Латай меня на бой, лакай ты мою кровь

— Одни. Ебаные. Педофилы. Чэн коротко закатывает глаза, чуть откидывая голову на спинку кожаного кресла, и стены кабинета Пантеры начинают давить на лобные доли, шепчут что-то в уши. Цифры на сметах в его руках расплываются и упорно не хотят анализироваться мозгом. За последние несколько лет огромное количество его работы постепенно делегировалось на третьих лиц — вроде Волка в Клетке. Он может позволить себе напрямую сконцентрироваться на Пантере и Арене, держа остальные объекты под контролем документов и постоянных отчетов. Тем не менее сейчас даже его прямая работа кажется почти невыносимой. После еще одной недели в Шэньчжэне, еще одной лекции от Бэя, тысячи бестолковых слов-извинений и фраз-оправданий от Волка ему меньше всего хочется находиться в Арене. Вчера, забирая Лео от Ксинга, Чэн даже думает остаться дома, проспать весь день, но за последние две недели он был здесь от силы два дня, поэтому мысль отметается. Би пытался отговорить его не ехать, делегировать на него. Мол, плечо. Мол, устал. Чэн устал. И у него все еще швы на плече. Но ему надо работать. — Ты вообще видел, что по ставкам? — бросает Би, закуривая прямо в кабинете. — Не слежу. — А, то есть я неделю въебываю и тренирую твоего пиздюка, а ты не следишь. — Он не мой пиздюк. — Он именно и только твой пиздюк, — скалится Би, но как-то невесело. Неделя без мальчишки похожа на абстинентный синдром. Хуже быть не может. Чэн находит футболку Рыжего в комнате только вчера утром, когда возвращается из Шэньчжэня, потому что неделю назад пришлось улететь почти сразу после того, как тот, перебинтовав его плечо, ушел. Никаких экстренных обстоятельств, просто Бэю захотелось покапать на мозги и обсудить последующие сценарии действий, если вдруг случай с мальчиком-сиротой повторится, и отказывать ему просто-напросто опасно. Отец всегда говорил: менты — твои лучшие друзья и худшие враги. Чэн всю жизнь балансирует на грани. — К чему ты клонишь? — спрашивает Чэн, искоса глядя на Би. Он и так знает ответ. Узнает еще вчера, когда заходит в тренажерный зал, а мальчишка смотрит на него не волком — волчонком. Выглядит по-детски обиженно и надуто, хоть и изо всех сил пытается это скрыть, поворачиваясь спиной, обрывая зрительный контакт. И потом, когда Ксинг спрашивает про Лео, его пальцы застывают на мышце, которую массировали, а через две секунды начинают тереть слишком сильно и наверняка болезненно. Би вида не подает, но видит и скрывает свое знание очень плохо. — Не знаю, к чему я клоню. Меня это просто напрягает, — Би неопределенно отмахивается. — Нет причин, чтобы напрягаться. — Каждый раз, когда ты так говорил, в меня или стреляли, или разбивали ебучку. Чэн коротко усмехается. Это правда. Но все еще не причина. — Ты ж не говорил ему, что улетал в Шэньчжэнь? — подозрительно щурится Би. — Какие у меня были причины ему об этом рассказывать? — Ксингу же рассказал. — Ты не можешь использовать Ксинга как козырь в каждом разговоре. — Ха, схуяли? — фыркает Би. — Я столько нервов в него вложил, что теперь могу его хоть на хую вертеть. — Вертеть можешь на чем угодно, но ставить как пример в разговоре — нет. — Так рассказал или нет? Чэн не рассказал. Не мог, не собирается до сих пор. Для любого другого бойца эта история — история о мальчике-сироте, которого забивают насмерть — стала бы показательной, подействовала ровно и четко, идеально в цель. Хочешь спровадить кого-то — расскажи ему о смерти. Действует безотказно и безупречно. Но Рыжий бы не ушел. История наверняка бы его испугала, потому что он все еще просто мальчишка, но он бы не ушел. Он бы впитал этот страх, сохранил его под кожей, вдыхал бы его во весь размер легких, запустив закономерную цепь событий. Стал бы ошибаться. Ошибка эта в один момент могла бы стать роковой. Атихифобия ценой жизни. Поэтому ему незачем. Чэн не хочет так с ним поступать. — Нет, — отвечает он. — Это хорошо. Это не хорошо и не плохо. Это просто правильно. Так должно быть.

~

Спустя полчаса — за десять минут до боя — Чэн находит Рыжего в раздевалке, и первые секунд пять они просто смотрят друг на друга. У мальчишки все еще бордовая сечка на губе, глаза широко раскрыты, но линия рта без оскала, без клыков, и выглядит он расслабленным больше, чем стоило бы перед боем. — Ты готов? — спрашивает Чэн, вздергивая подбородок. — А ты че, ставку сделал? — фыркает Рыжий. Тренировки не прошли даром — подействовали даже больше, чем Чэн ожидал, и он мысленно напоминает себе похвалить Би за хорошую работу. Ригидность трансформируется и уменьшается, и мальчишка смотрит и выглядит так, будто не собирается вгрызаться зубами в кадык. Это — прогресс, развитие. Чэну теперь не хочется называть это дрессировкой. — Это моя Арена. Я не делаю ставок. — Зря, — ведет Рыжий плечом. — Я в себе ебанически уверен. — Не зазнавайся. Рыжий морщит нос в непривычной эмоции. Чэну хочется изучить ее со всех сторон. — Я не проебусь, сэр, не ссыте. Чэн не верит. Он знает, что так и будет.

~

Масштаб трагедии становится кристально ясным примерно на середине боя. Ему спокойно в самом начале, когда они оба — Рыжий и Пламя — скорее разогреваются, чем на самом деле дерутся, хотя толпа за стеной сетки орет невероятно громко. Оказываются на равных, дышат друг другу в затылки, в лица, в разгоряченную жарой Арены кожу. Каждый из них уворачивается четкими выверенными движениеми, и Пламя сегодня собран до невероятного. Даже Би говорит, что давно его таким не видел. После четверти, когда Рыжему удается попасть по скуле, когда кровь из сечки затекает Пламя на потную горячую шею, Чэн все еще абсолютно спокоен. Он даже начинает скучать. Бой буксует и разгоняется медленно, потому что оба себя контролируют и просчитывают ходы наперед, и это выгодно ровно настолько же, насколько неинтересно. Интерес самого Чэна — дело десятое. Он пристально следит за тем, как орет толпа. А потом случается середина. Момент, когда Пламя порывается вперед, замахивается движением-обманкой, сразу после ударяя Рыжего по ребрам до практически слышимого с высоты Амфитеатра хруста. Момент, когда Рыжий перестает дышать, а потом жадно глотает воздух раскрытым ртом, совсем как псина, и пытается отскочить вбок, но не успевает, ловя косой удар в районе шеи. Момент, когда у него подкашиваются колени, и тело его кренится вбок, и он сплевывает на пол яркую кляксу крови. И опять не успевает увернуться. Пламя загоняет его в угол, бьет по корпусу остро и сильно, пока Рыжий поднимает руки в голове. В этот момент в животе у Чэна сжимается. Спазм похож на тошноту. И это — действительно трагедия. То, чего он боялся. То, что неизбежно произошло. То, что чувствует Би каждый раз, когда Ксинг выходит на Арену и теряет контроль над ситуацией. Это чувство призвано спасать жизни, поднимать адреналин, заставлять бить или бежать, но оно запретное здесь, в контексте Арены. В контексте Чэна, всей его жизни. В цельнометаллическом контексте его контроля. Это страх. Чэн чувствует страх, когда мальчишка оказывается вжатым в угол. — Блять, да вывернись ты оттуда, пиздюк недоделанный, — шипит Би, сжимая перила. Чэн абсолютно уверен в собственной способности удерживать мимику, поэтому на его лице ничего не меняется. Он просто смотрит, как корпус Рыжего сгибается с каждым ударом, пока Пламя чередует лево и право, не давая ему момента и возможности выбраться из захвата. Брови расслаблены, линия губ тонкая и ровная, совсем не кривится. В лице Чэна ничего не меняется, просто скручивает в левом подреберье. — Клянусь, я его добью потом, если он сейчас не вывезет, — шипение Би похоже на рык. И в этот момент Рыжий действительно выныривает из-под Пламя, используя момент между замахом и ударом, проскальзывая под рукой и отскакивая на шаг назад. Не ждет, пока Пламя оклемается и осознает произошедшее — бьет сбоку, целясь в лицо, а потом, когда тот поднимает руки на защиту головы, по корпусу. Они практически меняются местами, и Пламя не успевает среагировать, сориентироваться, кровь из свежей сечки на брови наверняка застилает ему зрение. — Да, вот так, малой, — хмыкает Би. — Практически горжусь, знаешь. — Да, — кивает Чэн. — Ты проделал хорошую работу. — А то ж. Чэн выдыхает, когда Рыжий снова ухватывает контроль — над собой, ситуацией, движениями, над Пламя. Это момент, где Чэн понимает, в чью пользу будет выигран бой. Достает из кармана портсигар, немного ведя им в сторону Би, и, когда тот кивает, уходит сразу в кабинет Пантеры, где из-за раскрытого окна становится невообразимо холодно. Чувство страха полностью замолкает, но Чэн знает, что оно выползет снова. А потом снова, и снова, и снова. Однажды оправдается. И по кругу. Это как дебют шизофрении. Фриссон каждый раз, когда он вспоминает лицо мальчишки. Начало конца. Промежутки между боями — лишь недолгие интермиссии. Би заходит в кабинет спустя минут пять, предварительно стуча в дверь, но не дожидаясь подтверждения. Становится рядом, подкуривая собственную сигарету, пепел которой сносит небольшим течением ветра из открытого окна. Чэн знает, о чем будет разговор, может угадать практически каждую фразу. Он умеет контролировать лицо, но Би чувствует. Би всегда его чувствует. — Выиграл, — говорит тот, слегка поворачивая голову в его сторону. — Я знаю. Молчание в семь тянущихся секунд. Тоже часть плана. — Что происходит, Чэн? — наконец выдыхает Би, и голос его становится злее. — Ничего не происходит. — Не надо. Мы слишком давно знакомы. У тебя на лице все написано. Чэн практически усмехается. В этом — все их отношения. Он безоружен перед Би, как младенец перед голодным волком. — И что пишут? — Что ты за него волновался. Он хмыкает в ответ, зная, что отрицать бесполезно. До сих пор непонятно, как Би удается чисто на уровне внутренностей определять эмоции на его лице. Он единственный из всех, кто владеет этим навыком, способностью, талантом. Даже Линг ему в этом проиграет. Чэн просто надеется, что разговор не заведет туда, где находится реальный фронт трагедии. — Из этого нихрена хорошего не выйдет, — качает головой Би. — Ничего и не планируется. — Мы по жизни, знаешь, чаще импровизируем, чем планируем. — Чего ты хочешь, Цю? — поворачивает голову, смотрит в острые скулы. Знает ответ — тот самый, который Би никогда не произнесет. — Чтобы ты не натворил херни, — жмет плечами Би. — Потому что это будет херня лютая. — Может, мне тоже стоило тогда остановить тебя, — выстрелом в упор. Челюсть Би клацает, фильтр сигареты сминается под острием резца. Чэн использует Ксинга только в самых крайних случаях, когда больше ничего не остается. Он действительно козырь в рукаве для них обоих. Показатель, уже совершенная ошибка, которая еще не вышла боком, но на которой нужно было научиться. — Это другое, — рыкает Би. — Контекст другой. — Верно, — отвечает Чэн. — Но волнуешься ты за него так же. — Да, — несколько раз кивает Би. — Я проебался. Сильно. Нихрена уже не сделаешь. Но у тебя есть шанс не повторить эту ошибку. Они оба знают, что ошибка уже повторена. В другом контексте, но при похожих обстоятельствах. Разные условия, но одна сердцевина. Чэн и Би похожи больше, чем хочется, сплетены по шрамам, привязаны швами, кожа к коже. Они оба тянутся к чужому теплу, просто каждый по-своему. Каждый позволяет себе разные вещи и по разным причинам. — Блять, — выдыхает Би. — Тогда тебе не понравится, на что я согласился. — На что ты согласился? — На очередной пиздец. Этот пиздюк на меня весь день щенячьими глазами смотрел. Чэн усмехается, прикрывая глаза. В какой-то момент вся ситуация поразительно становится похожа на сценарий с множеством роялей в кустах и невыгодных для персонажей сюжетных поворотов. Тех, что неминуемо приведут к печальному финалу. Четвертая стена сломана, и неизбежность понимают и персонажи, и зрители. Но, может быть, это просто течение жизни. Может быть, ему просто нужно этому течению следовать.

*

— Что? — глаза у Рыжего больше пяти копеек. — Тимбилдинг, — по-идиотски повторяет Ксинг. — Да ладно тебе, Рыж. Ты в таких особняках никогда в своей жизни не побываешь, если откажешься. Я полдня уламывал Би не для того, чтобы ты сейчас заморозился. Рыжий сглатывает раз четвертый за последние тридцать секунд, искренне заставляя работать желудок, кишечник, мозг, психику или вообще-что-угодно, способное переваривать информацию. Переваривать особо нечего, потому что Ксинг говорит прямо и сухо: им нужно поехать с Би и Чэном в какой-то там их понтовый особняк на выходные. Мол, тимбилдинг. Мол, сплоченность. Мол, особняк реально крутейший, с бассейном. — Ты чего вообще несешь? — фыркает Рыжий, хотя ему несмешно. — Рыж, — качает головой Ксинг. — Там такой бассейн… — Да какой нахрен бассейн? — вспыхивает. — Ты сам слышишь, че предлагаешь? — Слышу, — кивает бесстыдно. — Ладно. Послушай. Если ты еще не понял, то Чэн с Би не берутся тренировать всех. Попытки были, но в конечном итоге только ты и я. И, ну, только я и ты были в квартире Чэна. Хочешь ты этого или нет, ты теперь член семейки. — А ты — просто член, — качает головой Рыжий. — Ты реально хуй. — Рыж, — нетерпеливо дергается Ксинг. — Блин, ну пожалуйста! Я, знаешь… я уже говорил, что Чэн с Би не просто начальство для меня. Они заботятся обо мне. Как-то Би затащил нас всех в бар, а потом он сболтнул, что у Чэна есть особняк, и… — Я никуда не поеду, — отрезает Рыжий и отворачивается к шкафчику раздевалки. Он действительно не верит, что Ксинг всерьез ему это предлагает — поехать с Чэном и Би в ебаный особняк где-то у черта на куличках, чтобы… он даже не знает, что там можно делать. Наверное, плавать в бассейне. Да, конечно, естественно. Не могло быть ни единого шанса, что у долбаного Чэна нет здоровенного особняка где-то в ебенях со своим бассейном под открытым небом. Не удивится, если там есть сраные конюшни. — Помнишь, как ты меня избил? — вдруг холодно спрашивает Ксинг, и Рыжий застывает. — Ты че, блять, манипулировать вздумал? — рычит он на развороте. — Да, — бесстыдный ублюдок. — Ты мне расквасил всю морду, ничего не получив взамен. В итоге я с расквашенной мордой, а с тобой… — Меня въебали в асфальт подворотни из-за этого! — Это было не моим желанием, — скалится. — И вообще, Рыж, ты, по-моему, зажрался. — Зажрался? — выдыхает Рыжий, вздергивая брови. — Ага. Ты мне, значит, разбиваешь морду, я тебя в качестве извинения прошу поехать с нами в невероятно крутой особняк с невероятно крутым бассейном, а ты отказываешься. Ты реально охренел, Рыж. Челюсти Рыжего ездят друг по другу с отвратительным скрипом, который наверняка слышен с любого угла раздевалки. Он абсолютно не контролирует мысли, вбивающиеся гвоздями в голову. Полностью бессилен. Вспоминает понтовый Порш Чэна и огромную плазму. Вспоминает дорогущий виски и идеально мягкие простыни. Бесподобно красивую жизнь, к которой он всегда стремился, но которой у него объективно никогда не будет. Вспоминает… его. Твою мать. Блять. Его, уставшего и обдолбанного. То, как они смотрят — не смотрят — футбол. Вспоминает Лео. Два раза, когда он послал Чэна нахуй. Раз, когда избил Ксинга. — Это что вообще за хрень? — устало буркает он. — Это даже звучит неправильно, чтоб бойцы ездили с начальством в какие-то особняки, словно ебаные эскортницы! — Мы не просто бойцы, Рыж, — твердо говорит Ксинг. — И я очень рад, что ты появился, потому что теперь я не один здесь такой особенный. — Ага, «мама говорила мне, что я особенный». — Это реально так! Блин, ну пожалуйста. Завтра днем нас Би заберет, поедем, отдохнем, ты как раз после боя. Я вскроюсь, если ты не поедешь. — Вскрывайся. — Я напишу в предсмертной записке, что это твоя вина, и оставлю ее у Би на столе. — Блять, — выдыхает Рыжий и прикрывает глаза. Он сам прекрасно понимает, что они не просто бойцы. Что в них вкладывают силы и неправильные, но все-таки эмоции. Что Чэн и Би что-то в них обоих находят, чего Рыжий сам не видит и не понимает, и — справедливости ради — это никак ему не вредит. Это пиздец, это полная чушь, абсолютная дичь, но ничего плохого пока что не произошло. Авторитет у начальства, вспоминает он собственные слова Лысому. Что может быть, блять, еще авторитетнее? — И сколько раз ты там был? — сдается, и Ксинг широко улыбается. — Два раза. — И хули там делать? — буркает Рыжий. — Мы с тобой, бля, пиздюки какие-то. — В этом и суть, Рыж, — лыбится Ксинг. — Мы пиздюки. А там, в особняке, охренеть как много всего интересного для пиздюков. Пока взрослые дяди будут по-взрослому бухать, мы будем развлекаться. — Че там, детский бассейн с шариками? — Лео без поводка, плейстейшн, ви-ар, бассейн, озеро с катером и мотоциклы. Брови Рыжего сами вздергиваются. Господи, думает, я реально пиздюк. Двадцатилетний ебаный пиздюк. — Мотоциклы?

*

Это действительно сраный особняк. Современный и здоровенный настолько, что даже возмутительно. Они едут до него почти полтора часа, во время которых Ксинг не затыкает рот, как бы Би ни угрожал, минуя город, лес, поднимаясь вверх на холм, и от первого взгляда на эту домину у Рыжего неиронично перехватывает дыхание. Такие он видел реально только на картинках. Если крутые тачки можно было встретить в центре города, то в районы, где стоят такие замки, он никогда не позволял себе заходить. — Дом милый дом! — фыркает Ксинг, когда они вылезают из джипа Би. — Не зазнавайся, — кидает тот. — Ты здесь только потому, что заебал меня. — Да, в этом я талантлив. Рыжий практически не вслушивается в их диалог — он заколебался за полтора часа дороги — и просто оглядывает широкое пространство перед особняком. Мощеная дорога ведет в сад, где восхитительно ярко сейчас, в конце апреля, цветут вишневые деревья, а ветер крутит белое месиво лепестков, заворачивая их в смерч. Небо над головой напитанное приближающимся дождем, воздух наэлектризован и тяжело впитывается в легкие. Рыжий глубоко вдыхает, чувствуя себя не на своем месте. Физически заставляет себя вынырнуть, вслушаться в разговор Би и Ксинга. — Блин, — шикает Ксинг, глядя вверх. — Какой шанс, что не польет и мы покатаемся на катере? — Очень надеюсь, что нулевой, — фыркает Би. — Слушайте сюда, пиздюки. Я здесь на выходном, так что собираюсь взять себе пивка, залечь на шезлонге и в рот не ебать, живы вы или нет. Поэтому развлекайте сами себя, копайтесь вдвоем в песочнице и стройте пасочки, но если вдруг что-то сломаете, разобьете, попортите — вам пизда. Все понятно? — Да, — одновременно отвечают Ксинг с Рыжим, синхронно переглядываясь. — Ты, — кивает Би на Ксинга, — в курсе, что тут где, так что за мамочку. — Эй, а как же мотоциклы? — хмурится Ксинг, и Би вздыхает. Прикрывает глаза, поднимает лицо к небу. Молча спрашивает: господи, за что? Рыжему вдруг становится смешно. В самый неподходящий, как и всегда, момент. Когда на тебя орет директор школы, похожий на напыжившегося воробья, и ты краснеешь ярче, чем ядро планеты, стараясь не заржать в голос. Би — действительно нянька. Ксинг как-то рассказывает Рыжему, что тот долго возился с братом Чэна и шайкой его друзей, пока были какие-то мутки, и от этого становится еще смешнее. — Сука, — выдыхает через зубы Би. — Заебали. Вечером покатаю. — Ура! — по-мальчишески подпрыгивает Ксинг, и Рыжий все-таки усмехается. Господи, Ксинг ведь старше его самого. Долбаному придурку двадцать три, двадцать-мать-его-три-года. У долбаного придурка четыре сестры, три из которых несовершеннолетние, мать-алкашка и батя-невидимка. И каждый раз, каждый гребаный раз, когда он ведет себя настолько беззаботно, настолько легко, словно не работает на Арене, не пытается выиграть гонку на выживание под названием жизнь, Рыжему хочется закопать себя в песок. Он не знает, не понимает, в чем его секрет, в чем его сила. Может, в сестрах, может, это природа. Но с Ксингом становится невыносимо легко. Рыжему даже почти не стыдно, что он использует его как батарейку. — А где, — слышит Рыжий свой голос прежде, чем думает, — Чэн? Боже. Ну еб твою мать. Ему хочется дать самому себе пощечину. Хочется еще полтора часа назад, когда они с Ксингом садятся в джип Би, но ему везет, потому что придурок спрашивает первым. Би отмахивается, мол, подтянется. Желание закопаться под землю пересиливает любой здравый смысл, когда Рыжий неосознанно вглядывается в глубину вишневого сада, стараясь разглядеть там знакомое лицо. Его лицо. Его красивое лицо. — Где-то шароебится, — жмет плечами Би. — Наверное, с конями своими. — С конями? — хмурится Рыжий. Да ну нахер. — С конями, — кивает. — Он их больше людей любит, в курсе? Разве что не трахает. Хотя я свечку не держал. — Тут есть, блять, кони? — машинально вертит головой Рыжий. — Они классные, — Ксинг тыкает его локтем под ребра. — Я покажу тебе. — Съебите уже с глаз моих, — рыкает Би, но уходит сам. Рыжий тупо смотрит ему вслед, пока широченная спина не растворяется в глубине лепесткового ветра. Он старается слишком сильно не думать о ситуации: где он, кто он, с кем он. Впервые за долгое время врет — говорит полуправду — Лысому, что будет с Ксингом. Не уточняет место и обстоятельства, потому что не хочет всю оставшуюся отведенную ему жизнь слушать гейские шутки про мальчиков-эскортников. — И че мы собираемся делать? — буркает он в сторону Ксинга. — Предлагаю сначала прогуляться. Тут, знаешь, все как в музее. — Ага, — фыркает. — Сраные королевские сады. Ксинг ведет его через сад, в котором от запаха вишни и весны почти пьяно кружится голова. Придурок делает пару фоток безупречно белых деревьев, скидывая их в чат с сестрами, и у Рыжего от его мягкой улыбки пережимает на уровне трахеи. Он бы тоже хотел сфотографировать этот маленький рай и скинуть маме или Лысому, но самостоятельно до этого решил зашиться внутрь своего маленького мирка. Повесить табличку «не лезь, опасно для жизни» и «осторожно, злая собака». Ему некому что-то фотографировать. Вишневый сад тропинкой уходит вокруг огроменного прямоугольника дома, пространство за которым бескрайнее и идеально зеленое, с квадратиками отдаленных зданий на горизонте. Ксинг говорит, что там гостевой домик, а чуть позади — конюшни. Конюшни, блять. Рыжий мысленно пошутил, когда подумал о них, но жизнь — все еще самый главный юморист. За домом действительно есть бассейн. Он глубже, чем ахуй Рыжего от, собственно, взгляда на него. Вода красиво рябит от порывов ветра, но на улице достаточно тепло, чтобы чуть позже они все-таки смогли поплавать, если не начнется ливень. Не зря же Рыжий, краснея до кончиков ушей, кладет в рюкзак какие-то старые плавки из тех времен, когда они с Лысым пытались в здоровый образ жизни и ходили в местный бассейн. Здорового образа жизни не получилось, зато плавки остались. Вложение в будущее. Когда Ксинга задалбывает играть в экскурсовода, он ведет Рыжего в сам дом, на входе которого стоят какие-то девушки в строгой черно-белой форме, ослепительно улыбаясь и провожая внутрь. Рыжему хочется прикинуться кротом и закопаться под землю — то ли от смущения, то ли от шока, то ли от оглушительного ощущения самозванства. Но Ксинг приветствует девушек с широченной улыбкой, пожимая им руки, и снова становится легче. Господи, спасибо за Ксинга. Дом внутри похож на какой-то сраный дворец модерна. Разветвления коридоров, множество бестолковых комнат, широкая гостиная, в которой настолько много места, что можно ездить на мотоцикле, и Рыжий приоткрывает рот, оглядывая все вокруг. Он представлял, что Чэн охрененно богатый, но не настолько. Потому что это пиздец. В чистом виде. — Ты когда-нибудь пробовал хорроры в ви-ар? — спрашивает. — Не, — буркает Рыжий, отрывая взгляд от высоченных потолков. — Ох, Рыж, — почему-то обреченно. — Сейчас мы будем обсираться.

~

Рыжий действительно почти обсирается. Ему так страшно, что даже стыдно. Спустя минут пятнадцать абсолютной адовыжималки он снимает шлем, едва не роняя его на пол, и отряхивает голову, прикрывая глаза. Во-первых, это блевотина — там реально тошнит. Во-вторых, мудак Ксинг выбирает что-то невъебенно страшное. В-третьих, это невъебенно страшное невъебенно пугает. Даже смешно. Он не боится, когда его избивают трое гопников в подворотне, зато от выпрыгивающей из-за угла старухи едва ли не кричит в голос. — Да ну нахуй, — рыкает Рыжий, пока Ксинг смеется. — Абсолютно согласен, — хрипло от смеха фыркает Ксинг. — Я в первый раз играл с Би. Он стебал меня потом еще год, пока не забыл. — А сам он играл-то? — утирает лоб тыльной стороной ладони. — Играл, — морщится. — Не дернулся ни разу. — Пиздос. Рыжий аккуратно садится на широкий кожаный диван — почти как в квартире у Чэна — рядом с Ксингом, откидывая голову на мягкую спинку. Сердце долбится в хаотичном стаккато. Гребаная старуха. Особняк в игре внешне чем-то похож на тот, где они сейчас находятся, и он задумывается, специально ли Ксинг выбирает именно эту игру. Ночью Рыжему наверняка будут сниться кошмары. Твою мать. Они же реально будут здесь ночевать. Вся его жизнь — это сюр. — Так это, — буркает Рыжий. — Че там с конями-то? — О, они классные. Их четверо. Пепел, Снег, Ветер и Гроза. — Пафосно, — хмыкает Рыжий. — Они чисто как конная семейка. Все от разных родителей, но Снег и Пепел — тупо братья. Очень привязаны друг к другу. Гроза спокойный, но подпускает к себе только Чэна. Не дерется, конечно, но и не погладишь. А Ветер — чудик. Он прям дурноватый, конечно. — Имена у них дебильные. — Но говорящие. Чэн сначала присматривался, а потом уже дал клички. — Какая дотошность, — фыркает Рыжий. — Ага. Блин, нам надо найти его. Я хочу побегать с Лео. Рыжий неопределенно ведет головой. Несмотря на то, что эта сраная игра высосала из него кусочек души, у него по крайней мере все пятнадцать минут не было возможности думать о Чэне. О том, что он здесь — в сраном фамильном особняке, который стоит больше, чем весь родной район Рыжего со всеми домами, машинами, инфраструктурой и жителями. Он ориентируется на Ксинга, словно на маяк. Впитывает, мимикрирует наглым образом. Ксинг много о себе не треплется, но даже кратких выжимок о его жизни достаточно, чтобы понять: там происходила, происходит и, скорее всего, будет происходить полная херня. У него нет настолько больших долгов, как у Рыжего, но есть четыре — не считая матери и самого себя — голодных рта, и это хуже. Это звучит так же дерьмово, как и есть на самом деле. Рыжий борется за две жизни, свою и Юи, а Ксинг — за шесть. В обоих смыслах, на и вне Арены. Но Ксинг здесь. Смеется и улыбается. И Рыжий чувствует, что не имеет права быть слабее. Воздух, когда они снова выходят на улицу, душный и плотный от надвигающегося ливня, и эта весна самая дождливая на его памяти. В ней хочется задохнуться, остановившись на точке посреди бесконечно цветущего сада, но Ксинг тянет его в сторону конюшен, перед этим спрашивая у тех девушек, где Чэн. Трава поля приятно щекочет чуть оголенные щиколотки, и Рыжий сглатывает истерическое желание снять кроссовки, ступить на нее босыми ступнями. Бежать вперед, добежать до дождя. — Эй, пиздюк! — кричит Би с порога гостевого домика, и они оба оборачиваются. Компрометирующе. Блять. — Я рад, что вы оба надрессированы, — фыркает. — Но мне нужен тот, что постарше и потупее. — Что тебе? — кивает в его сторону Ксинг. — Мы идем к лошадкам. — Успеешь ты к своим лошадкам. Шуруй сюда, помощь нужна, если хотите потом покататься. — Да ну блин, — выдыхает Ксинг. — Эй, Рыж, ты иди, я догоню. Он не отстанет. Рыжему хочется возразить, потому что внезапная возможность остаться без Ксинга ощущается как опасность, но он не успевает — тот уже семенит в сторону гостевого домика, за дверьми которого скрывается широкая фигура Би. Сглатывает. Смотрит в сторону конюшен — всего метров десять отсюда, которые кажутся пропастью. Здание из красного дерева с белыми воротами и карнизными свесами, словно напечатанное из любого стереотипного фильма о жизни на ферме, и Рыжий уверен, что это намеренно. Он решает, что просто стоять посреди поля выглядит еще хуже, чем встретиться с Чэном, и поэтому медленно тянется в сторону конюшен. С каждым шагом все крепче чувствует сладкий запах травы и сена. Выдыхает. Шмыгает в приоткрытые ворота тихо, как мышка. Чэн его не замечает, и Рыжий застывает в дверях. Он сразу почему-то чувствует, что это Гроза. Глубокая вороная грива, сквозь пряди которой Чэн нежно проводит пальцами, поглощает в себя свет, проникающий из косых окон на крыше, и глаз лошади не видно не из-за расстояния, а от абсолютного их слияния с ее родным цветом. Горло почему-то пережимает, когда Рыжий обводит взглядом соседние стойла, в которых стоят остальные трое: гнедая, белая и серая. Шумно — чересчур — выдыхает, и Чэн оборачивается. Они молча смотрят друг на друга слишком долго, чтобы это было нормальным. — Когда вы приехали? — спокойно спрашивает Чэн. Его пальцы все еще расчесывают черную гриву, и Рыжему хочется сбежать. — Не знаю, час назад где-то. Мы с Ксингом… поиграть уже успели. — В тот ужастик, где страшная старуха? — хмыкает Чэн. — Не говори, что ты играл, — хмурится Рыжий. — Би однажды заставил. — Испугался? — А ты как думаешь? — его взгляд разрезает лицо. Нет. — А я не думаю, — буркает Рыжий, проходя внутрь. — Ты у нас, значит, конюх? Чэн отводит взгляд обратно к лошади, пальцы его ведут по черной, как бездна, гриве с нежностью, которая закапывает Рыжего в сырую от дождя землю. Это выглядит слишком. Это и есть слишком. И черные волосы Чэна подходят к черному окрасу лошади тоже — слишком. Рыжий подходит ближе, оглядывая эталонно отстроенные конюшни, безупречно чистых и здоровых лошадей, следящих за ним своими черными глубокими глазами. — Вроде того, — коротко кивает. — Ксинг уже рассказал про них? — Ага. Имена — дичь. — Ты просто не знаешь, насколько каждое из них подходит. — Это, — кивает Рыжий на вороного, — Гроза? — Да, — кивает. — Попробуешь угадать всех? Рыжий фыркает, ведя глазами по каждой лошади. — Это не очень сложно. Вот этот, — указывает на белую, — Снег. Вот этот, — на серую, — Пепел. Вот этот, — указывает на гнедую и ненадолго мешкает, — почему-то Ветер. — Почему-то? — клонит голову Чэн, и Рыжий тяжело сглатывает. Думает: ему бы больше подошло Рыжий. Сразу после: заткнись, блять, придурок. — Забей, — отмахивается. — Ты… ты скакать собрался? — Хочешь со мной? Спазм. Сильный, болезненный. Сейчас-то какого хера? Рыжий практически опасливо смотрит в морду Грозы, замечая, что у нее — или него — глаза все-таки видимы. Блестящие, глубже бездны, и нельзя определить, куда именно нацелен взгляд. Почему кажется, что прямо на него, сжимающегося посреди конюшни. — Я не умею, — признается Рыжий. — У меня есть двухместное седло. Я могу повести. В последний раз Рыжий катался на лошади через полгода после того, как отца посадили. Это была отчаянная попытка Юи вернуться в нормальную жизнь — в развлечения, походы в парки и кафетерии. В совместные завтраки, совместные ужины. В поцелуи перед сном точным и мягким касанием губ в центр лба. Та лошадь, которую под узды вел инструктор, была практически такой же белой, как и Снег. Желание вернуться в этот момент практически разрывает глотку. — Бля, — выдыхает Рыжий. — Это звучит пиздец как небезопасно. — Доверься мне. Рыжий думает: сука, что же ты делаешь? — не зная, кому из них двоих адресует этот вопрос. Украдкой смотрит Чэну в глаза. В его расслабленное и спокойное лицо, в котором снова ничего нельзя прочесть, включая опасность или угрозу. Почему-то коротко колотит зубы, как будто от страха или холода, и Рыжий ежится, стараясь смахнуть это чувство. — Мы вдвоем ей хребет не переломаем? — это предпоследняя попытка к бегству. — Лошади сильнее, чем кажутся. — А че с твоим плечом? Не разъебешь по новой? — это последняя. — Со мной все будет в порядке, — и бежать уже некуда. — Если я уебусь, ты мне заплатишь. — Ты считаешь, что это для меня проблема? — хмыкает. Рыжий злобно отмахивается. Да, конечно, вопрос глупейший. Даже здесь, посреди этих конюшен с картинки, не говоря уже про особняк и сраный бассейн. Говорит себе: ты уже здесь. Говорит: ты ехал сюда полтора часа, представь, сколько придется пешком пиздячить назад. Говорит: доверься ему. — На какой поедем? — спрашивает Рыжий, выкапывая себе могилу. — На Пепле, — сразу отвечает Чэн. — Он самый послушный. — Ага, еще бы. Рыжий косо поглядывает, как Чэн выводит Пепла из стойла и надевает на него седло, все еще не в состоянии полноценно оторвать взгляд от глаз Грозы. Они глубже, чем этот дурацкий бассейн, и похожи на черную дыру. Ему вдруг кажется, что их — Грозы и Чэна — глаза похожи. В обоих взглядах он чувствует какую-то тоску. — Пойдем, — говорит Чэн, выводя Пепла из конюшни. Небесное полотно еще темнее, а воздух практически сдавливает легкие. — И… как? — говорит Рыжий, неопределенно обводя Пепла рукой. — Я помогу. Поставь правую ногу на стремя. Рыжий слушается, не контролируя напряжение тела. Его всего сжимает. — Оттолкнись, в верхней точке перекидывая левую. Рыжий слушается, а потом происходит пиздец, когда руки Чэна подхватывают его где-то в районе корпуса, бессовестно сильные и отдающие током под острие ребер. Он сам не понимает, как вдруг оказывается на Пепле. Выныривает из короткого микроинсульта, лишь когда тот громко фыркает, но не успевает одуматься, как Чэн вдруг одним точным движением оказывается рядом, спереди, вплотную. Громко. Рыжему хочется сделать его — присутствие, тело, запах — тише, выкрутив тумблер до щелчка. — Обхвати меня за талию, — говорит Чэн, и Рыжий сглатывает. — Че? — За талию. Как на мотоцикле. Блять. Может, еще не поздно сбежать? Сглотнуть не получается, потому что горло пересыхает практически до треска. Он не знает, что хуже: перспектива упасть с лошади и переломать себе шею или обхватить талию Чэна своими руками. Но бежать действительно некуда. И Рыжий проводит руками по его бокам, практически сцепляя в районе пресса, и мышцы его — нездорово здоровые — кажутся под собственными руками практически каменными. Нос утыкается Чэну куда-то между лопаток, и Рыжий глубоко вдыхает его запах. Путает его с запахом надвигающейся грозы. От спазма в желудке хочется сдохнуть. — Плотно прижми ноги к его корпусу, — говорит Чэн. — И не отпускай меня. И Рыжий не успевает даже задохнуться от этой фразы, когда лошадь срывается с места, скачет вперед — быстро, но плавно, и ему ничего не остается, кроме как повернуть голову, вжаться щекой в спину Чэна, зажмурить глаза от режущих потоков ветра. Он не контролирует хватку и силу своих рук, сжимая чужую талию в болезненном объятии так, словно от этого зависит его жизнь. Возможно, это действительно так. Не знает, сколько времени проходит, когда он все-таки открывает глаза, приподнимая голову. Осознавая, что вокруг нет ни одного здания, абсолютная чистота природы, нетронутой грязью цивилизации, и воздух, воздух — невыносимо много воздуха. Рыжий сжимает хватку еще сильнее, он теперь полностью впечатан в чужую спину, пока Пепел несется вперед, сквозь бесконечное поле, опоясанное где-то вдалеке срезом деревьев. Над головой что-то отчаянно гремит, как будто рушится небо, блестит разрядом, и капли дождя сначала мягкие, почти незаметные, пока не начинают бить по лицу, застилать зрение, и Рыжий машинально вытирает лицо о ткань лонгслива Чэна, прикрывая глаза. Чувствует, как одежда за секунд тридцать становится абсолютно мокрой, как воздух взрывается от электричества. И поднимает глаза на затылок Чэна, с которого на шею стекают капли дождя. Этот момент почему-то похож на свободу. На счастье. На материнский поцелуй в лоб, защищающий от кошмаров. И он поднимает лицо чуть выше, и тычется носом Чэну в основание шеи, и Чэн подается — осознанно или нет — назад к этому прикосновению, словно ластится, и руки сами — честное слово — сжимаются на его талии еще крепче, хотя это вряд ли возможно физически. Рыжий выдыхает рвано и сбито. Он готов поклясться, что по спине Чэна проносится дрожь. Они разворачиваются, скача в обратную сторону, и Рыжий практически не видит окружающего их пространства из-за ливня — долгожданного, предрешенного. Вокруг невыносимо холодно, но рядом с Чэном восхитительно жарко. Рыжий бессознательно думает: Ксинга я использую как батарейку, а его — как батарею. На горизонте показывается смазанная крыша конюшни и острый пик особняка. Пепел останавливается, и они замирают посреди стены дождя. Рыжему необходимо оторваться и отодвинуться. Рыжий не отрывается и не отодвигается. — Ну как? — голос Чэна хриплый и едва слышимый из-за ливня. — Охуенно, — честно выдыхает Рыжий, мажа губами по основанию его шеи.

~

— Лажа, — выдыхает Ксинг, грустно глядя на геймпад в своих руках. — Ты проиграл роботу, придурок, — фыркает Би, салютуя ему банкой пива. Рыжий чувствует дрожь во всем теле, но не от холода. Даже не от страха. Он чувствует себя пустым в парадоксально прекрасном смысле этого слова, будто ливень и ветер вымыли из него и грязь, и мысли, и страх, и он здесь, на черном диване и в сухой сменной одежде, вдруг идеально вписывающийся и на своем месте. Его даже не раздражает нытье Ксинга по поводу дождя, который снова начался к вечеру и без остановки идет уже несколько часов. Его ничего не трогает. Он даже особо не помнит, как проходит оставшийся день. Они с Чэном заводят Пепла в стойло, и Рыжий трусцой бежит обратно в особняк, пока Чэн остается, чтобы привести мокрую лошадь в порядок. Би ноет, что теперь не попьет пива на террасе, а Ксинг — что мотоциклы накрылись. Потом дождь все-таки проходит, и Би, матерясь каждую минуту, катает их на катере по широкому озеру, до которого они идут минут двадцать, утопая в высокой мокрой траве. Должно быть наоборот, но разрезающая скорость катера вдруг кажется лишь симуляцией скорости Пепла. Потом они играют с Би в Мортал Комбат, где Рыжий проигрывает четыре раза подряд, потому что даже не пытается выиграть — и это ощущается нормально. Потом Ксинг ведет его в здоровенный спортзал, где показывает незнакомые Рыжему тренажеры — и это ощущается нормально. Потом, когда темнеет, появляется Чэн, а девушки приносят им всем рис с овощами и курицей на ужин — и это тоже нормально. Сейчас, на широком кожаном диване, ловя фигуру Чэна периферией зрения, Рыжий захлебывается от оглушающей приятной пустоты. Кажется, он надышался ветром. Кажется, он где-то там, посреди площади бескрайнего поля, все-таки задохнулся. Потому что все вокруг ощущается нормальным. И сидящий на другом конце дивана Чэн со стаканом виски в руке, и растекающийся в кресле Би, и бурчащий с пола Ксинг с джойстиком в руках. — На завтра опять дожди передают? — тянет Ксинг, выбирая нового персонажа в Мортал Комбате. — Завтра солнце, — отвечает Чэн, и от его голоса хочется дернуться. — Мне. Нужны. Мотоциклы. — А мне. Нужна. Блять. Пощада, — рычит Би в потолок, и Рыжий усмехается в ребро ладони. Дождь агрессивно долбит по окнам, но здесь, в гостиной, невыносимо уютно — с теплым приглушенным светом, с холодным пивом в руке, с… ним. С ними. Рыжий не пытается обдумать и понять причину, по которой не чувствует себя чужим, просто прикрывает глаза и вслушивается в бой Ксинга против робо-Китаны. Робо-Китана разъебывает Ксинга со счетом три-ноль. Вслушивается в их разговоры с Би. Клацанье лап Лео в коридоре. В дыхание. — Эй, — доносится сбоку голос, и Рыжий все-таки дергается. — Ты засыпаешь. Он действительно засыпает. И сонно смотрит на Чэна, на его аккуратный ровный профиль, острый кончик носа. Это состояние из детства, из поездок к еще живой бабуле в деревню, когда от чистого воздуха моментально клонит в сон. Когда спишь спокойно и всю ночь, без пробуждений и сновидений, а утром будят лучи солнца, лижущего лицо. — Я… — хрипит Рыжий, неопределенно пожимая плечами. — Да. — Тебе показали твою комнату? От вопроса хочется поежиться, но у Рыжего просто нет на это сил. Милая девушка, одна из работниц, проводит его в комнату сразу после первого залпа дождя, и Рыжий при первом взгляде думает, что настолько же сильно отличается особняк от квартиры Чэна. В комнате лаконично стоят кровать с ярко-синим постельным бельем, шкаф с золотистыми ручками, небольшая плазма. Прикроватная тумбочка с красивым торшером. На стенах — картины-абстракции, а шторы с принтом массивных белых цветов. — Да, — кивает он. — Я… пойду тогда. Отрубаюсь. — Спокойной ночи, — кивает ему Чэн, глядя прямо перед собой. — Ой, ты уже уходишь? — дергается Ксинг, глядя на него с пола. — Ага. Тебе тоже, кстати, пора, ты выглядишь как говно. Би усмехается в банку с пивом, и Рыжий чувствует детский укол гордости, как будто его похвалил папин лучший друг. Ксинг действительно выглядит чмошно со своими растрепанными волосами, закрученными на кончиках от влажности, и в растянутой серой футболке — практически такой же, как в квартире у Чэна. — Еще пять минут, па-а-п, — фыркает тот, и Рыжий отмахивается. — Тебя провести? — спрашивает Чэн уже в спину, и Рыжий отрицательно качает головой. Он помнит, где находится его комната. Благо девчонки — или Чэн — додумались расположить его не в самых ебенях этого бесконечного дома. Комната встречает его сквозняком из-за цветастых штор, когда Рыжий хватает из рюкзака свою зубную щетку, плетется в соседнюю дверь ванной. На второй минуте чистки зубов его начинает откровенно отключать, и обратно в комнату Рыжий уже вваливается, словно бухой, падая мордой в мягкую сердцевину подушки. Не знает, через сколько просыпается, но за окном уже безупречный мрак, а дождь все еще отчаянно долбит в поверхность окна. Не знает, почему просыпается — не помнит ни одного сна, ни одного звоночка или шума. А, да. Хочется пить. Охренеть как хочется пить. Пива было всего два, но сушняк — его лучший друг. Рыжий сонно, стараясь двигаться бесшумно, выходит из комнаты, плетется по темному коридору, стараясь не запутаться по дороге в гостиную, и замирает в широком дверном проеме, глядя на кресло. Сначала не понимает, чья это фигура — Чэна, или Би, или какого-то здоровенного воришки. Автоматически тянется к выключателю на стене. — Не включай свет, — говорит Чэн, и Рыжий останавливается. — И говори тихо. — Ты… — голос спросонья хриплый и ломанный. — Сколько времени? — Три часа ночи. — И че ты тут сидишь? — Голова болит. — Голова болит? — фыркает Рыжий. — И поэтому ты сидишь, как маньячина, в гостиной без света в три часа ночи? — Это мигрень, не просто головная боль. Я не могу заснуть. Рыжий хмурится, зная, что во тьме Чэн этого все равно не увидит. Хотя он не уверен — мало ли этот мутант может видеть в темноте, как сраный кот. Медленно проходит вглубь гостиной, слеповато замечая бутылки с водой на столике рядом с диваном. Возьми и уйди, возьми и уйди, возьми уйди. Вместо этого он берет и садится на диван напротив Чэна. Отсюда его видно лучше, и Рыжий надеется, что его лицо настолько бледное из-за отсутствия освещения, не считая ночного света из широких окон, а не от боли. Голова Чэна откинута на спинку кресла, глаза прикрыты, а пальцы правой руки сильно сжимают подлокотник. Это почему-то выглядит хуже, чем когда в его плече был сраный нож. — Часто у тебя это? — неопределенно кивает на него Рыжий. — В последнее время чаще. — Это типа… кластерные, или как их там? У них с Лысым был одноклассник, который каждый год выпадал из учебы и жизни примерно на две недели. Никто не знал причины, и всех это невыносимо бесило — мол, какого хрена мы тут учимся, а он регулярно где-то херней страдает. Учитель однажды сказал, что у парнишки кластерные головные боли — что-то вроде приступов, от которых можно вздернуться и которые долбят в определенный период времени. Рыжий до сих пор не может представить боль, от которой хочется сдохнуть. Для него она точно не физическая. — Нет, — отвечает Чэн. — Просто мигрени с аурами. — С чем? — хмурится. — Это период перед мигренью. Неврологические нарушения. У большинства людей аура проявляется зигзагообразной вспышкой, застилающей зрение, после которой начинается боль. Иногда — слуховыми галлюцинациями, вкусовыми и обонятельными изменениями. Иногда — тактильными нарушениями. — И что у тебя? — осторожно спрашивает Рыжий, всматриваясь в его лицо. — Парестезия. Покалывания в теле и онемение. — И… ты типа сейчас, не знаю, руку не чувствуешь? — Уже чувствую. Аура прошла. Началась боль. — И когда закончится? — Когда мне удастся заснуть. — А таблетки? Чэн выдерживает паузу, кажется, задерживает дыхание. Говорит тихо и сухо: — Не помогают. Рыжий нервно сглатывает горькое ощущение неопределенной тревоги. Он искренне не представляет, что это. С любой его головной болью справится парацетамол в самых смешных дозах, много думать и страдать не надо. Вспоминает, как тот их одноклассник приходит спустя две или три недели — бледный, как сука, и выжатый хуже любого лимона или половой тряпки. И пробоина размером с черную дыру в безупречном образе Чэна — стойкого до основания тройничного нерва, неприкасаемого. Не чувствующего, кажется, боли. — Ты поэтому в очках ходишь иногда? — тихо спрашивает Рыжий. — Светобоязнь из-за этого? — Да. На следующий день. — Из-за чего эта срань вообще? — Много из-за чего. Ты почему не спишь? — Пить, — салютует бутылкой в руке, — захотел. — Тебе лучше поспать. Ксинг тебя завтра замучает. Рыжий коротко фыркает. Ему действительно хочется спать, снова нырнуть в эту беззаботную тьму собственного сознания — нет ни сновидений, ни шумов, ни мыслей. Он весь день дышал этим чистым грозовым воздухом, чтобы в итоге получить это в награду. Но ему не хочется уходить, и причин слишком много, чтобы пытаться откопать одну. — Я… — хрипит Рыжий, откашливаясь. — Я могу посидеть здесь. Ну. Если ты хочешь. Чтобы было менее маньячно, потому это реально крипотень, когда ты тут один в темноте. Как в этой сраной хоррор-игре. Ему кажется, что Чэн коротко улыбается, но, наверное, это просто отпечаток тьмы на его лице. — Спасибо, — отвечает он, и это звучит оглушающе искренне. Рыжий откидывает голову на спину дивана, устраивается так, чтобы смотреть в окно, дребезжащее от порывов ветра и сердцебиения дождя. Замолкает, прикрывает глаза, и тишина между ними плотная, но не вязкая. В ней легко молчать. Вслушивается в неровное дыхание Чэна, которое иногда особо сильно заходится короткими рывками. Пару раз слышит, как ездят его челюсти. Три раза — как скрипит под сжимающимися пальцами кожа кресла. Ему нечего Чэну предложить, кроме молчания. Но тот, кажется, больше ничего и не хочет, ничего, кроме тишины, не ждет. Рыжий дает — без остатка и без звука, без выдоха и без голоса. И засыпает, путая ритм дождя с его дыханием.