Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

— Блять, — рычит сквозь зубы Бэй, потирая переносицу. — Ебаный пиздец. Ты же говорил, что у вас тут все под контролем. — Все было под контролем, — кивает Чэн. — Это просто случайность. Бэй удивленно вздергивает брови, невесело и злобно усмехается. Без своей полицейской формы он выглядит не так внушительно, но все еще угрожающе, и Чэн тактично не позволяет себе сказать лишнего. Он не так часто здесь, в Шэньчжэне, бывает, но Бэя знает лучше, чем хотелось бы. Тот может сильно поднасрать, пусть и вряд ли это сделает. — Случайность, блять, — выжимает Бэй. — Ладно, ладно. Сука. Как звали-то хоть? Чэн вопросительно смотрит на Волка, лицо у которого наверняка бледнее, чем у трупа, лежащего посередине Клетки и заботливо накрытого какой-то простыней. Волк сглатывает, уводя глаза с Чэна на тело паренька, и полушепотом говорит: — Да хуй его знает. Говорю же, новенький. Второй бой. — Заебись, второй бой — и сразу насмерть, — язвит Бэй, скаля зубы на Волка. Чэн снова смотрит на тело, на голубую ткань простыни, вымоченную в запекшейся черной крови. Он прилетает в Шэньчжэнь так быстро, как может, но к моменту его прихода тело мальчишки уже окоченело. Немудрено — в Клетке куда холоднее, чем в Арене, и даже он сам здесь подмерзает, хоть и не лежит на полу. — Блять, я клянусь, вам просто повезло, что он новенький, — говорит Бэй. — Есть шанс, что не успел никому распиздеть, что собирался сюда. — Он сирота, — доносится сзади, и все трое оборачиваются. Чэн щурит глаза, пытаясь вспомнить имя парня. Вроде Лотос. Оскаленное лицо, стеклянные глаза, ненормальная худоба для бойца, но тело жилистое и подтянутое. Скорее всего, что-то долбит, судя по короткому тремору рук, каплям пота и бегающим зрачкам. Лотос обводит их всех хаотичным взглядом, добавляет: — Был сиротой. Назвался Оливером. Мне он сказал, что никто не знает о том, что он ходил сюда. — Хоть какие-то хорошие новости, — выдыхает Бэй, снова отворачиваясь к телу. Чэн тоже смотрит, замечая, что в районе головы буро-голубая простынь немного съехала, обнажая беспорядочные черные волосы. Через все сознание острым лезвием проносится образ Ксинга и то, как Би истерически бесится с его вечно растрепанной башки. Даже пытается приучить мальчишку пользоваться гелем, чтобы выглядеть более презентабельно, но это не работает. Оливер. Сирота. Второй бой. Ему наверняка не больше двадцати пяти. Медики сказали, что у него, скорее всего, встало сердце, не выдержав ударов. Может, был сердечником, но все равно полез на бои, потому что Клетка пусть и не Арена, но все равно зарабатывает и платит большие деньги. Чэн устало думает, что с Луи — пацаном, который его добил — придется что-то сделать. Возможно, поставить на какое-то бесплатное место в Клетке. Теперь он все равно никуда не уйдет. — Ты… — хрипит Волк, обращаясь к Бэю. — Ты его с концами? — Да я хуй знает, блять, что с ним делать, — рычит Бэй на развороте. — Вряд ли с концами. Я не ебаный маньяк, чтобы мусор за вами выносить без следов. — Выкиньте его в лесу, — говорит Лотос, и все снова на него оборачиваются. Его взгляд бегает, но остается абсолютно нечитаемым, стеклянным и хрупким. Он скрещивает руки на груди, сам себя царапая за предплечье отросшими поломанными ногтями, и выглядит отвратительно, как голодная крыса, которой перебило хвост. Чэн коротко вздергивает бровь, и Лотос жмет плечами: — Вряд ли его опознают. А даже если так, то хоронить все равно некому. Пусть полежит. — Ага, свежим лесным воздухом подышит, — рыкает Бэй, сплевывая на пол. — Ладно. Я разберусь. Но, Чэн, в копеечку. В неебаться какую копеечку. И мне нужно, чтобы ты как минимум неделю оставался здесь. Копеечки Чэна не пугают. Вряд ли Бэй попросит больше, чем способна дать Арена за пару недель работы, а это — мелочи. Мысль об Арене сначала ведет его к Ксингу, которого Рыжий вдалбливает пол внутри сетки, а потом и к самому Рыжему, отчаянно старающемуся закрыть голову, лежа возле стены в подворотне. Любой из них мог выбраться из ситуации так же — на холодном полу, накрытым какой-то голубой простыней. Любой из них оказался бы или с концами, или в лесу, пока не найдут. — Понял, — кивает Чэн. — Спасибо. — Это, блять, в последний раз, я тебе клянусь. Следите за своим говном. — Учту. Ему бы, если совсем по-хорошему, стоит прижать Волка мордой в пол, чтобы бетон пересчитал его зубы, но это бессмысленно. Волк не виноват, что у парня остановилось сердце от любого из ударов. Он вряд ли смог бы это остановить. Плюс Би остался в Арене, а самому марать руки не хочется. Чэн берет телефон в руки, читает сообщение от Би. Печатает в ответ. Би: ну че там Вы: Меньше 25, сирота. Следов не оставил. Ответ приходит через секунду, словно тот все время пялился в экран. Би: пиздец Би: этот говноед поможет? Вы: Да. Би: ты когда назад? Вы: Минимум через неделю. Бэй попросил остаться. Би: пошел он нахуй Би: ладно Би: мне тут все вести как по графику Би: ? Вы: Да. Би: че с твоим чилипиздриком делать-то Чэн коротко хмурится, не сразу понимая, про что он. «Чилипиздриком» Би раньше называл Ксинга — в самом начале, миксуя с «малой», «гейская принцесса» и «пиздюк». Но Би не о нем. Би о Рыжем. Чэн автоматически снова возвращается к подворотне, вспоминает, как сжималось тело мальчишки в шипящий комок, как с каждым ударом выбивались рваные хрипы из его рта. И как мальчишка не боялся, возможно, просто не осознавая, что может умереть. Интересно, страшно ли было Оливеру, когда он умирал. Чэн прикрывает глаза, выдыхает. Вы: Потренируй его. Би: да бляяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя Чэн коротко усмехается, обводя взглядом Клетку, косо мажа краем зрения по лежащему на полу остывшему трупу. Она практически идентична Арене по внутренностям — авторский стиль, как говорит Альтруист. Немного меньше, без спортзала, а сверху не Пантера, а боулинг. Он давно здесь не был — минимум месяца три. Волк хорошо справляется, несмотря даже на смерть этого сироты. Все бывает. Всякое. Каждый из этих детей должен понимать, на что подписывается. Но Чэн все равно боится потерять контроль.

~

Би: я ему скоро нос въебу в череп Би: клянусь Би: и это будет на твоей совести Чэн лениво смотрит в телефон, разминая шею. Его квартира в Шэньчжэне пахнет пылью и одиночеством, как и любая другая, не считая Гуанчжоу — самой обжитой, где в воздухе летает золотистая шерсть Лео. В этой нет ничего, кроме предметов первой необходимости: аптечка, зубная щетка и паста, маленькие тюбики гелей для душа и шампуней. В аптечке есть триптаны, как и во всех остальных, и это хорошо, потому что Чэн по покалыванию и онемению в пальцах может предчувствовать скорую мигрень. Завтра ему возвращаться в Гуанчжоу, и он ждет этого с нетерпением, потому что больше не может терпеть гневные сообщения Би. Тот тренируется с Рыжим каждый день уже неделю подряд и пишет ему до, во время и после тренировки о том, как ненавидит этого мелкого ублюдка. Говорит, что тот постоянно огрызается. Говорит, что это бесполезно. Говорит, что такого говноеда ничему не научишь, даже если у тебя докторская защищена по педагогике. Вчера вечером пишет, что Рыжий умудрился дать ему по печени, сильно и резко. Горжусь собой, пишет. Вы: Что на этот раз? Би: на самом деле все нормально Би: я его настолько заебал, что он начал слушаться Би: и сегодня почти попал мне по лицу Би: ему повезло, что все-таки не попал Чэн коротко усмехается, выдавливая длинную розовую таблетку из блистера и запивая водой. Лучше сейчас, даже если тревога ложная, потому что с началом мигрени не поможет уже ничего, кроме сна — беспокойного, с разрывами на боль. Иногда — с галлюцинациями. Острые мурашки онемения подступают к шее, и Чэн ведет ей, разминая и хрустя позвонками. Би: кстати, ксинга позвал Вы: На тренировку? Би: ага Би: такие уже голубки Би: [фото] Подушечка большого пальца мягко тыкает на вложение. И снова стук крови раздается в ушах, громко и метко, с позывом к мигрени. На фото Ксинг смотрит в камеру, показывая средний палец, и криво улыбается, совсем как ребенок. А еще на фото Рыжий. Сидит боком, почти в профиль, и хмурит брови, косо глядя в камеру. Его спина слегка — по-мальчишечьи — сгорблена, челюсти плотно сжаты, но выглядит он менее сурово, чем хочет казаться. У него красивый профиль. И даже от фотографии, кажется, пахнет ветром. Первый укол боли чувствуется за правым глазом, и Чэн прикрывает глаза, откидывая голову на спинку кожаного дивана. Поздно принял таблетку, уже не поможет. Почти вслепую нащупывает сверху аптечки нитразепам, также не глядя запивает водой. Нужно просто заснуть — как можно скорее, пока боль не вросла в лобные доли. Чэн идет в спальню, закрывает там блэкаут-шторы так плотно, что комната превращается в практически идеально сконцентрированную темноту. Снимает одежду, бросая ее куда-то на пол. Он позволяет себе так делать только во время приступов, когда нет времени ни для вешалок, ни для полок. Ложится на холодную кровать, закрывает глаза. За правым глазом пульсирует — сильно и ритмично. Просто заснуть, заснуть, заснуть. Где-то на границе сна и пульсации Чэн вдруг чувствует запах крови и ветра.

~

— Блять, неужели, — выдыхает Би, пожимая протянутую руку, и осекается, как только смотрит Чэну в лицо. — Опять приступ был? — Да, — коротко кивает Чэн, проходя в прохладный кабинет. Приступы, как говорит Нин, их врач, вызывают стресс, недостаток сна, алкоголь и никотин. Чэн с каждым годом добавляет в этот набор что-то свое, будь то ненормированные физические нагрузки или обезболивающие. Ни от чего он уже отказаться не может, и поэтому приступы растут, бьют сильнее, выносят уже не на сутки, а на двое, и сейчас, спустя почти двадцать два часа, Чэну приходится надеть солнцезащитные очки, чтобы немного унять светобоязнь. — Тебе нужно к нормальному неврологу, в курсе? — говорит Би из-за спины. — Это не лечится, — отмахивается Чэн. — Как дела? — Все за-е-бись, — чеканит Би. — Пиздюки трудятся, деньги мутятся, нихрена нового. — Как Рыжий? — спрашивает Чэн быстрее, чем хотелось бы. — Все еще рыжий, — хмыкает Би. — Нормально. И не с таким справлялся. Но он меня на коня подсаживает лучше, чем ты в своих сраных конюшнях. — Может, это ты теряешь хватку. — Тут это… Линг приехала. У Чэна сжимаются зубы. Ненависть — сильное, грубое слово, крайнее. Но он искренне ненавидит каждый раз, когда видит ее. Она неизменно напоминает ему о том, как легко можно взять над ним полный контроль. Их так и не состоявшийся фиктивный брак — показатель того, какую власть имеет над ним отец, как он сам не может из этой клетки вырваться. Потому что Чэн был готов. Потому что не смог сказать «нет», и ему просто повезло, что все сорвалось в самый последний момент. Но он был готов жениться на Линг, если это то, чего хочет отец. У него и не спрашивали. — Что она хочет? — спрашивает. — Повидаться, — ежится Би. — Она в Пантере. Ждет тебя. Чэн прикрывает глаза. Она всегда не вовремя, как будто чувствует — точно знает, когда он в уязвимом положении. Умудряется появляться в самые ненужные моменты: когда на Арену кто-то заявляет, когда отец недоволен прибылью с Пантеры, когда у него бесконечные приступы друг за другом без передышек. Прямо как сейчас. Он только возвращается из Клетки, где убили мальчишку, и вот она здесь. — Пойдешь со мной, — без интонации говорит Чэн, сам не зная, вопрос это или утверждение. — Окей, — кивает Би. — Чей сегодня бой? — Твой Рыжик и новенький. Альтруист подогнал пиздюков, пока тебя не было. Твой Рыжик, мысленно повторяет Чэн. Это звучит так же приятно, как и неправильно. Линг коряво скалится, когда они с Би входят в Пантеру. Ее видно сразу, как попугая среди чаек. Волосы ее теперь в цвет пепла, до плеч, зализаны назад с неприличным количеством лака. Она худая до болезни, изящная до невозможности. Подловато улыбается, растягивая губы с пошлой ярко-красной помадой. Светобоязнь усиливается от одного взгляда на нее. — Чэн-ни! — встает из-за столика, подходит, обнимает. — Сколько лет! Ему хочется поморщиться от гадкой клички, которую не получается избегать, сколько ей ни говори. Чэн пытался — пару-тройку раз, после каждого из которых она называла его так еще чаще и еще больше, чуть ли не в каждом предложении. — Примерно четыре месяца, — говорит он, мягко приобнимая ее в ответ. От нее пахнет водкой, электронными сигаретами и типичным въедливым запахом Пантеры, который шлейфом тянется еще несколько дней. Линг оскаленно смотрит на Би за его плечом. — Ой, и мамочка-наседка пришла. Привет еще раз, Цю, хотя мы виделись. Она ведет их к столику, на котором стоит какой-то сет шотов и полупустая чашка с клубничным мороженым, и Би с Чэном садятся напротив. Берет со стола электронную сигарету, затягивается, выдыхает пар прямо в бесконечный потолок Пантеры. Здесь ярко, в отличие от Арены, и Чэн чувствует, как начинает подташнивать. К ним подходит официант и сразу исчезает после короткого «виски и темное» от Би. — Ну как дела, мальчишки? — спрашивает Линг, крутя в руках рюмку. — Все по-старому, — отвечает Чэн. — Ты как? — Ай, — отмахивается Линг. — Я не знаю. Съемки, мероприятия. Я не интересуюсь. Зачем мне тысяча взрослых толстых дядек в команде? Чтобы задумываться о работе? Не, расстреляйте. Я просто все жду, когда вы двое тоже станете толстыми дядьками. Тогда сработаемся. Ее речь путанная и тянущаяся, и Чэну ее жаль. Это печальная смесь и печальная судьба: модельный бизнес с самого рождения, анорексия в подростковом возрасте, передоз в первый год совершеннолетия. Три года ремиссии, потом заново. По кругу. Линг двадцать девять, но выглядит она старше. Она выглядит болезненно, но красиво — и это ловушка героинового шика, в которую ее загнал собственный отец. Все издания, на обложках которых она светит выпирающими ребрами, любят нездоровье ее тела и психики. — Тебе придется долго ждать, — говорит Чэн и кивает официанту, который ставит стакан с виски перед ним и с пивом перед Би. — Это тебе сейчас так кажется, Чэн-ни. Невозможно бесконечно быть красавчиком. Рано или поздно мы все превратимся в чудищ. Ну, разве что ты, дорогой, всегда останешься прекрасным, — улыбается она Би, и тот хмуро салютует ей граненым стаканом. Виски ощущается слишком резким на вкусовых рецепторах, но Чэн все равно делает большой глоток. Вспоминает, что практически ничего не ел сегодня — после приступов всегда тошнит. Шум Пантеры — глянцевой, блестящей, дорогущей — неприятно откликается в ушах ритмичным биением пульса. — Как на личном, мальчишки? — тянет Линг, выпивая шот залпом. — Не думаю, что это стоит обсуждать, — отвечает Чэн. — Ой, брось! Мы же почти стали мужем и женой, а теперь ты мне не можешь рассказать, каких девчонок трахаешь в свободное время? Очень лицемерно. Чэн хмыкает. Они все — все втроем — знают, что он не запоминает лиц, имен, тел. Даже слабо получает удовольствие, чисто на уровне животной разрядки. Би когда-то говорит, что секс — это про чувства, и поэтому они занимаются не им, а херней. Бесчувственная связь — кто-то из Пантеры, кто-то из знакомых, кто-то из любого ресторана. Всегда быстро, безвкусно, без слов. Сигарета в конце ощущается горькой. Чэн открывает рот, чтобы что-то ответить, но где-то из-за спины раздается ругань, и он оборачивается, сталкиваясь взглядом с каким-то мужиком в дорогущем костюме, который кричит и бесцельно идет то ли в их сторону, то ли к выходу. Опять. Раз в две недели здесь стабильно кто-то напивается, проигрывает огромные деньги, а потом орет во всю глотку. Мужик останавливается в пяти шагах от их столика, и Линг усмехается ему в лицо: — Ну что, пузатый дяденька, стал немного беднее или официантка не дала? Чэн ловит краем глаза ну-ты-и-дура-ебаная взгляд, который Би бросает ей в ответ, пока видит разлом в замедленной съемке. Как мужик сначала пьяно раскрывает глаза, потом щурит, а потом, раскаленный до белого, выплевывает грязное: — Завали свое ебало, тупая шлюха, — и бросается вперед. Чэн реагирует быстрее, чем Би. Снимает очки одним движением пальцев за середину оправы, чтобы лучше видеть, и те отскакивают на пол, наверняка вылетают стекла. Выпрямляет корпус, вставая со стула, и яркий свет бьет в глаза, бликует зайчиками, и он пропускает какое-то рваное движение руки этого мужика — и чувство режущей орущей боли пронзает где-то в районе плеча, чуть ниже ключицы. Чэн шипит сквозь зубы, автоматически вжимая ладонь в плечо — пальцы натыкаются на рукоять, приятную наощупь, с какой-то гравировкой. Лезвие всажено глубоко, почти наполовину, и кровь сочится в щели между мясом и металлом. За бликами в глазах он едва видит, как Би укладывает мужика мордой в пол, прикладывая носом ботинка по лицу, и как к ним бегут определенно обосравшиеся охранники со всех концов Пантеры. Чэн сглатывает, вдыхает-выдыхает хрипло и резко. Выпрямляется. Косым взглядом смотрит на именной нож, воткнутый в плечо. — Твою мать, — рычит Би, подбегая к нему. — Ты как? — В норме, — отвечает Чэн. — Надо к Чжо. — Пойдем, обопрись на меня. — Я сам. — Иди ты… сюда иди, — рычит Би и закидывает его руку себе на плечо. Он действительно мог бы дойти сам — не впервой. Это даже не пуля, просто нож, ничего страшного. Но на линии зрения молочно-белая пленка яркого света Пантеры, и спуститься в таком состоянии по невыносимо длинной лестнице вниз, в Арену, будет проблематично, поэтому Чэн лишь недовольно хмыкает, позволяя Би вести себя. Где-то за их спинами мельтешит испуганная Линг — то ли плачет, то ли смеется, то ли все и сразу в самой настоящей истерике. Чэн даже не старается выхватить из ее бессвязной речи слов, просто позволяет Би вести себя, сжимая зубы и выравнивая сбитое дыхание. — Ща, уже почти, — говорит Би. — Ебаный рот, я вообще не понял, что… — Все нормально, — тихо отвечает Чэн. Сознание начинает опасно плавать, и приходится потрясти головой, чтобы вернуть его на место. Да, точно. Вот что Чэн еще добавляет к списку провокаторов мигрени — боль. Он не может определить, немеют ли его пальцы от подступающего приступа или от нормальной реакции организма на ножевое, просто надеется, что второе. Арена встречает их тусклыми огнями теплого глухого света, и они заворачивают в скрытый узкий коридор, чтобы не идти через центр и не привлекать слишком много внимания. Их замечает парочка людей — кажется, кто-то из бойцов, Чэн не в состоянии определить. Просто позволяет Би вести себя, опираясь на его вес. В кабинете медиков пахнет кровью и спиртом. И ветром, думает Чэн, когда сталкивается взглядом с Рыжим, сидящим на кушетке. Почему-то хочется сглотнуть. Мальчишка смотрит в ответ широко раскрытыми глазами, взгляд мечется от лица Чэна до ножа в плече, а губы красиво приоткрыты — практически можно услышать, как его горло толкает через них рваные выдохи. — Еб твою мать, — сипит Рыжий. — Что случилось? — Взрослые дела, малой, — отвечает Би, усаживая Чэна на кушетку рядом. К нему сразу же подлетает Чжо — их врач — и делает что-то, усиливающее боль. Разрезает ткань водолазки, готовит антисептики и перевязки. К этому моменту плохо становится на критическом уровне. Подступает тошнота, и Чэн часто-часто сглатывает, чтобы не проблеваться прямо здесь. Какой хреновый вечер, отвратительное стечение обстоятельств. Вчерашняя мигрень, отдающая тошнотой и светобоязнью, и голод, и виски на голодный желудок, и нож в плече. И Линг, влетающая в кабинет и что-то причитающая писклявым истерическим голосом. — Выйди, блять, отсюда, — рычит на нее Би, но та не реагирует. Линг почти успевает подбежать к Чэну, чтобы то ли упасть перед ним на колени, то ли обнять, то ли что-нибудь еще, но Би уверенно перехватывает ее за талию, тянет на себя, матерясь через зубы, и ее хрупкое худющее тело в его руках слабо трясется. — Блять, — рычит Би. — Чжо, работай, я ее уведу, — и тащит Линг за собой из кабинета. — Готов? — вдруг спрашивает Чжо, и Чэн кивает, не задумываясь о смысле вопроса. И боль доходит до максимума, когда Чжо вытаскивает лезвие ножа. Чэн сжимает зубы до максимального, но все равно не удерживает глубокий гортанный рык, сжимая что-то теплое левой рукой, стискивая пальцы до белых костяшек. Считает до десяти. Раз, два, три, четыре. Желчь антисептика. Заново. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Иголка, швы. Заново. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Плечо сильно стягивает. Заново. Раз, два, три. Раз, два, три. Запах бинтов, давление. Заново. Пять, шесть. Заново. Снова, и снова, и снова. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять. — Эй, не отрубайся, — и теплые пальцы на собственном лице. Раз. Два. Раз. Десять. Чэн рвано глотает воздух, выныривая, раскрывая глаза. Пытается заставить себя сказать Чжо убрать руку от его лица, что он в порядке, что все нормально, но Чжо стоит в противоположном конце комнаты, что-то ища в ящике. Чэн сглатывает. Зубы от боли стучат друг о друга. Переводит взгляд сначала вниз, туда, где собственной же рукой до боли сжимает ладонь мальчишки. Твою мать. — Не отрубайся, слышишь? — говорит ему Рыжий, снова мягко хлопая по щеке. — Я в порядке, — хрипит Чэн, почему-то не отпуская хватку на чужой ладони. Рыжий тоже почему-то руку не вырывает. Значит, все нормально. Значит, можно. Чэн на пробу сжимает пальцы еще сильнее, хотя больше некуда, и Рыжий почти никак не реагирует, только коротко морщится. У мальчишки широко раскрыты глаза, сбито дыхание, он слишком близко, дышит практически в лицо, и Чэн едва сознательно ведет голову в его сторону. Вдыхает. Кровь, антисептик, соль. Ветер. Безупречно. Становится легче. Чжо разворачивается, чтобы вернуться обратно, и Рыжий моментально отстраняется, но руку все еще не вырывает, позволяя Чэну сжимать его ладонь своими пальцами. Его рука теплая, даже горячая. Кожа под подушечками пальцев сухая и немного шелушащаяся, и это не должно быть приятным наощупь, но почему-то так и есть. — Рану я перевязал, все нормально, — говорит Чжо. — Ничего криминального не задето. Мудак не целился. — Он был пьяный, — хрипит Чэн. — Я уже понял. Вот, надо выпить, — протягивает ему две таблетки и стаканчик воды. Чэн машинально хочет поднять правую руку, но тут же кривится от боли, когда проткнутые мышцы под полосой ключицы резко натягиваются. И ему приходится. Приходится разжать собственную хватку, поднять левую. Закинуть в рот две таблетки, немного подержать их во рту — до горечи — и запить водой из хрустящего пластмассового стаканчика. На подушечках пальцев фантомно ощущается теплая кожа мальчишки. — Где Би? — спрашивает Чэн, откидывая голову назад. — Думаю, пошел ловить Линг такси. Найти его? — отвечает Чжо. — Да. — Окей. Не двигайся. Скоро подействует. Чэн молча кивает и из-под прикрытых век смотрит, как Чжо скидывает в мусорку грязные окровавленные перчатки, прежде чем выйти и плотно закрыть за собой дверь. Подсознательно обводит взглядом кабинет. Понимает, что они — он и мальчишка — остались одни, и тот все еще близко, и от него пахнет солью и ветром. Кровью. Своей и самого Чэна. — Ты почему здесь? — спрашивает Чэн, кося на него взгляд. — Я… по ребрам прилетело, — сипло отвечает Рыжий. — Пиздец. Тут часто так? — И как твои ребра? — Да при чем тут мои ребра, все с ними окей, — отмахивается мальчишка, отодвигаясь на кушетке немного в сторону. — Ты… что за пиздец произошел? Чэн автоматически прокручивает каждую свою ошибку. Первая — снять очки, не подумав, что яркий свет больно ударит в глаза. Два — не заметить рывок чужой руки в сторону брюк. Три — не заблокировать удар ладони, сжимающей рукоять. Такое случается. Бывает, ничего страшного. Ему станет из-за самого себя стыдно через пару дней, потому что это была ошибка новичка, глупый прокол в расчетах и плохой анализ ситуации. Прикрывает глаза, считая удары сердца. Нужно продержаться минут десять, прежде чем обезболивающие начнут работать. Чжо что-то уколол в рану, прежде чем зашить, но боль локализуется вообще везде. — Просто какой-то пьяница проиграл свои деньги, — спокойно отвечает Чэн. — Ну естественно, бля. Все проблемы из-за бабла, — фыркает Рыжий. — Так и есть. Чэн внезапно задумывается, что мальчишка сидел тут все это время, совсем рядом, на одной кушетке. Позволил сжать его ладонь, а потом дотронулся до лица, когда Чэн неосознанно начал отрубаться. Не ушел, хотя мог — хотя так, наверное, было бы правильно, вежливо, тактично. Но в Рыжем такта столько же, сколько и совести. На секунду возникает мысль, что ему самому должно быть некомфортно вот так показывать слабость перед своим же бойцом. Что никто — тем более Рыжий — не должен видеть его в таком состоянии. Наверное, так и есть. Пробоина в броне, проплешина в репутации. Но Рыжий не ушел, не уходит. И выглядит так, словно ему впервые было страшно. — Почему ты не ушел? — спрашивает Чэн, поворачивая голову. У мальчишки тонкой струйкой течет кровь из снова лопнувшей губы. Не от удара, просто вскрылся старый скол. Рыжий упрямо поджимает губы и коротко проводит языком по нижней, и у Чэна внутри, между ребер, проходит какой-то короткий спазм. Безупречно сильный. — Я… — тянет мальчишка, но в конце просто выдыхает. — Я не знаю. — Ты можешь уйти. Но мальчишка не уходит. Впивается взглядом в бинты с тихо растущим бурым пятном на плече Чэна, неопределенно ведет головой. Соль, ветер. Чэн снова глубоко вдыхает, пытаясь прочесть хоть что-нибудь в беспросветном хаосе глаз мальчишки. Кровь из его разбитой губы начинает течь по подбородку. — У тебя кровь идет, — говорит Чэн и утирает струйку большим пальцем. Подушечка слегка касается лопнувшей губы, и кровь ощущается теплой до сладости. В итоге он размазывает ее по подбородку Рыжего еще больше, и тот морщится — Чэн не может понять, от короткой боли или от шока. Или от чего-то еще. Это просто внезапно очень красиво — собственные пальцы, касающиеся его лица, пусть оно и в крови. — Да, — дергается мальчишка, уводя лицо. — Похер. Ты… ты как? Его голос хриплый и низкий, и дергается мальчишка так, будто ему стремно, но не мерзко. — Мне не привыкать, — правдиво отвечает Чэн, глядя в глаза. — Ага, ебаные мафиозники, — фыркает Рыжий, качая головой. — У тебя что-то личное с мафиозниками? Верхняя губа мальчишки дергается в оскале, а из нижней снова течет кровь. Чэну невыносимо хочется опять утереть эту красную полоску, размазать еще больше, сильнее, задержав подушечку большого пальца прямо на сколе, и это желание абсолютно обдолбанное, продиктованное отходящим адреналиновым приходом, нарастающей болью, действием сильных обезболивающих. И его запахом без единой примеси парфюма. — Типа того, — буркает Рыжий, ведя глазами по кабинету. — Не расскажешь? — вглядываясь в лицо. — Не расскажу. Чэн привык к тому, как легко читать людей: видеть внутренности за микромимикой, мотивы за мазками взгляда, слова за сжатой линией губ. Это никогда не было сложно — пришлось учиться с самого детства, как только стало понятно, что ему судьбой предначертано пойти по стопам семьи. И Чэну кажется, что он может прочитать в цвете радужки глаз мальчишки что-то неуютное, смущенное, болезненное. Слишком много всего. В этом месиве невозможно разобраться. К этому тянет. — Почему ты не уходишь? — спрашивает Чэн тихо и спокойно. — Это, бля, очередной допрос с пристрастием? — огрызается Рыжий, кося взгляд. — Нет, я просто удивлен. И мне приятно. Чэн не врет. Обнаженная, идеально нагая честность — ему просто по-человечески приятно, что мальчишка остался с ним. Это ощущается не так, как с Би, когда они меняются ролями, когда тот приказывает ему не отрубаться и говорит часто и много, чтобы держать в фокусе, поддерживать сознание, распаляя его бессвязной речью. Непривычно. Как и все с этим мальчишкой. Каждый непредсказуемый шаг. — Что там у тебя с братом? — вдруг спрашивает Рыжий, как будто сам от себя не ожидая. Мысль о Тяне внезапно бьет не так сильно, как ожидалось. Наверное, обезболивающие, которые Чжо дает в самых крайних случаях, могут действовать не только на нервные окончания, но и на психику. От мысли о Тяне ему даже становится немного легче — мягкой светло-голубой тоской за границей век. Чэн коротко хмыкает: — Ксинг разболтал? — Ага, — кивает мальчишка. — Сказал, что ты не такой хуевый человек. — И ты хочешь в этом убедиться? Рыжий сглатывает, упирает взгляд в стену. Чэну кажется, что он замечает дрожь в плечах. — Нихрена я от тебя не хочу, — отвечает. Почему-то этот ответ на вкус как ложь. Чэн прикидывает, через сколько вернется Би. Тот наверняка пытается успокоить Линг, прежде чем словить ей такси. Она права: у Би действительно есть инстинкт курицы-наседки. Неправильный и поломанный, своеобразный до одури, но есть, и Чэн знает, что Линг поедет домой уже без истерики. Мальчишка вдруг говорит: — Ну и что делают распиздатые мафиозники после того, как получают нож в плечо? — Едут домой гулять собаку, — отвечает Чэн, и Рыжий хмуро на него смотрит. — У тебя есть собака? — Да, — кивает. — Дай угадаю, — фыркает Рыжий. — Доберман? Чэн почти усмехается от предположения. Это любимая порода его отца, а еще — вообще всех, кто крутится в их маленьком мирке. Стойкие, мускулистые, породистые. Острые клыки, лоснящаяся блестящая шерсть, всегда наготове. Лео на их фоне выглядит братцем-недоумком, и Би постоянно ему это припоминает. — Нет, золотистый ретривер, — отвечает Чэн. — Нихера себе, — выдыхает Рыжий, странно дергая головой. — Что? Мальчишка молчит секунду, три, семь. И говорит: — Тебе просто не подходит. Чэн прекрасно понимает, о чем он. Бешеная энергетика Лео совершенно не клеится с его собственной. Вечно липнущая шерсть некрасиво смотрится на практически исключительно черной одежде, и Чэн не может — никогда не сможет — в полной мере прочувствовать то, что необходимо собаке от своего хозяина. Лео нужен Тянь — живой, громкий, чувствующий без остатка. Тянь уже не может забрать Лео. — Его зовут Лео, — зачем-то говорит Чэн. Наверное, чтобы не молчать. — Как в Черепашках-Ниндзя? Короткую усмешку удержать не получается, как бы он ни пытался. — Да, — честно отвечает Чэн. — И как ты будешь его гулять с этим? — кивает Рыжий на плечо Чэна. — Ты хочешь предложить свою помощь? — Что, бля? Он подходит Лео, вдруг думает Чэн. Подходит даже Ксинг — все те разы, что они встречались, оба вели себя по-собачьи, только у Лео есть хвост, чтобы вилять, а Ксингу приходилось выкручиваться, бросаясь «кто хороший мальчик», «ну ты моя бусинка» и «где тебя погладить, покажи». Лео подходят все, кроме самого Чэна, с которым он живет. Глоток застревает в сухом горле. То, что он собирается сказать, ощущается как ошибка. Чэн вспоминает все похожие ситуации. Как Би спустя полгода затаскивает его и Ксинга в бар, игнорируя абсолютно все вопросы, и они неожиданно хорошо проводят время. Как после очередного запоя его матери они привозят Ксинга в особняк, чтобы тот расслабился, отпустил Арену хотя бы на сутки, не закрылся внутри себя. И второй раз — после того, как его мать, пьяная до бессознательного, толкает Киао, самую младшую из сестер, с лестницы. Как они отдают Ксингу Лео, когда приходится улететь на две недели. Как однажды после боя с Псиной они увозят полуживого Ксинга к нему в квартиру, потому что Сюин, третьей по возрасту, только-только стало лучше после нервного срыва, закончившегося в диспансере. Потому что ей ни в коем случае нельзя видеть своего брата таким — разорванным по швам, разбитым по сколам. В этом всем совершенно нет его собственной заслуги. Это Би и его материнские инстинкты. Би, который воспитывал младших брата и сестру, пока не ушел из дома. Би, которому тридцать три — уже вполне себе можно было бы стать отцом. Чэн знает, что он вцепляется в Ксинга, потому что видит в нем самого себя почти семнадцатилетней давности. Видит в его светлых глазах то же безвозмездное желание защитить, которое сам не смог реализовать. Би справляется. Тренирует Ксинга так, что он держит статус фаворита уже несколько лет. Сам обрабатывает особо тяжелые разрывы. Постоянно, хоть тихо и сухо, интересуется, как там сестры — каждую знает по имени и истории. Дает отрезвляющие подзатыльники, когда того клинит, и по-отцовски лохматит волосы, когда тот ведет себя по-дурацки. И это невозможно было остановить, пусть и стоило. Чэну стоило запретить, одернуть за поводок, потому что привязанности — это плохо, особенно такие сильные. Потому что однажды Ксинг может не выползти из сетки Арены, и тогда Би убьет — снова. Но он и так держит поводок натянутым до вибрации в полосе цепи. Он не мог позволить себе этого. Чэн смотрит Рыжему в лицо — нахмуренное, оскаленное, с размазанной кровью. Ему нечего Рыжим компенсировать. Он не собирается защищать его потому, что не смог защитить брата. Не хочет контролировать потому, что сам не в состоянии ухватить контроль своей жизни за хвост. Не собирается сублимировать в него себя — это гадко, мерзко, не по-человечески, а Чэн спустя столько времени все еще старается оставаться человеком. Это просто тяга на острие языка, тяга со вкусом ветра. Ему хочется его понять. И он совершает ошибку. Говорит, надеясь, что Рыжий убежит: — Если хочешь поиграть в хорошего человека, можешь помочь мне с выгулом Лео, пока плечо не заживет. Он достаточно буйный. Рыжий не убегает. Это настолько же плохо, насколько и хорошо. — А ты не охуел ли? — огрызается Рыжий, по-собачьи опасно ведя головой. Чэн выдыхает, борясь с желанием зажмуриться. Думает: слава богу. — Как хочешь, — отворачивается. — У тебя что, друзей нет, чтоб погуляли? Чем Би вдруг не устраивает? — Как хочешь, — и это точка. Мальчишка затыкается. Чэн вслушивается в его прерывистое неспокойное дыхание, практически улавливая скрежет шестеренок в голове. Твою мать. Он не учел, что тот наверняка чувствует себя виноватым: за посыл в подворотне, за брошенные в тренажерном зале неаккуратные слова. Вину в лице человека читать легче всего — она неизменно ломает линию бровей, добавляет взгляду скрытой тоски. Чэн чувствует пощечину своей ошибки, когда мальчишка беззлобно говорит: — За выгул собак обычно платят. Ошибка дает ему по ребрам, когда он сам отвечает: — Сделаю тебе надбавку к зарплате. — Ладно, — после паузы отвечает мальчишка, и это звучит как поражение. — Похуй. Пару дней погуляю. Это будет «спасибо» за тогда. Возможно, это не так и плохо. Возможно, Чэн и правда заслужил это «спасибо». — Со мной поедешь? — спрашивает. — Что? — Ко мне домой. Собака дома. Со мной поедешь? Рыжий смотрит так, будто Чэн внезапно заговорил на каком-то африканском диалекте, а не на его родном языке. Чэн не понимает, что смущает его больше: ехать к нему домой, или ехать вместе с ним к нему домой, или что собака дома. Попытки понять его эмоции и что творится у него на подкорке похожи на игру в догонялки. — Ты машину в таком виде поведешь? — кивает Рыжий на плечо. — Про такси что-нибудь слышал? — Боюсь, таксист ебать не обрадуется твоему видку. — За радость ему не платят, — отвечает Чэн и добавляет: — Би нас отвезет. Рыжий не успевает ответить, когда дверь широко открывается, впуская в кабинет злющего и уставшего Би. Помяни черта. Его черная футболка отлично впитала всю кровь Чэна, и выдают только невнятные мазки там, где кончается рукав. На его предплечьях видны розовые вспухшие следы царапин от ногтей Линг, как будто его подрала кошка. — Нихера себе, — говорит Би, глядя на Рыжего. — Ты все время тут был? — Я… — начинает Рыжий, но Би отмахивается. — Молодец, малой. Спасибо. Мне нужно было сбагрить эту идиотку. Би аналитически оглядывает Чэна — четко и системно, от лица до торса, задерживая взгляд на плече, а потом на кистях, проверяя, трясутся ли пальцы. Чэн теряет счет времени, но таблетки очевидно начинают действовать. Боль задыхается, мычит через зашитый рот, и у него есть несколько часов, прежде чем она зубами разорвет кляп. — Кто это вообще? — осторожно спрашивает Рыжий, вставая на ноги. — Его, — кивает Би на Чэна, — жена. — Жена? — выпаливает мальчишка, почти отшатываясь, и Чэн морщится. — Не слушай его, — отмахивается. — Это шутка. — Ебанически смешно, — кивает Рыжий, хмурясь еще больше. Би фыркает, протягивая Чэну пиджак, который тот накидывает поверх плеч, потому что пока нельзя сильно двигать рукой. Его водолазка разорвана почти в клочья, оголяет все плечо и половину торса, бестолковым куском свисая со здорового плеча, и Чэн почти дергается, чтобы ее дорвать, но бросает эту идею. Получасовая лекция от Би — явно не то, что поможет справиться с болью. Чэн встает на ноги, концентрируясь на каждом движении, и Би кивает в сторону Рыжего. — Еще раз хвалю, малой. Можешь идти. Рыжий снова открывает рот. Снова не успевает ничего сказать. — Он поедет со мной, — говорит Чэн, сталкиваясь с Би глазами. — Будет помогать с Лео. Взгляд Би вмещает в себя слишком много — и одновременно становится стеклянным, непроницаемым. Чэн знает, что он не дернется спорить, только не сейчас. И это выгодно. Они играют в гляделки долгие секунд пять, вспарывая друг другу глотки четкими выученными движениями глазных яблок, пока Би не сдается, озлобленно не отводит взгляд. Еще три секунды, чтобы вернуться в реальность. — Тебя повысили, да, пиздюк? — фыркает он в сторону Рыжего, и тот хмурится сильнее. — Это, блять, за надбавку. — Ага, конечно. Пойдемте, пацанам нужно еще кровищу тут и в коридоре отмыть. — Мне нужно переодеться, — говорит Рыжий, и Би сдержанно выдыхает. — Шуруй, — и мальчишка сматывается в сторону раздевалки. Молчание, которое повисает между ними, сильно сдавливает в районе кадыка. Оно — одна из их привычек, когда Би хочет сказать что-то, чего Чэн не хочет слышать, и это молчание сжирает по итогу их обоих. Чэн внимательно смотрит ему в затылок, в напряженную линию широких плеч. Би спрашивает, не оборачиваясь: — Ты уверен? — Не ищи второго дна, Цю. Его нет. Имя заставляет Би дернуться, отряхнуть голову. — Ну да, — несколько раз кивает. — Да, конечно. Никакого второго дна.

*

Все, кажется, закономерно. В первый раз, когда Рыжий оказывается в этой гребаной понтовой тачке, он пачкает салон кровью и грязью. Во второй раз, прямо сейчас, то же самое делает уже сам Чэн. Это все похоже на фантасмагорию в самом шизовом проявлении: Би за рулем, Чэн на переднем пассажирском и он сам, одиноко сжимающийся на задних сидениях. Внутри Порша пахнет химией после мойки и дорогущими вонючками. Рыжий знал, что это было хреновой идеей, еще в кабинете Чжо. Сейчас, сидя в одном салоне с этими двумя, идея кажется не просто хреновой, а абсолютно трагичной. Он усиленно заставляет себя вспоминать все короткие рассказы Ксинга о том, как эти два чертилы ему помогали — как однажды даже привезли к Чэну домой после особо дерьмового боя. Наверное, это в порядке вещей. Ничего страшного. Рыжий и не боится. Ему чисто по-человечески стремно. — Что с этим мужиком? — вдруг спрашивает Чэн у Би, и тот ежится. — Надеюсь, что уже остывает. Рыжий сглатывает. И еще раз. Твою ебаную мать. Он практически уверен, что Би не шутит. Если этот мудак угрожал ему засунуть ножку от компьютерного стула в задницу просто за то, что Рыжий существует, то, наверное, за нож в плечо своего папочки реально придется остыть где-нибудь в подвале Арены. Справедливая плата за удовольствие. — Он несерьезно, — говорит Чэн, неопределенно ведя головой в сторону Рыжего. — Да че ты кайф ломаешь, — фыркает Би. — Уже пиздюков не позапугивать. — Меня это, бля, не пугает, — рыкает в ответ Рыжий, сам не понимая, врет или нет. Би коротко усмехается, глядя на него в зеркало заднего вида. — Тогда ты еще более отбитый, чем я думал. Рыжий молча следит за полосой города, мелькающей за тонированным стеклом машины. Центр перетекает в клубную улицу, потом сменяется богатеньким спальным районом с теми самыми домами, где не верхних этажах окна от пола до потолка. Наверное, из такого очень удобно выходить. Би паркует машину возле одной из высоток, кивает Чэну: — Дальше сам? — Да, — отвечает тот. — Через сколько вернешься? — Дня два-три. — Понял, — поворачивается к Рыжему: — Не обосрался еще? Может, домой завезти? Было бы здорово, думает Рыжий, щетинисто отвечая: — Не обосрался, — и, резко распахивая дверь, выходит из машины. — Дверью хлопнешь — я тебе хребет переломаю, говнюк малолетний! — кричит ему Би в спину, и Рыжий действительно не хлопает. Ему совесть не позволит хлопнуть дверью такой тачки. Влажная мечта детства, подросткового возраста и нынешнего времени, не иначе. Они с Лысым в Ханчжоу часто забредали в центр, где полно таких тачек, просто чтобы посмотреть. Лысый еще говорил: ниче, братан, вот поднимемся — будем сами на таких гонять. Рыжий все еще не поднялся, но почему-то уже гоняет. Ебаный пиздец. Рыжий глубоко вдыхает, слыша, как за его спиной из машины выходит Чэн. Кажется, что здесь, на парковке с дорогими тачками, даже воздух пахнет богатством. Он все еще чувствует запах салона чэновского Порша, впитавшегося в каждую нитку его одежды. Чужеродный, незнакомый запах. Им приятно, но не дозволено дышать. — Идем, — говорит ему Чэн, обгоняя и ведя за собой. Практически хочется спросить, нормально ли ему вот так — в разорванной водолазке, с накинутым на плечи пиджаком, кровавыми бинтами. Но, наверное, нормально. Наверное, после ножевого в плечо — вообще насрать. Рыжий идет следом, оглядывая парадную дверь, подъезд, широченный лифт, свет в котором настолько яркий, что приходится сощуриться. Чэн вдруг жмурит глаза, когда лифт едет вверх, и его лицо кривится как будто от боли. — Ты норм? — рефлекторно спрашивает Рыжий. — Да, — кивает, прикрывая глаза ладонью. — Светобоязнь. Вот почему он был в очках, думает Рыжий. Блять, думает сразу после. Он видел его этим вечером лишь мельком, когда тот заходил в Арену, и сумел заглушить безобразный порыв зачем-то подойти. Зачем-то. Чтобы спросить, какого хера его тренирует Би и какого хрена с Би не так, потому что Рыжий за всю жизнь не получал столько подзатыльников и тычек под ребра, как за неделю тренировки. Спросить, где он, такой важный-хуй-бумажный, был все это время. Спросить, на кой хер он в этих солнечных очках в помещении, где и так света мало. Абсурд. Просто пиздецовый абсурд. Абсурднее только то, что лифт приезжает на верхний этаж его дома. Чэн не смотрит, просто идет по широкому убранному коридору. Входная дверь его хаты тоже широкая, понтового блестяще-черного цвета. Рыжий замечает, что пальцы его едва подрагивают, когда он вставляет ключ в замочную скважину, когда Чэн на секунду замирает, поворачиваясь к Рыжему через плечо. — Зайди первым. — Что? — хмурится Рыжий. — Он прыгнет на меня, наверняка зацепит рану. Зайди первым. А, да. Точно. Собака. Он же сюда собаку гулять приехал. Рыжий нехотя проходит вперед, и Чэн, мать его, едва отодвигается, чтобы пропустить его в квартиру. На короткий миг они оказываются почти вплотную, и он чувствует затылком чужое горячее дыхание. От Чэна пахнет кровью и спиртом с тонкой нотой этого блядского вишневого парфюма. Смерть и богатство. Шикарно. Квартира встречает его темнотой и настороженным лаем где-то в конце коридора. — Выключатель справа, — говорит Чэн, и Рыжий находит, щелкает. Свет разрезает темноту прихожей, и Рыжий, щурясь, выхватывает сначала серые обои, темно-серый паркет, черный шкаф и огроменное зеркало на стене. Все ровно так, как он и ожидал, собственно. Дорогая-богатая квартира в цвет депрессии. С другого конца коридора снова доносится лай, и тогда Рыжий замечает Лео. Вычесанного, здоровенного, глаза-пуговки. Собака клонит голову, вглядываясь в его лицо, и виляет хвостом неуверенно, словно не понимая, радоваться ли ему хозяину, который все еще стоит в проходе, или броситься в глотку чужаку. — Он, э, не бросится? — спрашивает Рыжий. — Разве что чтобы облизать. Проходи. В квартире Чэна пахнет стерильной свежестью и какими-то диффузорами. Пахнет квартирой, в которой никто не живет, которую риелторы привели к идеальному порядку перед продажей, и Лео на фоне этих стен выглядит инородно. Рыжий проходит вперед, зачем-то коротко маша рукой собаке, и тот, на секунду склонив голову вбок, бросается на него. Не кусает. Лижет, истерически виляя хвостом. Рыжий рефлекторно присаживается на корточки и обхватывает тяжелое тело пса, пропускает пальцы через мягкую кремовую шерсть и старается увести лицо от его языка, одновременно удерживая Лео подальше от Чэна. — Господи, ебать, — фыркает Рыжий. — Какой ты здоровый. Какого хрена у Чэна именно такая собака? Чэн проходит мимо, коротко трепля Лео по голове и отталкивая ладонью его морду, чтобы не прыгнул. Рыжий сглатывает. Смотрит, как длинные пальцы теряются в мягкой шерсти цвета крем-брюле. Это красиво. Это — блять. Ебаный пиздец. — Поводок на вешалке, — говорит Чэн. — Обойди дом, за ним есть небольшой парк. Не спускай с поводка, от тебя может убежать. Ему нужно минимум тридцать минут. — Сколько погуляю, столько погуляю, — бестолково огрызается Рыжий. — Тогда мне не нужны твои услуги. Сука. Ебаный мудак. Рыжий озлобленно поднимает на него взгляд. Конечно, сейчас, когда Рыжий уже в его квартире за три пизды от дома, легко сказать. Чэн выглядит как пиздец в этой разорванной водолазке, с бинтами, с выбивающимися липкими от геля прядями волос, но все равно говорит такую херню — и, Рыжий уверен, абсолютно всерьез. — А я тебе и не служу, — рыкает Рыжий в ответ. — Он хочет на улицу, Мо. Ты поведешь или мне самому? Взгляд снова тычется в кровавое пятно поверх белых бинтов. Оно снова выглядит мокрым, а лицо у Чэна бледное, как будто он вот-вот отключится. Рыжий молча хватает с вешалки красный поводок, цепляет застежкой за ошейник Лео, который крутится во все стороны от радости, услышав наверняка любимое «на улицу». — Держи, — Чэн протягивает ему ключи. — Этаж и квартиру запомнил? — Запомнил, — кивает Рыжий и забирает связку из его рук. Их пальцы на секунду сталкиваются, и спазм внутри живота бьет куда-то по печени. Уже привычно, но пугает все равно до усрачки. — Чуть не забыл, — говорит Чэн, и Рыжий, закатывая глаза, оборачивается. Тот протягивает ему небольшую упаковку маленьких пакетов. Пакетов, чтобы убирать говно за собаками. Рыжему хочется вгрызться ему в глотку или ударить прямо в снова кровоточащую рану не плече. — Лучше бы забыл, — буркает он и забирает пакеты. Пальцы снова сталкиваются. Снова спазм. Сука, да что это за ад? Лео похож на хаос на четырех лапах. Рыжий едва успевает передвигать ноги, когда псина тянет его вместе с поводком по всему парку, и пальцы сжимают красный плотный брезент до белых костяшек, чтобы не дай бог не выпустить. Чэн не соврал. Лео действительно убежит, даже если не спускать его с поводка. Воздух здесь, в ухоженном небольшом парке, приятно пахнет хвоей, и спустя минут пятнадцать Лео немного успокаивается, бродя от дерева к дереву, нюхая каждый ствол и иногда поглядывая на Рыжего, мол, до сих пор не знаю, кто ты такой, но ты мне нравишься. Рыжий криво усмехается. После Арены, ударов по ребрам и слабенькой победы это внезапно до безумия успокаивает, пусть даже предплечья начинают болеть от натяжения поводка. Видно, что Лео уже немолодой: шерсть его тускловатая, веки по-старчески опущены, и он быстро выдыхается от бега, тяжело дышит открытым ртом. Но он ухожен так, как никогда не будет ухожен сам Рыжий. Вычесан чуть ли не до идеала, когти ровно и аккуратно подстрижены. Рыжий выдыхает, глядя на собаку. Человек, плохо относящийся к животным, никогда не сможет хорошо относиться к людям. Наоборот работает хуже, но все еще имеет смысл. Может, Чэн реально неплохой человек. Или, как минимум, не хреновый. Рыжий не понимает, что стоит делать дальше, когда проходит тридцать минут. Не понимает, когда, морщась, выкидывает использованный пакет в ближайший мусорный бак. И когда они с Лео поднимаются на лифте, а потом он сам ключами открывает дверь — тоже не понимает. Возможно, ему стоит просто запустить собаку в квартиру, снять поводок и слинять. Да, так, наверное, будет правильно, единственный адекватный вариант, но… Твою мать. Лео нужно помыть лапы. Чэн выходит из-за угла коридора, когда за ними захлопывается входная дверь, и Рыжий прилагает абсолютно все ебаные усилия своего тела и мозга, чтобы не сглотнуть, когда они сталкиваются глазами. Чэн стоит по пояс голый, в каких-то широких черных штанах из даже на вид мягкой ткани. Волосы его растрепанные и мокрые, пряди спадают на лоб и выглядят — блять — такими же мягкими. На плечи накинута расстегнутая черная рубашка, перетягивающие рану бинты свежие — с крохотным следом от поцелуя свежей крови. Он здоровый, как скотина, сложенный идеально до миллиметра, словно ненастоящий, и эти его косые мышцы поглощают в свои изгибы весь свет и здравый смысл. Рыжий на секунду задумывается, как этот мудак умудрился сам себе сменить бинты и как у него хватило безрассудства полезть в душ с только-только зашитой раной. И выхватывает взглядом едва различимые в освещении коридора следы от шрамов — на торсе, на груди, по линии штанов. И на шее. Большой, рваный шрам. Бугристый. Это из-за него мудак всегда в сраных водолазках? И теряет контроль, и все-таки сглатывает. Пиздец. Ха-ха, охренеть можно. — Как он себя вел? — спокойно спрашивает Чэн, глядя на Лео. Рыжий заставляет взгляд оторваться, а пальцы — отцепить поводок от ошейника. — Никогда в жизни не видел настолько хуево дрессированной псины. — Я не планировал, что у меня будет собака. — Я так и понял, — буркает Рыжий, держа Лео за поводок. — Он че, обучен наркоту искать? — Это собака моего брата. В глотке что-то пережимает, и Рыжий неосознанно хмурится, глядя Чэну куда-то мимо глаз. — Твой брат, что ли… — Нет, он жив. Просто Лео нельзя было ему оставить. Рыжий только сейчас понимает, какой глупый вопрос задал. Ксинг же говорил, что отношения с братом у Чэна хреновые — вряд ли с мертвецами вообще могут быть какие-то отношения. Неопределенно ведет головой, фыркает: — Опять какие-то мафиозные разборки? — Вроде того, — кивает Чэн. — Выпить хочешь? Челюсти сжимаются сами по себе вместе с пальцами на поводке Лео. Какого хрена он делает это со мной? Что это, блять, такое? Ему нужно уйти. По всем законам, правилам, здравым смыслам — нужно просто развернуться, съебаться, пытаясь выбраться из этого богатенького спального района, никогда больше здесь не появляться. Бей или беги. Беги, беги, беги, блять, из этой квартиры. Но Рыжий совершенно неосознанно снова смотрит на Чэна. Пятно крови на свежих бинтах маленькое, но яркое. Коридор его квартиры пустой и настежь одинокий, как космос. — Лапы, — хрипит Рыжий, — нужно помыть. — Буду благодарен. И больше слов не остается, только пиздец. И пиздец, пиздец, пиздец. Что-то внутри черепной коробки стучится, бьется в истерике, кричит: что ты делаешь, уходи, уебывай, не надо, не надо, это абсолютно странная херня, не впутывайся, не ввязывайся. Крик переходит в ультразвук, рвет все частоты, когда Рыжий заводит Лео в ванную. Он таких понтовых ванных комнат никогда не видел: душевая кабина размером с его квартиру, огромное вычищенное зеркало, какие-то одинаковые тюбики, одни этикетки которых стоят дороже, чем вся его жизнь. Ультразвук переходит в вой, когда Рыжий, неудобно согнувшись на полу возле душевой кабины, моет Лео лапы. Вода немного этот рев заглушает — и слава, мать его, богу. Спасибо за существование воды. Рыжий берет первое попавшееся полотенце, надеясь, что оно для лица, и насухо вытирает каждую мягкую подушечку, пытаясь увернуться от собачьего языка. Выходит из ванной вслед за Лео. Думает: пиздец. Идет на свет в огромный зал. Думает: пиздец. Видит Чэна, оборачивающегося через плечо. С понтовой бутылкой в руке. Пиздец. — Ты виски пьешь? — спрашивает тот. Эта сраная бутылка тоже наверняка стоит дороже его жизни. — Кола есть? — спрашивает Рыжий, и Чэн вздергивает бровь. — Хороший виски пьют чистым. — И кто сказал, что он хороший? Ты? Чэн не отвечает, просто неопределенно хмыкает и тянется к черному мини-холодильнику. У уебка мини-холодильник в гостиной. Ебаный, блять, холодильник в гостиной. Сраные окна в пол. Огроменный диван с обивкой из черной кожи. Плазма во всю стену. Какие-то книги на небольшой полке, стоящей в углу. Ковер. Сраный черный ковер. Мягкий, пушистый. Щелчок открываемой банки выдергивает Рыжего со дна, и он глуповато смотрит, как Чэн наливает в стакан с виски колу. Соотношение — пятьдесят на пятьдесят. Стоит сказать ему, что привык к легкому пиву, но Рыжий почему-то молчит. Смотрит. Не двигается. Чэн наливает полстакана виски — и вдруг, совершенно неожиданно, выпивает почти залпом. — Эй, ты че, — дергается Рыжий. — Ты ж на обезболах. — Это не проблема. — Это охренеть проблема. Тебя ж унесет. — Значит, будешь ловить. Рыжему хочется убежать. Ей-богу, хочется. Но вместо этого он все еще стоит на том же месте, глядя Чэну в профиль, ведя взглядом по спине, по рукавам висящей на плечах рубашки. Тот протягивает ему стакан вполоборота, и Рыжий надеется, что рука у него трясется не так замено, как чувствуется. — Присаживайся, — кивает Чэн на диван. Как же это все неправильно, сука, думает Рыжий, когда садится и откидывает голову на спинку. Стакан в руке неприятно холодный, газы колы немного пузырятся, а диван продавливается, когда Чэн садится рядом, на расстоянии вытянутой руки. От него пахнет чистой кожей, гелем для душа и шампунем. Что-то между вишней и миндалем. Почему этот мудак так фиксирован на запахе вишни? — Футбол смотришь? — спрашивает Чэн, и Рыжий вскидывает брови. — А ты? — Нет, — качает головой Чэн. — Только чтобы Би скучно не было. Рыжий фыркает. Он футбол не смотрит — так, иногда с Лысым, когда тот слюной исходится со своими чипсами-пивом-вечером-с-братаном. Но, возможно, шум толпы на футбольном поле сделает ситуацию в этой квартире менее оглушающей. — Врубай, — говорит, и Чэн включает телевизор. Густой полумрак гостиной разрезают только настенные лампы мягким теплым светом, и Рыжий рефлекторно щурится, когда экран огроменной лампы вспыхивает, рябит переключающимися каналами, останавливается на футболистах и громком голосе комментатора. Делает глоток — жуть как крепко. Реально пятьдесят на пятьдесят. Какой нахуй футбол? Сознание фрагментируется, потому что полная картина слишком идиотская. Он, Рыжий, сидит на кожаном диване в квартире Чэна. Чэн сидит рядом. У Чэна ножевое в плече. Чэн на обезболивающих и выпитом одним замахом виски. Они смотрят футбол. На одном диване. Диван в квартире Чэна. Чэн рядом. С ножевым в плече. — Спасибо, — вдруг говорит Чэн, и Рыжий дергается от его голоса. — За что? — За Лео. А, да. Лео, блять. Лео лежит посередине огромного пушистого ковра. — Не за что, — выжимает Рыжий. — На тебя сейчас жалко смотреть. — Ты и не смотришь. Верхние зубы проезжаются по нижним с приглушенным скрипом. Рыжий искренне не понимает, что он здесь делает. Нет, наверное — почему ему позволяют здесь быть. Одно дело — Ксинг, которого сюда, наверняка на этот же диван, затаскивают в бессознательном после боя. Рыжий после боя, но полностью в сознании. И все равно здесь. — Ты так и не ответил, что у тебя с братом, — говорит он, косясь на Чэна. — Я все еще удивлен, что ты набрался смелости спросить. Рыжий не удивлен. Рыжий в ахуе. — Ага, Ксинг меня предупреждал. Ну так и че? Чэн молчит секунд двадцать, глядя в телевизор, и искусственный свет экрана делает его бледное лицо практически бесцветным на фоне серых обоев и черных волос. Его глаза полуприкрыты, а взгляд лениво мажет по комнате, как будто он обдолбан. Не как будто — Чэн действительно под небольшим, но приходом. Рыжий в курсе, что такое обезбол и алкашка. Они не дружат. Он снова мажет взглядом по острию шрама на его шее. Практически можно прикоснуться. — Я сделал ему много плохого, — говорит Чэн. — И он не может мне этого простить. Это не ответ, но определенно максимум. — Сколько ему лет-то? — спрашивает Рыжий. — Двадцать один. — А тебе? Чэн клонит голову в его сторону, и Рыжий сглатывает внезапное ощущение, что чем больше его глаза уставшие — тем они красивее. Потому что сейчас это просто пиздец. Его взгляд тяжелый, мутный, черная радужка расплывается в искусственном свете, и Рыжий на физическом уровне чувствует, как горит собственная кожа. — На сколько лет выгляжу? — спрашивает Чэн. Хрипло. Голос его ниже, чем сраная Марианская впадина. Этому уебку обязательно быть таким? Хочется вскрыться. — Как дед, — бросает Рыжий в ответ, и они оба понимают, что это ложь. — Мне тридцать три. Спазм. На этот раз чуть ниже, в районе кишечника. Рыжий не знает, что его дергает больше: тринадцать лет разницы между ними, или что Чэн так выглядит в тридцать три, или что Чэну всего тридцать три, а для него ножевое уже не новость, или что он сам реально сидит на диване в квартире у тридцатитрехлетнего мафиозника, который еще и его начальник. — Ебануться, так вы оба уже взрослые люди. Поговорить через рот не можете? — Сложно поговорить с человеком, жизнь которого ты сам пытался испортить. — Ну пытался же. Не пытаешься. Чэн прикрывает глаза, и Рыжий делает слишком большой глоток, сильно режущий глотку спиртом, глядя строго вперед. Вот оно — вот где собака зарыта. В тоске его голоса, когда он говорит о брате. Об этом, наверное, говорил Ксинг. Человек, который хорошо обращается с животными, все еще может быть плохим по отношению к людям, но его слова никогда не будут так сквозить. А голос Чэна простуженный насквозь — Рыжий практически ежится от холода. — Расскажи, — вдруг говорит Чэн, и Рыжий поворачивает голову. — Что? — Про свои проблемы с мафиозниками. — Я же уже сказал, что нихрена не скажу, — рыкает Рыжий. — Я же рассказал тебе про брата. Бартер, значит. Рыжий шикает, сжимает зубы. Он не стыдится этой истории. Ее так или иначе узнают все, с кем он общается. Ли, который использует ее как оружие. Бывшие одноклассники, кидающие ее в спину как издевательство. Лысый, который становится мягкотелым и осторожным, стоит Рыжему только закинуться про отца. Мэйли, пытающаяся скрыть сочувствие, которое ему не нужно. Это не его ошибка. Он ни в чем не виноват — он только разгребает последствия. А этот мудак действительно рассказал ему про брата. Похуй. — Мой батя сидит, — говорит Рыжий, глядя в экран. — У нас был небольшой ресторан. Много лет назад он затаскался с какой-то группировкой, чтобы они помогли с финансированием в обмен на левак алкашки или что-то такое. И в итоге они что-то не поделили. И ворвались в ресторан, разгромили все. И он… — голос опасно ломается, и Рыжий запивает слом виски с колой. — Он, блять, выстрелил. И все. Конец ебаной истории. Чэн пристально смотрит ему в профиль, потом отворачивает голову обратно к экрану. Ведет левой рукой, закидывая ее на спинку дивана, и спадающая с плеча рубашка обнажает бицепс. Он молчит, и это — впервые. Впервые за всю жизнь Рыжего кто-то просто слушает эту историю, не превращая ее в разговор. И Рыжий не знает, что делать и что чувствовать. Чэн позволяет ему рассказать, не трогая собственными руками. Позволяет рассказать, не отдавая в ответ ни сочувствия, ни презрения, ни фактов. Рыжий чувствует, как колотится пульс в висках. Говорит, чтобы не молчать: — Поэтому я вас и ненавижу. — Я нас тоже ненавижу, — отвечает Чэн. Шум телевизора глохнет, молчание между ними взрывается, когда Рыжий чувствует мягкое — невесомое — прикосновение пальцев к собственной шее. Просто мазок кожи о кожу, практически бесцветный, он не повторяется, как будто Чэн совершенно случайно провел рукой, но Рыжий все равно замирает. Вдох-выдох. Спазм. Спазм, спазм, спазм. Беги, беги, беги. От еще одного прикосновения по хребту бегут мурашки. Это не случайно. И это — страшно. — Как тебя зовут? — хрипло спрашивает Чэн, и Рыжий едва не дергается. — Я, бля, — голос опасно сипнет, и приходится откашляться, — уже отвечал. — Ты назвал только фамилию. — Не делай вид, будто не можешь спросить у того чувака, который меня нанял. — Могу, — кивает Чэн. — Но я жду, когда ты скажешь сам. Внутренности сжимаются в клетку, когда Чэн снова проводит тыльной стороной пальцев по шее. Движение длинное, медленное и холодное. Пальцы у него замерзшие до невозможности, настолько, что при соприкосновении с горячей кожей на шее Рыжего можно услышать фантомное шипение таящего льда. Чэн его гладит. Хэ Чэн его, блять, гладит. Медленно, длинно. Рыжий не знает, зачем это делает. Зачем уводит голову в сторону, еще больше открывая шею. Наверное, потому что ему страшно — как будто прямо сейчас его обнюхивает дикий зверь, который перекусит огроменной пастью основание позвоночника при любом резком движении, и легче дать ему принюхаться, привыкнуть к запаху, прикинуться своим. Дрожь застывает у основания шеи, а потом расползается, стараясь проникнуть в грудину. Это интимнее, чем что угодно. Интимно настолько, что практически нелегально. Рыжий прикрывает глаза, напрягая шею, чтобы не так сильно двигался кадык при нервном сухом глотке. Вспоминает, как Чэн в полубессознательном сжимает его руку — сильно, больно, до треска в пальцах, и вырваться из этого захвата не получилось бы, даже если бы Рыжий старался. Рыжий не старался. Рыжий рефлекторно пытался сжать в ответ. И собственное прикосновение пальцев к его лицу. Чтобы очнулся, чтобы не отключался. Рваное движение, непозволительно теплое. Это неправильно. Это все пиздец неправильно. Это нереально. Этого не должно существовать, чем бы это ни было. Это приятно. Это неправильно. Это пиздец. Полный. — Мне, — хрипит Рыжий, — пора ехать. Пальцы Чэна застывают на его шее, секунда, две, три. И пустота, когда он все-таки убирает руку, прошибает сильнее, чем перелом позвоночника. Рыжему становится холодно, как будто ледяные пальцы все-таки смогли его заморозить, и он медленно выдыхает через нос, стараясь считать вдохи и выдохи. — Ладно, — говорит Чэн. — Завтра с утра вызову тебе такси. — Чего? — Утренняя прогулка с Лео. В восемь тридцать. — Ты, бля, всерьез предлагаешь мне переться сюда в восемь утра? — Ты отказываешься от своей помощи? Вопросом на вопрос, как говорит Лысый, отвечают только пидоры. Но это внезапно работает капканом — защелкивается на щиколотке, загоняет Рыжего в тупик. Если он завтра не приедет, то Чэн наверняка будет считать, что Рыжий его испугался. Испугался, как ребенок, всего этого — чем бы это ни было. Будет прав. Чертовски прав. Рыжий следит взглядом за тем, как Чэн берет бутылку виски, которую ранее оставил на стеклянном низком столике, и наливает себе еще половину. Он даже сраный стакан держит дорого — обхватывая его большим и средним пальцем сверху, и виски мягкой волной бьется о стенки. Твою мать. — Я так рано не встаю обычно, — рыкает Рыжий. — Можешь остаться здесь, — говорит Чэн, поднося стакан к губам. — Ага, может, мне тебе еще и отсосать? Блять. Блять. Блять. Край стакана замирает у приоткрытых губ Чэна. Рыжий чувствует, как собственные внутренности перекручиваются в один большой узловатый комок, подступающий опасно близко к горлу. Он сказал это вслух. Он, блять, сказал это вслух. Он сказал это вслух. Рыжий сглатывает. Блять. А потом Чэн усмехается. Его усмешка все еще звучит как хруст сломанных позвонков. — За это надбавки к зарплате не будет, — отвечает он и делает глоток. Рыжий чувствует себя так, будто его отпиздили, и внезапно — впервые во всей сраной жизни — не находит ругательств, чтобы ответить. Это не гейская шутка в привычном смысле слова, за которую можно потянуть за шкварняк и впечатать в стену. Не гейская шутка, за которую можно обматерить с ног до головы. Это вообще не шутка. Долбаный Хэ Чэн не умеет шутить, Рыжий в этом уверен. Или умеет, а Рыжий ебнулся. Умеет или не умеет — Рыжий в любом случае ебнулся. — Сейчас, бля, час ночи, — сжато говорит он, глядя на настенные часы. — Поэтому я и предлагаю тебе остаться. Чэн одним глотком допивает свой стакан и мягко хрустит шеей. Наверное, он реально просто объебан. Нельзя мешать бухло — особенно чистое — и обезболы, просто нельзя. Наверное, это всему причина. И ледяным пальцам на шее, и этой фразе, и вообще. Рыжему никогда нож чуть ли не по рукоять в плечо не вгоняли, он не может сказать, как от этого сходят с ума, но наверняка именно так. — Если тебе легче полчаса ехать домой, чтобы через семь часов опять полчаса ехать обратно, то езжай. Я тебя не держу. Чэн действительно его не держит. Не в буквальном смысле слова. — Ты бухой? — В меня воткнули нож, Мо. — Ага, и у меня есть ощущение, что ты поверх этого просто объебался бухлом и таблетками, а завтра, когда протрезвеешь, разобьешь мне морду, когда найдешь у себя в квартире, так что идея — говно. Чэн поворачивает голову, смотрит ровно в глаза. Они у него темнее сраной ночи. — Еще раз: я тебя не держу, — повторяет. — Вызвать такси? Он объебан, повторяет про себя Рыжий. По самые долбаные гланды. И ощущение, будто Чэн его своим взглядом отравляет. В нем столько усталости, что Рыжего самого прибивает к дивану, словно потолок внезапно рухнул на голову. Он внезапно чувствует весь день в один миг: и тренировку с Би днем, и бой, и перебитые ребра, и этот сраный стрессняк, когда Би затаскивает окровавленного Чэна с ножом в теле в кабинет. И прогулка с Лео, больше похожая на борьбу за выживание. И виски с колой. Рыжий чувствует себя слишком уставшим, чтобы куда-то ехать. Слишком уставшим, чтобы через семь часов столько же ехать обратно. В этом вся причина. Вся ебаная причина. — Сколько комнат? — спрашивает Рыжий, в один глоток допивая свое мешалово. — Что? — В хате твоей. Сколько комнат? — Оставайся в той, что в конце коридора. Она пустая. Тебе одежда нужна? — Че? — сглатывает Рыжий. — Одежда для дома. У меня есть от Ксинга. Она чистая. Подойдет тебе по размеру. От Ксинга. В квартире у Чэна. Одежда от ебаного Ксинга. Какого хера? Это вызывает какое-то чувство, имени которому Рыжий найти не может. Что-то между «неприятно» и «реально, блять, какого хера». Он вдруг вспоминает пидорское лицо Ксинга: эти его скулы, и ровные брови, и пшеничные волосы, и прозрачные глаза. Мальчик-проститутка. Занесло на бои прямо с эскорта. И его одежда у Чэна дома. Наверняка она осталась после того случая, о котором Ксинг рассказывал. Наверняка Рыжего вообще не должно ебать, после какого случая она здесь осталась. Вообще не должно. Но он говорит: — Не очень романтично отдавать одежду другому чуваку. — Ты так это воспринял? — клонит голову Чэн, пристально вглядываясь в его лицо. Когда это закончится? Боже, помоги. — Нихрена я не воспринял. Окей. Возьму. Где? — Сейчас дам, — говорит Чэн, встает с дивана, и Рыжий автоматически поднимается сам. Чэн поправляет рубашку, сползшую с одного плеча, и идет к шкафу. Останавливается. Его корпус немного сгибается, и Рыжий видит, как кривится рот — коротко, одним резким движением верхней губы — и как здоровая рука тянется к бинтам на плече. — Эй, ты чего? — делает пару шагов навстречу. — Все нормально. — Тебе реально не стоило мешать. Организм и так в ахуе, а ты его добиваешь. Чэн выдыхает, выпрямляется обратно. Красное пятно на бинтах становится чуть больше. Рыжего дергает внезапным порывом положить на его плечо раскрытую ладонь. Возможно, немного надавить. В этом месте наверняка тепло — место раны всегда горячее от попыток организма ее залатать. Сглатывает. Жесть. Ему срочно нужно поспать. Возможно, проблеваться в понтовом чэновском туалете. — Не делай вид, будто ты обо мне волнуешься, — говорит Чэн. — Но я реально… — осекается. Это была ловушка. И Рыжий в нее попал абсолютно метко. Чэн вздергивает бровь, разрезая его лицо взглядом, и Рыжий чувствует, как краснеют уши — то ли от алкоголя, то ли от жары в этой сраной гостиной, то ли от… от него. От его взгляда. Он болезненный, уставший. Непозволительно долгий, снова до наготы интимный, и Рыжий чувствует себя маленьким и в физическом, и в психическом смыслах. Облегчение практически ломает кости, когда Чэн все-таки отводит глаза, открывает шкаф и берет с верхней полки какую-то футболку и пижамные штаны. Рыжий забирает их, оглаживая пальцами мягкую хлопковую ткань. Это действительно чисто домашняя одежда, совсем новая. — В нижнем ящике в ванной есть запечатанная зубная щетка и чистое новое полотенце. — Ты целый набор собрал на случай, если кто-то вдруг с нихуя останется на ночь? — Если ты так интересуешься моей личной жизнью, то спроси прямо, я отвечу. — Ничем я, блять, не интересуюсь! Рыжий сам не замечает, как больно прикусывает нижнюю губу, стараясь сглотнуть очередной спазм, когда Чэн ведет взгляд вниз, по лицу. Останавливает на губах. Вдруг чувствует привкус железа во рту, как будто открылось внутреннее кровотечение, и Рыжий не успевает среагировать. Подушечка большого пальца Чэна проходится по его подбородку. Мажет краем по губе. Задерживается на лишнюю секунду. Две. Три. — У тебя опять кровь идет, — говорит тот, и Рыжий сглатывает. Это разъебало его еще в первый раз, там, в кабинете Чжо, когда Чэн совершенно без причины вытирает ему подбородок. Потом, в раздевалке, Рыжий видит, что тот кровищу только размазал. Сейчас это разъебывает больше, на уровне сердечно-сосудистой. На молекулярном. Рыжий почти открывает рот, чтобы сказать сам-не-знает-что-господи-хоть-что-то, но Чэн оказывается быстрее. — Ложись спать. Разбужу в восемь, — и уходит в коридор. Спустя шагов шесть дверь открывается, закрываясь через пару секунд. Рыжий выдыхает, сам не осознавая, что все эти шесть шагов и пару секунд задерживал дыхание. Огромная плазма все еще гудит проигранным футбольным матчем, а пальцы сжимают мягкую ткань одежды. Одежды Ксинга. Выключает свет, телевизор. Вслепую идет в комнату в конце коридора, останавливаясь на пару секунд перед дверью — вдруг перепутал. Не перепутал, и комната встречает его стерильной чистотой, вылизанной до основания. Двуспальная кровать, черное постельное, окно, шкаф. Все. Простынь без единой складки, выглаженная до истерики. Все в этой квартире доводит Рыжего до истерики. — Блять, — выдыхает он в потолок, когда спустя пару минут башка касается подушки. Оттягивает ворот ксинговской футболки, натягивает легкое одеяло до середины корпуса. Прикрывает глаза, стараясь ухватить сон за хвост, но в голове гудят сотни голосов, каждый из которых повторяет одно и то же. Некоторые мысли-вспышки все же выбиваются: о его глазах, о лезвии в мясе, о запахе вишни, о бурых пятнах на белых бинтах. О том, как ебаный Хэ Чэн гладит его шею тыльной стороной пальцев. Физическую усталость не может побороть даже психика, поэтому постепенно голоса начинают нести бред, образы под веками смазываются в пятна-кляксы. Рыжий не успевает еще раз — снова, и снова, и снова — подумать о том, какого хрена происходит, когда все-таки засыпает.