Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

— Ты сделал что? Чэн прикрывает глаза, мягко сжимая фильтр сигареты клыком. Откидывает голову на спинку кожаного кресла, вслушивается в мерную трель дождя за окном кабинета Пантеры, в порывы ветра, тянущиеся сквозь приоткрытую форточку. Голова раскалывается с самого утра. Не мигрень, слава богу, но соображать получается плохо — ему уже, ей-богу, не пятнадцать лет, чтобы с головной болью пробежать марафон. — Ты прекрасно слышал, что я сказал, — отвечает он Би. — И я все еще, представь себе, нихуя не понимаю! Чэн коротко морщится, проглатывая желание помассировать виски. Это наверняка помогло бы — Би достаточно умен, чтобы ловить сигналы и чувствовать, когда переходит грань. Но, если сейчас ему не дать выговориться, потом станет только хуже. Они уже давно намного больше, чем хозяин и подчиненный. Они — спустя тринадцать лет — уже друзья. Чэн знает, что единственные у обоих. — Нет, дичь, — фыркает Би. — Ты… будешь реально тренировать его? — Если его не научить, то он проиграет следующий же бой. — И ты будешь его тренировать? Терпение на абсолютном исходе. Боль — что-то между молотком и лезвием. — У тебя слишком много работы, чтобы полностью делегировать на тебя тренировку бойца. — Чэн, я тебя люблю. Чэн коротко хмыкает, оборачиваясь через плечо, чтобы заглянуть Би в лицо. Тот сейчас похож на собаку, которую сначала напугали хлопушкой, а потом угостили лакомством. Похож на Лео, всегда безрассудно радостного, несмотря на возраст. Двенадцать лет — уже почти рубеж, через который Лео не должен перейти, но впервые старания Чэна и Би не выходят боком. Лучший корм, лучшие ветеринары, регулярные обследования и своевременное лечение даже самой мелкой болячки — и в этой беспокойной собаке все еще больше жизни, чем в самом Чэне. — Я знаю, — отвечает Чэн, снова отворачиваясь к окну. — Нет, серьезно. Обычно ты мне поручаешь возиться с малолетками, как будто я сраная нянька, а тут решил сам. Чудо внеземное. — Если ты забыл, то напомню, что я тоже тренировал Ксинга. — Ага, — фыркает Би. — Твой вклад, прости, не очень велик. — Я не говорил, что буду тренировать Рыжего всегда сам. Ты будешь помогать. Би издает какой-то неприятный звук, подходит к окну спиной к Чэну. Его что-то сильно беспокоит, и это чувствуется на уровне подсознания. Можно не обращать внимания — половина из таких порывов интуиции в итоге не оправдываются. Другая половина, справедливости ради, пару раз спасала им шкуру. Чэн просто надеется, что это не тот случай. — Я ему, боюсь, ебальник разнесу, — хрипло говорит Би, вглядываясь в полосу дождя. — Он ничем не отличается от Ксинга. Собственные слова звучат как ложь. Рыжий с Ксингом действительно похожи — даже больше, чем хотелось бы заметить. Похожи в ситуации, агрессии, тяге к выживанию. В детских неумелых способах решать проблемы, сжигая все на пути, в том числе и самих себя. Они даже вызывают похожие чувства — что-то между желанием поглотить и пониманием на грани сочувствия. Но они разные в степени своего отчаяния. И это чувствуется. И это плохо. — Отличается, — давит Би. — Ксинг просто был в разъебе, а этот… нездоровый, блять. В лобную прилетает особенно сильный укол тянущей долгой боли. Би прав. Это нездоровье чувствуется во взглядах, оскалах, драке. Ксинг тогда, в раздевалке, бьет из-за мести, злости, неконтролируемой ярости и неспособности собрать свою жизнь в кучу. Рыжий тогда, на Арене, чуть больше недели назад, бьет Ксинга так, словно старается убежать от самого себя. Это их отличие. В отчаянии, которое вложено в каждый удар. — Разговор окончен, — холодно говорит Чэн, и Би оборачивается через плечо. — Ну и чего ты злишься? — спрашивает. — С чего ты взял, что я злюсь? — Да я же вижу, — скалится. — Ты странно себя ведешь. — Вот теперь я начинаю злиться. — Понял, принял, уебываю, — фыркает Би и делает пару шагов от окна. Останавливается где-то у Чэна за спиной, посреди кабинета, и тяжело вздыхает. Даже сейчас, спустя тринадцать лет, Чэн не может принять, что Би за него волнуется вне работы. Как за друга. За близкого человека. Причины ясны — Би действительно считает их друзьями, и это правильно, так и есть. Но Чэну не дано принять. Он уже не старается. — Уебывать у тебя получается плохо, — говорит Чэн. — Ты с Тянем давно разговаривал? Би не видит, так что Чэн позволяет себе прикрыть глаза. Его имя сильнее, чем любая из возможных головных болей. Возможно, посоревнуется с ней разве что кластерная. Он знает, что у Тяня все нормально, потому что приглядывает за ним — не своими глазами, не своими ушами. И примерно раз в неделю Чэну так невыносимо хочется услышать его голос, что начинает тошнить. Он сглатывает эту тошноту. Снова, и снова, и снова. — Очень давно, — отвечает, открывая глаза. — Тебе стоит ему позвонить. — Не думаю, что он возьмет трубку. — Попытка все еще не пытка. Их отношения с братом — это пытка. Чэн коротко кивает, слушая, как Би выходит из кабинета и нарочито аккуратно закрывает дверь. Они редко о нем говорят. Чэн потому, что больно и говорить нечего, а Би — из соображений вменяемости, из заботы, из волнения. Из всех этих чувств, которые Чэн вряд ли от кого-то заслуживает.

~

Он просит Альтруиста показать Рыжему, когда тот придет, путь до спортзала. Чэн давно здесь не был — в действии в последний раз только с Ксингом. Помещение жалкое и некрасивое в сравнении со спортзалом в особняке, но в нем есть особый ареновский шарм. Логично и понятно пахнет кровью, отдаленно — спиртом. Пылью. Чэн оттягивает ворот черной футболки, хрустит шеей. Бинты на собственных руках ощущаются знакомо-незнакомо, словно лицо друга из детства, которого не видел двадцать лет. У Чэна в детстве не было друзей. Ему не нужно ничьи лица вспоминать. Дверь за спиной скрипит, впуская сквозняк. Чэн оборачивается через плечо, смотрит на мальчишку, мнущегося — застывшего — в дверном проеме. Выглядит он не так плохо, как Чэн ожидал сразу после подворотни. Лицо подтекшее, но заживающее. Позвоночник прямой, руки привычно сжаты в кулаки — сразу с бинтами. Вот так, в дверях спортзала, Рыжий действительно выглядит на семнадцать. — Здорово, — кивает мальчишка, оглядывая спортзал. — Унылое местечко. — Больше предложить ничего не могу. Мальчишка фыркает. Это почти похоже на усмешку. Подходит ближе, становясь под потолочную лампу, и теплый тусклый свет приятно целует края пластыря на его скуле и брови. Чэн неосознанно — совершенно — делает глубокий вдох, словно стараясь вспомнить этот запах. Ветер, соль, кровь. Природа. Но мальчишка стоит слишком далеко. Пока что. — Скажи сразу, — выдыхает Рыжий. — Сколько мне придется тут с тобой шароебиться, прежде чем ты выпустишь меня на Арену? — Пока я не увижу хотя бы минимальные результаты. — А если ты хреновый учитель? — снова фыркает и клонит голову. Абсолютно по-мальчишечьи. В ушах у Чэна на секунду громко шумит. — Хочешь проверить? — коротко вздергивает бровь. Рыжий скалится, становится напротив сразу в стойку. Его тело на фоне собственного кажется Чэну чересчур хрупким, но это обманчиво. В клетке Арены нельзя доверять облику — все вокруг должны стать безликими, бестелесными. Легко обмануться мягкими чертами лица Ксинга и пропустить безупречный удар. Легко представить, что Рыжий неопасен. Рыжий опасен. Во многих смыслах этого слова. — Ну, — дергает головой Рыжий. — Начинай свою лекцию. Мальчишка начинает двигаться, обходя Чэна сбоку, и тот зеркалит его движения — они медленно двигаются по практически идеальному кругу, не разрывая хлесткого зрительного контакта. Периферией зрения Чэн пытается ухватить любое потенциальное движение. Он не делает ставок на вменямость мальчишки — не удивится, если тот вдруг бросится без предупреждений и восклицательных знаков. Чэн начинает: — Во-первых, ты привык ждать, когда противник ударит первым, — и делает выпад вперед, замахиваясь. Бьет несильно — пока что. Удар выходит четким и ровным, точно левую — наиболее неповрежденную — скулу Рыжего, и тот широко раскрывает глаза, отшатывается, поднимая предплечья к лицу. Теория всегда должна идти нога в ногу с практикой, а практика должна откликаться болью, иначе в ней нет никакого смысла. Мальчишка шипит, прикладывает кисть тыльной стороной к щеке. — Бля, ебанулся? — рыкает. — А ждать не надо, — продолжает Чэн. — Надо бить первым. Чем раньше ты ударишь, тем… Полсекунды — заметить, еще столько же — согнуть корпус, ныряя мальчишке под выставленную вперед руку, прямо под импульсом удара. Краем зрения словить его злобный сощуренный взгляд, не успевающий за движениями Чэна, не фиксирующий идеально выверенную подсечку. Мальчишка теряет равновесие, заваливается на спину. Лицо его, покрасневшее в районе скул, кривится от удара позвоночником, и Чэн дает ему фору подняться, специально останавливаясь. Рыжий отряхивает голову коротко и быстро, как собака, и вскакивает обратно на ноги одним рваным движением. Фора заканчивается — Чэн подается вперед, замахивается. Один удар неприятно впечатывается в блокирующие предплечья Рыжего, второй — красиво прямо в ребра. Шипение Рыжего разрезает плотный воздух спортзала. — Во-вторых, — продолжает Чэн, отходя на шаг назад, — ты привык блокировать удар, хотя твой рост и телосложение позволяют тебе хорошо уворачиваться. При блоке ты остаешься на месте и даешь возможность ударить снова. Прямо как сейчас. Уворот же позволяет не только этого избежать, но и дезориентирует соперника. Чэн практически слышит треск плотно сжатых челюстей, когда мальчишка подается вбок и замахивается ногой — целится настолько высоко в область корпуса, что это практически смешно. Чэн, перехватывая его ногу за икру и дергая в сторону, задается вопросом, осознанно ли мальчишка допускает такие ошибки новичка — или, может быть, дело в самом Чэне. В том, что он Рыжего дезориентирует сам по себе. Снова хруст столкновения позвоночника и пола — вкусный и громкий. — Блять, — рычит Рыжий, и на этот раз ему требуется чуть больше времени на подняться. — В-третьих, твой рост не позволяет тебе наносить удары ногами по корпусу. Тебя легко перехватить. Прямо как сейчас. В твоем случае бить необходимо в область бедер или коленей. — Знаешь ли, — шипит Рыжий, утирая рот ладонью, — в Арене таких сраных мутантов, как ты, нет. А мой рост, блять, нормальный. — В-четвертых, — удар в скулу. На этот раз — правую. — Сука, — рычит Рыжий, отшатываясь и отходя на пару шагов назад. — Расскажи мне, что сейчас произошло. — Иди ты… — То, о чем я говорил. Ты опять сосредоточился не на сопернике, а на своей злости на него. Прямо сейчас она не позволила тебе сфокусироваться и предугадать удар, от которого легко можно было увернуться. Рыжий набирает полную грудь воздуха и сглатывает. Чэн следит за ровным и мягким движением его кадыка — это красиво. И следующие несколько минут рваного танца, поломанной неравной драки — тоже красиво. Мальчишка прекрасно понимает, что у него нет шансов, но все равно нападает, старается уворачиваться от встречных. Сжимает зубы, ломает брови. Его сощуренные глаза — это красиво. В какой-то момент атаки мальчишки становятся бесконтрольными и смазанными, практически собачьими, и Чэну приходится потерять контроль над временем, чтобы успевать реагировать на выпады и замахи. Он внезапно понимает, чем Рыжий берет. Что позволяет ему так или иначе выныривать и побеждать. Драка с мальчишкой похожа на хаос. Он не старается выматывать намеренно, но все равно делает именно это совершенно неосознанно. Идет вперед, как танк, ведомый агрессией за короткий металлический поводок, и рядом с ним действительно легко потеряться и пропустить особо меткий, особо точный. В драке с мальчишкой быстро устаешь. Во всех смыслах. Это тяжело — впитывать его злость и дикость. Чэн уворачивается от очередного косого удара, замечая его периферией зрения и не сводя глаз с лица Рыжего. Безупречно видит момент, абсолютный тайминг, когда брови мальчишки ломаются сильнее, дергается верхняя губа, ездит нижняя челюсть. Еще минута — и он взорвется, забрызгает все вокруг себя собственной кровью, и Чэн не сможет это остановить. — Успокойся, — говорит он ему, отбивая еще удар предплечьем. — Отъебись, — рычит в ответ Рыжий, снова замахиваясь. Чэн перехватывает его предплечье, сцепляет пальцы где-то в районе кисти, тянет вверх и на себя, и они вдруг оказываются критически близко. Приходится склонить голову, чтобы смотреть Рыжему в лицо. Тот яростно вздергивает подбородок, практически ударяя Чэна по лицу своим лбом, и пытается вырвать руку. Вот так, вплотную, Чэн почти задыхается от запаха ветра. Чистого. Безупречно природного. Безупречного. — Успокойся, Мо. — Отъебись, блять! — и вырывает, потому что Чэн позволяет. Рыжий отскакивает на пару шагов назад, потирая пальцами покрасневшее от давки запястье, и смотрит волком — диким и бесконтрольным, не способным отличить инстинкт от собственного желания. По его лбу и вискам стекают капли пота, одна из которых повисает на надбровной дуге. Это часть его запаха — запаха соли. Безупречного. У Чэна коротко сдавливает внизу живота. — В чем причина? — выдыхает Чэн, глядя ровно в лицо. — В том, о чем тебе нахер знать не надо, — рычит Рыжий, отворачивается. Эти игры начинают надоедать. Здесь, в маленькой тренажерке Арены, пути Рыжего и Ксинга расходятся абсолютно, их больше не связывает ничего. Потому что Ксинг слушался с первого раза. Впитывал все, что ему говорят, и захлебывался своей же агрессией, которую ему не позволяли выплеснуть. Рыжий — не может. Не хочет. Не позволяет себе. Не позволяет взять над собой контроль. Это неприятно, непривычно. Не под контролем. Чэн быстро от этого устает. — Если тебе так нужны деньги, то я выпущу тебя на Арену. Но если ты уедешь оттуда в черном мешке, тебе будет некого винить, кроме себя самого. — Мне, блять, нужны деньги, — скалится Рыжий куда-то в пол. — Всем здесь нужны. Все здесь ради этого, но по разным причинам. В чем твоя причина? — Не твое дело. Рыжий прав. Это действительно не его дело. И его действительно не волнует, зачем все эти мальчишки приходят в Арену и здесь же остаются, если это не касается Ксинга. Чэн и Би в курсе каждого штрафа и всех счетов, на которые Ксинг зарабатывает, никогда не позволяя помочь себе просто деньгами, напрямую, хотя они могут. Ксинг доверяет, говорит сам, из него не нужно клещами вытягивать и докапываться. Рыжий не доверяет, не говорит. Но клещами из него вытащить почему-то хочется. Чэн его не понимает. Он ошибся глубже, чем казалось. Мальчишка только на первый взгляд простой, как камень. Это ошибочное первое впечатление: подростковая агрессия, злость, уличная шваль. Но Рыжий сам глубже, чем это, и находится тоже на какой-то непомерной глубине. Зашит внутрь себя, как в смирительную рубашку, завязанную на узлы, и это непривычно, и это раздражает, и это не получается контролировать. А контроль — самое важное в жизни. Самое ценное. — Как там, — хрипит мальчишка, виновато глядя в пол, — Ксинг? — Ему доставалось куда больше. — Бля, — сжимает переносицу пальцами. — Я не хотел его так. Просто… навалилось. — Я понимаю. Резкий смешок, похожий на собачий рык, неприятно звучит в ушах: — Ты понимаешь? — смотрит Рыжий прямо в глаза. — Че, хочешь сказать, жизнь у тебя не в шоколаде? Это внезапно больнее, чем должно быть, и Чэн не может сдержать расширяющиеся от удивления глаза. Пытается вывернуться внутрь себя, посмотреть, пощупать, узнать — почему внезапно это бьет так больно. Эта простая фраза, брошенная от злости, обиды, детская и глупая. Рожденная для того, чтобы зацепить — и почему-то действительно цепляющая. Они все так думают, просто никто не решается спросить напрямую — боятся, в отличие от этого мальчишки. Они все, каждый, до единого считают, что у них с Би жизнь действительно в шоколаде, не видя за границей Амфитеатра и черными перчатками всю кровь на руках. Не зная, какими силами строилась Арена, чего стоила конкуренция, на что приходится идти, чтобы ее покрывать. И это нормально. Чэну искренне наплевать, что о нем думают. Но Рыжий говорит в лицо, выплевывая слова таким тоном, будто презирает, и это откликается. Почему-то громко откликается внутри. Возможно, потому что это говорит Рыжий. Чэн вспоминает про отца, который имеет над ним полный контроль. Про бесконтрольного Тяня. Пытается вспомнить его голос — и не получается. Про Лео, который ждет его в квартире — одной из, пустой и бессмысленной. Ему нужно выпить и успокоиться, пока он не разбил мальчишке лицо. — Можешь выходить через неделю, — говорит Чэн, разматывая бинты с ладоней. Краем глаза видит, как Рыжий стопорится, неопределенно ведет головой. Его глаза сначала расширяются, потом сужаются в каком-то коротком приступе то ли паники, то ли смущения, и Чэн отворачивается, чтобы не видеть его вообще. Би прав. Чуйка в этот раз не подвела. Они с Ксингом не одно и то же. И Чэн действительно ведет — и чувствует — себя странно. — Эй, — кидает мальчишка в спину. — Стой. Че я не так сказал? — Я просто не собираюсь заставлять тебя учиться, пока ты этого сам не захочешь, — спокойно отвечает Чэн, направляясь к двери. Слышит спиной, как мальчишка тяжело выдыхает, выпуская воздух через рот. Свой собственный выдох выходит еще тяжелее.

*

— Твою мать, — выдыхает Рыжий в пустоту и нагретый воздух раздевалки. Все же шло по плану. Он извинился, каким-то хером даже смог заслужить — спасибо, еб твою мать — билет на бесплатные спарринг-уроки от самого Хэ-чтоб-тебя-реально-волки-ебали-Чэна. Взял себе вечерних напополам с ночными смен-подработок на складе, чтобы днем на эти тренировки успевать. И все шло по плану. Все было нормально даже на первых ударах, которые прилетели в молоко, пока знакомый рубильник в голове опять не переклинило. Твою мать. Ебаный рот. Это просто какой-то абсурд. Чэн, который хочет — или хотел — его тренировать. Чэн, который говорит, что до этого они с Би тренировали Ксинга. Ксинг, которого он отпиздил до кровавых слюней. Рыжий чувствует себя не на своем месте настолько, что острые углы ситуации практически на физическом уровне впиваются в кожу. Он понятия не имеет, с чего вдруг эти двое — или только Чэн — решили, что он стоит вложенных сил. Ксинг — это Ксинг. Гребаная звездочка Арены с лицом пятнадцатилетнего пидора. Основа, фундамент. А он… он Рыжий. Щенок. Никто. Рыжий больно потирает пальцами переносицу, как будто пытаясь достать до мозга, потыкать в него, заставить снова нормально работать. Нихрена не получается. И этот… этот, блять, уебок. В этой его блядской черной футболке. С блядскими черными бинтами на руках. И как от него блядски пахнет вишневой костью. Чэн выглядит во время боя — пусть и тренировочного — как волк, готовый сомкнуть пасть на глотке ягненка. Рыжий себя этим ягненком и чувствует. С ним стремно драться. Не страшно, просто стремно. Потому что подсознание говорит: один хер не выиграешь, не-а, ноль шансов. Чэн не ждет от него выигрыша, просто хочет натаскать, надрессировать, поделиться своим хрен-пойми-откуда-взявшимся опытом, и Рыжий должен быть благодарен. По-хорошему, должен не забирать парочку своих следующих зарплат за бои, а отдать их в конвертике обратно — за репетиторство. Рыжий вроде как действительно благодарен, но ему стремно. Он крутит этот его взгляд по каждой доле мозга, по каждому участку, способному к анализу. Ничего в его лице не меняется, но глаза расширяются — коротко, как от удара. Как будто Рыжий своим «ты меня понимаешь?» бьет куда сильнее, чем способен кулаками или коленями, и это — стремно. Прокручивает долгие секунд десять, в течение которых Чэн молча на него смотрит, цементируя взгляд, пустой и нечитаемый. Рыжий понимает, что сказал какую-то херню. Полную. Сраную. Он не то чтобы хотел, вообще не задумывался. Это даже не было адресовано конкретно Чэну. Фраза была обезличенной, интонация-вспышка должна была пролететь мимо ушей и глаз, раствориться где-то в пыли. Но она почему-то обратилась в наконечник. Выстрелила в бочину, полоснув по ребрам. И Рыжий крутит, крутит, крутит ее по кругу. Какого хрена я вообще делаю? Он наскоро переодевается в свою одежду, быстро проходит мимо закольцованной клетки Арены, по лестнице вверх, к выходу. Улица встречает его мерзкой моросью, едва ощутимой на лице, и Рыжий сразу цепляется взглядом за фигуру, стоящую под козырьком недалеко от главного входа. Пидорское лицо в кровоподтеках, бинты на шее, растрепанные светлые волосы. — Ну привет, гондон, — хмыкает ему Ксинг, глядя в глаза. Ну пиздец, думает Рыжий. Ему не хочется с ним сейчас разговаривать, но возможность идеальная, на блюдечке с голубой каемочкой, и упускать ее нельзя. Ему нужно перед ним извиниться, чтобы наконец заткнуть собственный мозг, который постоянно забрасывает на поверхность сознания те кровавые хрипы, которые слабо вырывались из его рта с каждым яростным ударом. — Слушай, — выдыхает Рыжий, подходя ближе, становясь сбоку. — Я… — Ты гондон, — снова кивает Ксинг. — Я, бля, в курсе, — рыкает Рыжий, глядя перед собой. Морось потихоньку превращается в дождь, заглушая шум улицы, и они стоят под козырьком, приваливаясь спинами к стене. Рыжий ждет удара в любую возможную секунду, потому что сам бы наверняка ударил. Но Ксинг просто устало смотрит вперед, поджимая губы, и почему-то его не бьет. Или просто ждет, когда Рыжий совсем потеряет бдительность. — Сильно эти придурки тебя приложили, — кивает Ксинг на лицо Рыжего. — Эти придурки — твои друзья, — фыркает Рыжий, и тот даже усмехается. — Не, упаси господь. Они просто всегда на меня ставят, потому что думают, что я обязан всегда побеждать. А еще им нужен был повод, чтобы дать тебе по заднице, потому что ты их бесишь. Повод, собственно, достаточно веский. Рыжий коротко ежится то ли от холода, то ли от этого разговора, и немного откидывает голову. Затылок приятно холодит стена здания Пантеры, а периферическое зрение цепляет лицо Ксинга. Он действительно выглядит как пидорская принцесса, выдает только взгляд, шрамы и слом бровей. — Извини, короче, — говорит Рыжий. — Я не хотел. Башню сорвало. — Все норм, — отмахивается. — Меня тут однажды так приложили, что ты, считай, погладил. — Куришь? — кивает Рыжий, доставая пачку из бокового кармана рюкзака. — Не, Би выбешивается. Рыжего передергивает от одного имени. — Он тебе че, батек какой-то? — хмуро спрашивает, подкуривая. — Нет, но у него инстинкт курицы-наседки, который он отрицает. — Ты у них что, что-то вроде протеже? Ксинг как-то нечитаемо морщится и медлит с ответом, глядя перед собой. Рыжий не из фанатиков, его никогда не интересовали бои как субкультура. Абсолютно насрать, кто где лидер, кто фаворит, а кто легенда, наплевать. Но в контексте Арены — и, значит, за ее пределами — Ксинг что-то вроде золотого мальчика. Мальчик-обманка. Какой-то чудик с лицом пятнадцатилетней девочки, способный извести, а потом и вынести взрослого мужика. — Не знаю, — наконец отвечает. — Они… ну, больше, чем просто начальство. Они мне помогли, как только я пришел, и без них я бы уже наверняка сдох где-нибудь на других боях. — Ты че тут вообще? — спрашивает Рыжий, катая по языку сигаретный дым. — Как и все, — жмет плечами. — Деньги. У меня четыре сестры. — Нихуя себе, — почти давится Рыжий. — Четыре? — Ага. Я самый старший. Одной недавно исполнилось девятнадцать, а остальные три мелкие. Самой младшей девять. Мне нужно их одевать и кормить. — А родители че? Рыжий знает, что переходит черту, ступает своими неокрепшими ногами куда не позволено. Но Ксинг не выглядит так, словно готов за пару секунд завернуться в металлический панцирь. Почему-то кажется, что он ответит, что он не боится ответа, в отличие от самого Рыжего. Это в какой-то мере даже восхищает. Четыре сестры, блять. Девять лет младшей. Рыжий задумывается, что Би и Чэн наверняка об этом знают. Наверняка решили помочь из-за этого. Натренировать, натаскать, не позволить подохнуть где-то в клетке других боев. Может, не настолько они и хреновые люди — наверняка там, за грудиной, у каждого есть по сердцу. Только это все еще не ответ на самый главный вопрос. Потому у Ксинга — четыре сестры, и это повод, а про Рыжего они нихрена не знают. — Мамку тоже иногда нужно одевать и кормить, когда в запое, — невесело фыркает Ксинг. — А батя? — осторожно спрашивает Рыжий. — А с бати это все и началось. В груди что-то мелко дергается, и Рыжий удерживает себя, чтобы не потереть солнечное костяшками пальцев. Вот что, значит, их с Ксингом объединяет. Как будто все проблемы в мире из-за херовых отцов — и маньяки, и воры, и подпольные бойцы. Папа Рыжего не хреновый человек, просто совершил хреновый поступок. Рыжий до сих пор помнит, как страшно было вслушиваться в их с мамой ссоры по поводу какого-то левого финансирования ресторана. Как она пыталась, искренне пыталась его переубедить, а он почему-то так и не переубедился. И это вылезло боком. Сцепило на этом боку пальцы, вырывая вместе с мясом и ребрами. И она — разбитая, расклеенная — винит себя все время, от, и до, и после. Считает, что не справилась. Они оба отвечают за его ошибку. — Понимаю, — бросает Рыжий, снова затягиваясь. — Тоже хреновый батя? — Вроде того. — Знаешь, — вдруг усмехается Ксинг. — Ты мне меня напоминаешь. Когда я пришел, тоже был таким озлобленным. Мелким. На меня все ставили чисто интереса ради, чтобы посмотреть, как выживет зверушка. Как и на тебя сейчас ставят. Рыжий морщится, проводит языком по внутренней стороне зубов. Он никогда не смотрит, сколько на него поставило, хотя в окошке приема ставок есть огроменное табло. Ему интересно, но это собьет с пути. Поставят много — расслабится или, наоборот, перестарается. Поставят мало — перенапряжется или, наоборот, забьет. Легче не знать и идти на бой с одним и тем же настроением, потом получив или стандартную плату, или удвоенную, или нихрена. — Пусть ставят, мне как-то похер. — Я к тому, что это очень выгодно. И тебе, и Чэну. Ага, ебаному Чэну. — Не говори про него, — морщится Рыжий, сам не понимая, зачем это вбрасывает. — Что ты с ним уже не поделил? — Не знаю, — неопределенно ведет плечами. — Наверное, все. — Чэн просто своеобразный, но он неплохой человек. — Ага, — фыркает Рыжий. — Че с ним не так вообще? — Ошибка новичка — думать, что у здешних батьков жизнь легкая. Они много говна нахлебались. Особенно Чэн. Рыжий отстраненно кивает, сглатывая слюну со вкусом курева. Да, вряд ли у Чэна жизнь как в сказке. Арена не за день строилась, не за месяц завоевывала свой авторитет. Не за один год стала лучшей. Рыжий слабо представляет, как выглядит жизнь за пределами сетки, ставок и звуков ударов, но вряд ли там происходит что-то хорошее. — Ну так и что с ним? — переспрашивает он, косо глядя на Ксинга. Тот задерживает выдох, как будто решает, можно ли Рыжему верить. Сам Рыжий бы не стал. Но Ксинг все-таки говорит: — Ты не представляешь, сколько он пашет, потому что его отцу так надо. Тут же не одна Арена и Пантера. Тут сеть казино и ресторанов, еще парочка таких же Арен в других городах. С семьей отношения дерьмо. С братом. Это кажется, что такие, как Чэн и Би, ни от кого не зависят. Он… — Ксинг осекается, глядя в землю. — Он всегда меняется, когда речь заходит о брате. Такие люди всегда одиноки. Рыжий сглатывает, пытаясь переварить его слова. Образ Чэна с ними никак не хочет состыковываться, они просто друг другу не подходят. Сложно представить, что за этим цельнометаллическим щитом, бронебойным и пуленепробиваемым, скрывается такой же человек, как и он сам. Потому что у Рыжего все на морде написано — каждая эмоция, любой из тысячи оттенков боли. У Чэна лицо просто усталое. И красивое, добавляет внутренний голос, и Рыжий почти давится дымом. — А что с братом? — спрашивает Рыжий, глотая рваный выдох. — Когда-нибудь наберешься смелости и спросишь сам, — хмыкает Ксинг. Дождь за пределами козырька начинает долбиться об асфальт с утроенной силой, образуя на лужах мелькающие пузыри. Твою мать. И ведь Мэйли утром говорила, что передают дождь, почти всучила ему в руки зонтик. А он не взял, потому что… почему-то. Всю жизнь так — почему-то, хрен-пойми-зачем. — Они… — откашливается Рыжий. — Он предложил мне тренироваться с ним. Ксинг резковато оборачивается, вскидывая брови. — Да? — Ага, — кивает Рыжий. — Это какой-то хуевый знак? — Смотря с какой стороны посмотреть. Я просто удивлен. — Почему? Ксинг мягко прикусывает нижнюю губу, щуря глаза в толстую пелену ливня. Рыжий всматривается в грубую корку на рассеченной скуле, в серые бинты под челюстью. Он не помнит, как — или как именно — сумел поранить ему шею. Может, там просто синяк, а может — полоска рассеченной кожи от особо яростного удара. Внезапное ощущение, что он должен получить сейчас от Ксинга пизды, снова возвращается одной поглощающей волной. — Это значит, что он увидел в тебе что-то важное, — говорит Ксинг и смотрит в глаза. — А это значит, он еблан. Ксинг вдруг смеется — громко, в голос, запрокидывая голову, и Рыжий смотрит на него непроизвольно расширившимися глазами. Это выглядит восхитительно естественно и неестественно одновременно — широкая улыбка на разбитом, едва зажившем лице. Рыжий не замечает, как сам криво улыбается, пряча эту ухмылку за сигаретой. — Будь здесь Би, ты бы уже мордой в пол лежал, — рвано от смеха говорит Ксинг. — Боже упаси. Рыжему вдруг становится легче — несильно, но ощутимо, словно разжимается что-то в грудной клетке. Они оба сейчас выглядят как куски говна с разбитыми мордами и слоями синяков под одеждой, но здесь, под козырьком, окруженные стеной из дождя, становится легко и приятно. Ксинг, черт возьми, приятный. И действительно не собирается его бить. — Ты это, — тихо говорит Ксинг. — Прости за херню, что я тебе тогда сказал. — Забей, — отмахивается Рыжий. — Нет, правда. Я иногда несу всякую чушь, а потом жалею. — Ага, — кивает. — Я тоже, так что квиты. Все норм. — Когда твой следующий бой? — Хер знает. Через неделю, наверное. — Думаю, Чэн поставит тебя с Джонни. А я поставлю на тебя. — Серьезно? — хмурится Рыжий, искоса заглядывая ему в лицо. — Ага. Но сильно не зазнавайся. Это просто потому, что Джонни — говенный боец. Рыжий фыркает, отворачивается. Смотрит на разбивающиеся об асфальт капли. Возможно, ему стоит позволить Чэну сделать с собой то же самое, что они сделали с Ксингом. Потому что на данный момент он не может самостоятельно засмеяться так, как Ксинг. Но это, наверное, можно исправить, если позволить себе помочь.

~

Спустя неделю с ним связывается Би и действительно ставит ему бой с Джонни. На следующий день Рыжий выносит Джонни на седьмой, не давая передышек, изо всех сил стараясь мимикрировать под Ксинга, воруя его тактику изматывания. Это оказывается приятно, это внезапно работает. Джонни шипит сквозь зубы, когда все-таки падает, сжимается на полу в комок, пытаясь рефлекторно защитить голову, но Рыжий тут же останавливается, оглушенный звуком ревущей толпы за пределами сетки. Сильно прилетело пару раз по корпусу, но ни разу по лицу, и это уже победа. Бой был несложным, хоть Джонни не настолько говенный, как говорит Ксинг, но Рыжий все равно чувствует короткую тягучую гордость за самого себя — сумел сдержаться, сумел вытянуть контроль над ситуацией, сумел не взорваться в фейерверк из мяса и крови посреди клетки Арены. Это приятно. Рыжий поднимает взгляд вверх, на Амфитеатр. Встречается с ним взглядом. Вряд ли Чэн с такого расстояния видит, как тяжело Рыжий сглатывает, но взгляд ловит безошибочно, устанавливая кривой и неудобный зрительный контакт. Внутри у Рыжего что-то дергается в ярком спазме — наверное, это от удара. Может, кишки встают на место. Но потом Чэн коротко кивает, и спазм повторяется, сильнее и ярче. Рыжий сглатывает еще раз. Уводит взгляд. Выходит за пределы сетки. Больше его за этот вечер не видит, но спазм почему-то повторяется даже по дороге домой.