедливых пропорциях. Идеальная схема пульсирующей кровью Арены, и Альтруисту нет смысла пытаться утопить корабль. Крыс они здесь не держат — их мышеловки отлично ломают хребты. — Тогда приводи, — бросает Чэн и встает на ноги. — Бой основы в среду. — Заметано, босс.

*

— Нет, мам, — устало тянет Рыжий, — мы питаемся не только бичпаками. Лысый за другим краем стола едко фыркает, размешивая растворимый кофе в чашке. Ему бы сейчас под руку лапшу быстрого приготовления — была бы ирония всего человечества. Легче было бы сказать: мам, мы в принципе есть иногда забываем, ты о чем? Рыжий не говорит. Уныло подпирает ладонью щеку, прижимает телефон крепко к уху, потому что связь сегодня работает всрато. Мягкий голос мамы хрипит в трубке, иногда заходится, но говорить ей об этом не хочется. Ей о многом не хочется говорить. — Да, — сам себе кивает. — Да. Правда. Все нормально. Тебе пришли деньги? — Да, пришли. Едва скрипят зубы — так грустно звучит ее голос на этой фразе. Будь это не мама, Рыжий бы выматерился во всю глотку на этот тон. Вместо этого он что-то невнятно мычит в ответ и, убирая руку от лица, разглядывает свои костяшки. Целые. Зажившие. Приятно смотреть, когда руки целые. Не в бинтах и не в крови. Как у нормальных людей. Хрип в голосе мамы усиливается, и связь совсем идет по пизде. В какой-то момент голос просто пропадает, виснет, тонет в телефонных помехах, и Рыжий, шикая, сбрасывает звонок. Отписывает короткое: связь фиговая, ты пропадаешь, я потом перезвоню. Он не в курсе, удастся ли сегодня перезвонить. Сегодня, видимо, хоть до дома бы доползти вечером на полусогнутых. — Так вот, — снова выдыхает Лысый. — Ты, блин, уверен? — Я уверен, — давит Рыжий. Заебался он это повторять. Иногда кажется, что жить одному здесь, в этих бескрайних небоскребных плитах Гуанчжоу, было бы легче: никто бы советы не раздавал и мозги не делал. А потом он вспоминает, что без Лысого не было бы никакого Гуанчжоу. И что, даже если бы было, он бы здесь давно на люстре вздернулся. — Братан, — качает головой Лысый, стуча ложкой по дну чашки. — Ты подумай сто раз. Это уже не войнушки в песочнице. Это Арена. Типа — Арена. — Лысый, бля, — рыкает Рыжий. — Ничего такого в Арене нет. Это та же хуйня, но покрасивее. Из коридора доносятся шаги, и они оба сворачивают голову в сторону Мэйли, входящей в кухню. За ней тянется пленка кокосового запаха масла для волос, а сама она выглядит смешно: в растянутой здоровенной футболке Лысого, в высоких цветных носках, с косичками на мокрые волосы. — О чем болтаете? — тянет она и вздергивает нос. — Вот он, — Лысый тыкает пальцем в Рыжего, — все еще не слушает меня по поводу Арены. Рыжий закатывает глаза и откидывается на спину стула, заводя руки за голову и сцепляя пальцы в замок на затылке. Парит. Бесконечные попытки в чем-то его переубедить, наставить на путь истинный, бесценные эти бестолковые советы — все парит. Хочется послать что Лысого, что Мэйли глубоко нахуй, но он еще не настолько скотина. — Ну правда, Шань, — выдыхает Мэйли, садясь к Лысому на колени. — Поверь мне. Я тут живу. И тут про Арену знает каждая дворняга. У них там все очень жестко и очень строго. Рыжий в ответ криво улыбается, одним оскалом говоря разговор-окончен-ребята-отъебитесь, и устало смотрит на этих двоих. До сих пор не верится, что Лысый сумел найти себе в Гуанчжоу девчонку — и не просто девчонку, а светлую хорошую Мэйли. Хрупкую и мягкую, как лепесток. Черт знает, что та в нем нашла, но вот она здесь, в их съемной двушке. Это по-своему приятно — видеть их вместе. Кажется, будто они вдвоем счастливы. Приятно и немного тоскливо. — Харэ, — бросает он. — Говорю ж вам. Это обычные бои, только дорогие и типа статусные. — Это главное место для боев в Гуанчжоу, — давит Мэйли. — Там в игрушки не играют. — А я в игрушки играть и не собираюсь. Я что, зря полжизни с Ли дрался? Мэйли шутку не понимает, а Лысый — не оценивает. Хмурит брови и тупит глаза куда-то в стол. Наверное, для этих двоих — внезапно сахарных и приторных — он и его планы зарабатывать деньги с помощью разбитой рожи кажутся гребаным безумием. Женатики, хули. Рыжий их не осуждает. Себя — да, но выбора нет. Он мало чего в жизни умеет: готовить, злиться и драться. Первый пункт в пролете: с его поверьте-мне-на-слово-я-умею-готовить-меня-папа-учил работать на нормальную кухню не возьмут. Фасовщиком в магазине много не поднимешь. А кулаки — а что с кулаков, они заживают быстро и денег приносят достаточно. Тем более сейчас, когда его каким-то чудом все-таки пригласили в Арену на пробный бой. Насколько он понял из рассказов Мэйли, туда идут самые отчаянные, а остаются — самые лучшие. Ну что ж, ему инстинкт самосохранения поперек горла не стоит, а вот счета за просранный отцовский ресторан — еще как. Если миксовать высокооплачиваемые бои с оплачиваемой-через-жопу подработкой на складе-магазине-где-угодно, то жить вполне себе можно. Рыжий снова смотрит на целые свои костяшки. Возле телека лежат бинты — новые, специально купленные. Черные, как вороньи перья, и крепкие. Бинты мало когда помогают, если входишь в азарт или тебя бьют с азартом, но сунуться без них на Арену — поднять себя на смех. Похуй. Даже если его уложат на лопатки — он хотя бы попытался. В Гуанчжоу подпольных боев хоть задницей жри, где-нибудь себе место найдет. Вернется к Фуре в Ниву, чтобы по итогу там однажды сдохнуть прямо на холодном полу. Хотя хотелось бы, конечно, не просрать шанс с Ареной. Там, говорят, огромные бабки мутятся. Там, говорят, стабильность и правила. Там, говорят, бьется пульсирующее кроваво-мясное сердце подпольных боев, а ему именно это сейчас и надо.

~

— Тебе точно двадцать есть? — лыбится Альтруист, проводя его внутрь. — Я ж паспорт показывал, — хмуро отзывается Рыжий, оглядываясь по сторонам. Странно это — миновать роскошный коридор Пантеры, этого гребаного казино для самых понтовых, и спускаться вниз. Ощущение, будто спускаешься в ад. Ощущение, будто к запаху железа, крови и бинтов добавляется запах серы. Ощущение, будто отсюда в том или ином смысле не возвращаются. Здесь полутьма — как и у всех подпольных клубов — и грязно пахнет. Нечистыми деньгами. Криминалом, разбитыми мордами, дикими оскалами. Действительно жуткая атмосфера, и Рыжий глушит внутри себя любые вспышки страха, которые колотятся где-то в грудине. — Твой бой через тридцать минут, — гадко цедит Альтруист. — Там есть небольшой зал с грушами и всем таким, если надо размяться. Раздевалку покажу. Сейчас пойдем с начальством знакомиться. Рыжий особо в его слова не вслушивается, зато морщится от его идиотской кликухи. Альтруист. Пиздатое имя для того, кто заманивает людей на скотобойню, на вот эти вот собачьи бои — Арену. Они спускаются вниз, и у Рыжего слегка вяжет в глотке. Она выглядит… понтово. Устрашающе. Мощно. Почти красиво в самом хреновом смысле слова. Огромный квадрат, оцепленный высоченной сеткой. Пол выдраенный, чистенький, но в несмываемых затемненных кляксах крови. Здание широченное, даже не верится, что под Пантерой смогли выстроить такой этаж. Гул голосов, ответвления к коридорам. Недалеко от входа — пункт приема ставок с огроменным плазменным экраном, а сверху — открытое пространство, как в театрах. Оттуда, наверное, на все смотрит начальство. — Нихуево, — бросает Рыжий, и Альтруист усмехается. — Слышу это каждый раз, когда кого-то привожу. Они с Лысым гоняли в подпольные клубы в родном Ханчжоу, и там это больше было похоже на подвал, где пиздятся до крови с кастетами и ножами гопники. Здесь, в Гуанчжоу, Рыжий периодически убегал-возвращался в Ниву — сердцевину жестокости, где пиздятся и до крови, и до смерти, и чем только можно. Арена же — клетка для богатых. Как монета, отлитая из свернувшейся крови, или слиток золота, залитый кровью. Что красота, что уродство — в глазах смотрящего. Альтруист ведет его куда-то наверх, к этому хер-пойми-что-и-зачем Амфитеатру, и Рыжий послушно идет следом. Сверху лучше видно толпу, шумящую в небольшом ответвлении от основного центра Арены — там, наверное, спорят, кто сегодня вечером ляжет на лопатки. Сверху спокойно. Тихо. Таблички «не шуметь, идет заседание» не хватает. Альтруист стучится в одну из дверей и, не дожидаясь ответа, входит. В Рыжего врезаются дико светлые глаза какого-то светловолосого громилы — чертов мутантище со здоровенной татуировкой на все плечо. Мужик зажимает зубами сигарету и вздергивает на них подбородок. Начальство. — Это тот, что на одиночку? — хрипло спрашивает, и Альтруист кивает. — Где Чэн? — Занят. Придет к середине первого боя. Ну че, малой, — обращается к Рыжему, — готов пизды получить? — Готов пизды дать, — рыкает Рыжий, и мужик усмехается. — Хорошо, хорошо. Настрой мне нравится. Я Хуа Би. Тебя как звать? Рыжий мельком оглядывает кабинет — весь в черных тонах, с кожаной мебелью, широким столом. Пустой. Почти полностью. Ни забитых полок шкафа, ни канцелярии на столе, только одна переполненная бычками пепельница. Стремный кабинет — безжизненный, что усраться можно. И начальство стремное. — Рыжий, — цедит он, и Би вздергивает бровь. — Оригинально-то как, ебануться. — Не пугай молодняк, — скалится Альтруист. — Зато кличку придумывать не надо. — Это если ты, — снова к Рыжему, — бой не проебешь. Проебешь — и кличка уже не понадобится. Рыжий сжимает зубы и сдерживается. Наверное, не стоит огрызаться на самого главного здесь. Да и этот Би выглядит так, будто за секунду может на лопатки уложить, если что не понравится. А не нравится ему здесь, судя по оскаленному взгляду, очень многое, в том числе и он сам. Поэтому в ответ Рыжий просто кивает, мол, принял. — Ну че, — тянет Би, — отведи его в раздевалку. Бинты хоть есть? — Есть, — отвечает Рыжий. — Слава богу, а то я заебался резервные некоторым придуркам давать. Надо же, как отлично совпало. Не зря купил все-таки. Альтруист отводит его в раздевалку и, гадко хлопая по плечу три раза, сваливает. Здесь, в небольшой комнате со шкафчиками, тошнотворно пахнет кровью. Кондиционер — ну нихуя себе — под потолком работает на всю, справляется с запахом пота, но железная въедливая вонь крови просто так не уходит. Кровь в таких местах давным-давно в подкорке. Рыжий переодевается: снимает футболку, натягивает спортивки и удобные кроссы, заматывает руки бинтами. На зажившие и целые костяшки черная ткань ложится инородно, и на секунду даже не хочется ничего портить. Тело свое, разум, башку. А потом — снова почему-то с помехами — в голове звучит голос мамы, и Рыжий остервенело затягивает вторую руку. Ему не страшно получить по морде. Не страшно разбить кому-то морду. Разминаться и лупить по груше Рыжему не надо, максимум мышцы порастягивать. Драка — всегда льющаяся через кости, проходящая по спинному мозгу и мешающаяся с кровью злость, и — как Лысый в школе говорил — ее ресурс не бесконечен. Ее беречь надо, использовать выгодно, ее нужно уметь направлять. Рыжий может. Умеет. Рыжий взрослый мальчик. Может не огрызнуться на орущую толпу, если сильно захочет, и вцепиться взглядом в сетку. Может наверх, где начальство, совсем не смотреть — они ему сейчас ничего не скажут. Рыжий может ничего придурку напротив не ответить, когда тот его пальчиком, словно шлюху, к себе подзывает. Рыжий может. Умеет. Взрослый и самостоятельный мальчик. Рыжий умеет бить. Первый удар, насквозь пропитанный, прилетает этому придурку в челюсть и выходит, мать его, идеальным. В костяшках болит совсем немного — ни один градус мимо не пролетел, вся энергия прицельно впечаталась в челюсть. Пацан отлетает, трет лицо тыльной стороной ладони, стирая с рожи тянущуюся из рассеченной скулы кровь. Дико смотрит. С ненавистью. Голодно и жадно. Тут же рвется вперед, как неразумная скотина, и совершенно глазами своими, ослепшими от удара, не видит, что Рыжий готов парировать. Что Рыжий готов увернуться вбок, оскалиться и ударить под дых — еще сильнее, злее, и этот удар выходит не таким чистым. От этого удара ощущение, будто костяшки вбиваются в металлическую пластину, а не ребра. И еще — что ребра парня пружинят, отталкиваются и хрустят. Звук хороший. Приятный. Чем-то напоминает панк-рок. И чувство приятно-хорошее — превосходство. Острое, как тысячи иголок. Послевкусие от него ослепляющее и пьянящее. Рыжий разминает пальцы, хрустит шеей так, что треск костей легко отдает в мышцу, и снова блокирует удар. Крик толпы вокруг гадко полосует барабанные перепонки, но Рыжий игнорирует. Рыжий бьет, потому что умеет. Бьет так, как умеет. И выходит у него отлично. Парень напротив отхаркивает кровавую слюну на черно-пятнистый пол Арены, ведет бинтами — с красной грязью на белом — по лицу, и заметно, что нос его, словно отваливающийся гипсовый кусок скульптуры, съезжает немного влево. Бинго. Таким одного удара хватит, и Рыжий решает дать ему пять секунд отдыха, чтобы принять поражение с ясным сознанием. Хреновый альтруизм, но здесь альтруистам и не место. Разве что тому, с кличкой. Он бросает косой взгляд на истерические волны толпы — взмывает, беснуется, орет. Рыжий не в курсе, как много на него ставок сделано, никогда в жизни перед боями эту хрень не проверял. Надеется, что много — новичкам же везет. В один момент вдруг становится слишком шумно, а зрение, как сгорающая пленка, нагло течет. Ощущение, будто камерой трясут, добавляют разных стреляющих звуковых эффектов, и спустя секунды три становится понятно, что ему все-таки заехали по морде. Болит как пиздец, и один удар расфокусировывает всю голову. А еще, сука, лопается губа. Кровь затекает в глотку, тошнотворно железная, а лицо жужжит, словно в него прыснули кислотой. Рыжий клацает зубами, впиваясь пальцами в сетку, и снаружи его вместе с этой сеткой отталкивают. Дерись-дерись-дерись. И где-то: я на тебя тыщу поставил, собери свои сопли, рыжее хуйло! А Рыжему уже похер, сколько и кто на него поставил. Перед глазами просто застилает заревом бордово-чернильного цвета, и тело само подается вперед. Честно-честно, все само — и кулак сам впечатывается сначала в морду, а потом под дых, и колено само по себе добивает точным по челюсти. Сопли, слюни, кровь и стоны — не его вина. Все само. Нехуй выебываться, думает Рыжий и стирает кровь с лица. Парень — побитый мешок фарша и костей — падает на грязный пол Арены, закрывает голову руками, и это победа. Не то чтобы чистая, так, на троечку — победа с лопнувшей губой и рассеченными костяшками. Рыжий еле сдерживает себя, чтобы не начать добивать его ногами в брюхо, но за такое его выгонят. Альтруист четко объяснил: никаких кастетов, лежачих не добивать, не выебываться. Рыжий кастетами бить не привык, лежачего обычно добивали его самого, а выебоны на Арене могут стоить слишком дорого. Спустя десять секунд парень все еще сжимается в трубочку на полу, и победа остается за Рыжим. Заслуженно и кроваво. Лучше бы, ей-богу, по носу въебал, он быстрее заживает, чем гребаные губы. Когда он выходит из Арены, кто-то ему говорит, что деньги отдадут на выходе. Рыжий кивает. Не спорит. На выходе — так на выходе. Он лакает собственную кровь, пока сечка на губе все никак не хочет сворачиваться, и тащится в раздевалку. Там пусто, пахнет кровью, шумно работает вентилятор. Парня-то, видимо, повели к медикам. Рыжему бы тоже проверить, не нужно ли ничего сшивать, но похер. Костяшки болят, голова от удара болит, кровь льется. А ему снова как будто пятнадцать. Рыжий разматывает бинты, впитавшие в себя свою и чужую кровь. Вот поэтому, думает, нужно покупать только черные. От белых кровь не отстираешь ни одним из тех распиздатых порошков, рекламу которых крутят по телеку. А черные — что с них взять. С костяшек разбитых тоже взять нечего. В раздевалке предательски не вовремя мигает свет, сильно бьет по подтекающему зрению, и Рыжий стискивает зубы до упора. Положи меж челюстей металлическую трубу — прокусил бы за секунду. Дверь вдруг открывается, когда Рыжий уже натягивает на себя чистую футболку, и голова автоматически сворачивается в ту сторону. Там — фигура ростом чуть ли не под два метра. Высоченная, широкоплечая, шагает медленно, выходит на мигающий свет, как в каких-то ужастиках, и Рыжий невольно сглатывает. Мужик. Брюки, черная водолазка, ботинки. Высокий. Аристократская морда. Скулы — хоть шею вскрывай, а выражение лица — хоть о стенку бей. Непробиваемое. Замерзшее, как еб твою мать. Рыжему не особо понятно, кто он такой, но внимание само, как рыба пастью за крюк, цепляется за его глаза. Безумно темные, практически черные, и кажется, что едва различимые зрачки всасывают в себя мигающий свет раздевалки. Уставшие, пустые. Словно одновременно что-то высасывается из них. Рыжий вздергивает подбородок, хмуро мужика оглядывает. — Че надо? — Не очень прилично, — без эмоций отвечает тот. У него невозмутимое лицо, непробиваемые уставшие глаза. Холодные настолько, что через всю раздевалку тянет сквозняком. Рыжий ненавидит людей, которых невозможно прочесть по морде. Такие в любую секунду могут выкинуть какое-нибудь сальто: и ножом в печень садануть, и себе же в рот выстрелить. — Я только после боя, — рыкает Рыжий и отворачивается к шкафчику. — Че надо? — Дерешься не очень хорошо. Слишком много злости, слишком мало техники. Никакого контроля над агрессией. Рыжий застывает на месте, по-идиотски пялясь в металлическую ржавеющую дверцу шкафчика, и видит его лишь периферией. Руки сжимаются в кулаки сами — это процесс автономный, неконтролируемый. Хочется рыкнуть: знал бы ты, в каком я сейчас не настроении, давно бы захлопнул свой ебальник. — Несмотря на это, — продолжает мужик, — ты можешь попасть на бои к основе. — Ты че, — фыркает Рыжий и поворачивает голову, — главным тут себя возомнил? На полсекунды кажется, что лицо мужика становится растерянным. Но это кажется. Оно никакое. Никакущее. Мужик коротко вскидывает бровь, и это все, что происходит на его лице. Оно застывшее, ледяное, от него не исходит ни одной тепловой волны. Рыжий краем мозга думает, что это, наверное, тоже кто-то важный-хуй-бумажный, что-то вроде правой руки, но ему насрать. Над его башкой стоит — как его там — Хуа Би, а привел его Альтруист. Хуа Би и Альтруиста слушаться он будет, не такой уж и придурок. А каких-то левых мужиков, которые, даже не представившись, начинают читать ему кровавые морали — нет, увольте. Возможно, это самое глупое. Возможно, его действительно уволят, даже не приняв на работу. Возможно. Но у этого мужика чистое лицо и целые губы. У Рыжего — нет. И Рыжий не настроен. — Возомнил? — переспрашивает тот. — Мне похуй, — бросает Рыжий. — Не тебе тут меня критиковать. — Ты уверен? Вздернутая бровь. Едва прищуренные глаза. И все. Это — все эмоции. Рыжего бесят такие люди. Такие безжизненные пустые глаза. Хреновые зеркала души — значит, и душа там, за стеклами любого из цветов, такая же хреновая. Он ведет разбитой губой, из которой все еще тонкой струей стекает к подбородку, и рычит: — Уверен, блять. — У меня нет времени выслушивать твою грязь. Ты с ней пришел не в то место. Мужик прожигает его глазами, но ожог этот холодный. Рыжий чувствует ледяной поток себе в скулу, но нарочно взгляда не поворачивает, пока этот ублюдок молча не разворачивается. Замолчи и уйди домой, замолчи и уйди домой, замолчи и иди... — Ну и иди нахуй. Никаких извинений, сожалений или оправданий. Кажется, что в Арене, как и в любом подпольном клубе, каждый придурок должен понимать: к получившему по ебалу с моралями не лезут, если не хотят сами получить по ебалу. С комментариями не лезут. С настолько пустыми бессмысленными глазами — после того, как вылезаешь из клетки агрессии, желчи и ненависти, смотреть в них банально тяжко. Рыжий и не собирается, и инстинкт самосохранения здесь не поможет. Он никогда не помогает, когда злость впивается зубчиками в шею. Видит периферией, как корпус этого мужика замирает, а потом, как в замедленной, разворачивается обратно, и Рыжему начинает казаться, что сейчас весь воздух в раздевалке просто закончится. Но мужик внезапно то ли усмехается, то ли хмыкает — как щелчок пальцев, зубов или курка. — Мне продемонстрировать? Рыжий гадко фыркает в ответ. Ему угрожать — себе же перерезать глотку. Тупым ножом, которым и картошку на дольки не покромсаешь. Он разворачивается корпусом к этому мужику, с вызовом, натренированным улицей, смотрит в глаза. — Ну попробуй, дядь. Щелчок — то ли пальцев, то ли зубов, то ли курка. То ли вот именно с таким звуком этот придурок усмехается. А потом что-то происходит — и Рыжий сразу, за сверхскоростную секунду, оказывается лицом в пол. Тот пахнет железом, резиной кроссовок, грязью, а в шею что-то сильно упирается. Давит, как будто прессом, и Рыжий понимает, что башку вжимают ботинком в пол, только когда косит глаза. А, вот оно. Блядское сальто. Шипит сквозь зубы: сука. Думает: ебаный гондон, блять, да что ты… Ботинок — начищенный, кожаный — давит на шею еще сильнее, и ощущение, будто вот-вот его позвонок просто лопнет. Сквозь боли в сведенных конечностях — одна мысль: вот этот звук. Не щелчок пальцев, зубов или курка. Хруст позвонков — вот с каким звуком эта скотина усмехается. Или хмыкает. Или что это вообще было. Рыжий не рыпается, лежит мордой в пол, потому что знает: тут без резких движений никак, а любое резкое движение может свернуть ему шею. Он слышит еще один щелчок — гадкий, мерзкий, из собственного горла, и в какой-то момент давление ботинка пропадает. А вставать уже не хочется. Это всегда сложно — смотреть в глаза тому, кто тебе только что дал пизды. Унизительно, хоть сдохни. Рыжий упирается руками в пол, поднимает корпус. Да, не рассчитал габариты. Да, стоило подумать, что мудак такого роста и с такими широченными плечами уложит его, невысокого и просто жилистого, на лопатки за минус три секунды. Стоило рот вообще закрыть, да только хули уже толку. Он нарочно не смотрит мужику в лицо, чтобы не сорваться. Сука, сука, сука. Впивается ногтями в грязный пол раздевалки. — Все еще иду нахуй? — доносится сверху. Абсолютно спокойным тоном. В нет ничего, кроме пустоты. — Все еще идешь нахуй, — рычит Рыжий, сжимая пальцы, — только еще дальше. Тут же резко, как будто пол — это лава, встает на ноги. Едва успокаивает руки, чтобы изо всех сил не ударить незабинтованным кулаком в стену. Или этому ублюдку сразу по морде. Что-то, правда, подсказывает, что об это непробиваемое цементное лицо кулак просто раскрошится. Щелчок. Сломанные позвонки. Рыжий насильно поворачивает голову и смотрит ему в лицо. У него до ненормального уставшие глаза, и, когда драться уже нет никаких шансов, хочется сказать: поспи, дядь. И, желательно, нахуй не проснись. И иди нахуй. Снова, и снова, и снова. Дальше, и дальше, и дальше. Мужик коротко кивает и говорит ледяным до основания голосом: — Ты будешь хорошо смотреться в основе.